Искры

      Единственная мысль у Паши сейчас — как же позорно он струсил, и насколько ему неловко и стыдно, что купленная именно для него игрушка — а зная Фому, это еще и индивидуальный заказ, — так и не будет опробована. Фома тогда здорово обрадовался: Паша смог сказать, чего ему не хочется, и не молчал в надежде, что Фома умеет читать мысли. Однако это не стало панацеей: казалось бы, они все обсудили, и Паша попробовал, как ощущаются эти зажимы даже на нежной коже внутренней поверхности бедра и на ребрах — захотелось ему так, да, зажимы еще и умели вибрировать, что добавило остроты, но применение их непосредственно на тех частях тела, которые эта игрушка должна была стимулировать в первую очередь, Паша сам попросил Фому отложить до ночи, когда они смогут остаться вдвоем и без спешки испытать зажимы. Никуда торопиться не пришлось, потому что буквально две минуты назад Паша выговорил едва слышным голосом: «я боюсь, что это больно». Причем боится настолько, что не хочет видеть эти прищепки рядом со своими сосками. И вроде бы Паша понимает, что зажимы — это не голый металл, они покрыты сверху небольшими футлярчиками, гладкими и чуть мягкими, и что их можно будет в любой момент отцепить, и что Фома никогда не допустит, чтобы Паша испытал неприемлемый для себя дискомфорт. В конце концов ему же нравится, когда Фома подолгу облизывает его грудь, прихватывает зубами соски, оставляет засосы вокруг — но все это строго и выверенно, Фома отлично знает, в какой момент нужно остановиться, чтобы после слабого укуса Паша застонал исключительно из-за усилившегося возбуждения, а не от боли в поврежденной коже. Зажимы же никаким интеллектом не обладают, а у Паши очень чувствительная грудь, о чем он вообще узнал только благодаря Фоме. На бытовом уровне Паша раньше замечал, конечно, что ему может натереть ткань новой футболки — и даже старой, например, во время тренировок в зале, когда он сильно потеет, и что в ответ на возбуждение у него всегда сладко ноет в груди, и соски напрягаются, но это всякий раз было очень смущающе, и Паша старался лишний не задумываться о некоторых особенностях своего тела. Сейчас с этим легче: Фома тщательно следит за Пашиной одеждой и составом ее тканей, а Паша постепенно привыкает использовать специальную мазь или фигурно обклеивать себя спортивным пластырем перед тем, как пойти позаниматься на тренажерах или попрыгать вокруг груши. В их с Фомой доме большая часть подвала в восточном крыле отдана под спортзал, так что стесняться Паше некого. Разве что на службе перед сдачей нормативов приходится заморачиваться, чтобы не демонстрировать окружающим крест-накрест заклеенные соски. Зато чувствительная кожа не раздражается и не саднит, и футболку не приходится отстирывать от мелких алых пятнышек — у Паши несколько раз были не самые приятные ситуации и в юности, и во взрослом возрасте. Но вот в постели все еще бывает сложно, Паша не до конца примирился с собственной головой, о чем безумно жалеет после каждой такой ночи, когда вместо яркой близости он с виноватым видом сидит перед Фомой. Фома никогда не раздражается, не вздыхает тяжело; выражение его лица не становится недовольным, в его глазах едва заметное беспокойство и бесконечная забота. Он не предлагает Паше сначала опробовать зажимы на нем самом: это не очень хорошая затея, как минимум, потому, что у Фомы совершенно другой болевой порог и чувствительность в целом, вытерпеть он может гораздо больше Пашиного. Поэтому любое «нет» и «боюсь» для него — знак немедленной остановки, даже если Паша все еще отчетливо возбужден, да и у самого Фомы с этим все в порядке, но нет означает нет, поэтому он бережно притягивает к себе обнаженного Пашу, устраивает подбородок на его макушке и поглаживает своими теплыми руками вдоль его плеч и бедер, по чуть влажному животу. Прикосновения ласковые, долгие, и Пашу постепенно чуть отпускает разочарование в себе самом, когда очередное поглаживание заставляет его застонать, не сдержавшись, и толкнуться к ладони. Паша судорожно выдыхает в шею Фоме, который спрашивает:       — Я могу? — и немного отстраняется от Паши, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза. Паша кивает: Фоме можно всё, особенно уложить их обоих на постель, убрав подушки, и они целуются, вжимаясь друг в друга, и Фома послушно расслабляется, пока Паша старательно трогает губами его шею, плечо и лопатку там, где больше всего рассыпанных по коже темных родинок, целует Фому под затылком, ощущая волны мелких мурашек, от которых Фома вздрагивает и просит вдруг:       — Приляг вот так, — и помогает Паше устроиться на боку. Паша не сразу может разобраться, как положить руки, чтобы им обоим было удобно, но решение находится довольно быстро, стоит Фоме тоже улечься на бок так, чтобы его голова была на уровне Пашиной груди. Паша немедленно забирается одной ладонью под щеку Фоме, а вторую кладет ему на затылок. Фома ластится к рукам, потирается о них, подставляясь под нежные поглаживания, но не позволяет ни одному из них забыть, с какой целью они вообще оказались в кровати этой ночью, и Паша шумно ахает, когда Фома зажимает его сосок между губ и держит, не отпуская, явно имитируя давление зажима. Возможно, он и ощущался бы именно так, но Паша не хочет проверять, гораздо приятнее оказывается совершенно бездумно прижать Фому к своей груди, не позволяя отодвинуться ни на сантиметр. Фома и не хочет, он еще и осторожненько прикусывает напрягшийся сосок, сразу же лижет его, а потом с довольным хмыканьем присасывается к коже рядом с ним, чтобы оставить насыщенный засос прежде, чем отстраниться с жадным причмокиванием. Под этот смущающий звук Паша слабо стонет и вплетает пальцы в волосы Фоме, когда тот зарывается лицом между Пашиных грудных мышц, заметно выделяющихся из-за того, как он лежит, — вернее, как его специально положил Фома, неторопливо вылизывающий теперь ложбинку. Все Пашино внимание сосредоточено на груди, и он не сразу осознает, что его напряженный член капает смазкой на постель, и Паше хочется придвинуться ближе, чтобы потереться о Фому — который отлично знает все Пашины теперешние желания и не позволяет уткнуться в себя ничем мокрым и текущим, вместо этого опускает руку и забирает Пашин член в свою ладонь так, чтобы накрывать большим пальцем головку, но не гладит ее и не потирает, просто держит, собирая вытекающий предэякулят. Паша теперь бормочет что-то совсем бессвязное, когда второй его сосок, тугой и чувствительный, Фома втягивает в рот и обстоятельно посасывает, второй рукой наминая мышцы вокруг, и есть в этом что-то кошачье. Паша стонет, уже не вспоминая ни о каких зажимах и собственных страхах, гладит Фому по щекам, ощущая, как он шевелит языком и челюстями, обхаживая маленький комочек нежной плоти, слегка ноющий от такого повышенного внимания к себе, и Паша тоже ноет, едва ли не хнычет жалобно, не зная, что делать со своим возбуждением, утопающим в естественной смазке, собирающейся в ладони Фомы. Ему хоть бы что: знай себе лижет то один сосок, то другой, поочередно сжимает то их, то кожу ареол своими зубами, расписывая Пашино тело разноцветными засосами, поярче и побледнее, как получается; изредка замирает, утыкаясь носом промеж грудных мышц, когда самому Фоме становится невмоготу терпеть, но себя он не трогает, а Паша никак не дотянется до его твердого члена, и может только зарываться пальцами в волосы Фомы, гладить ему шею и плечи. Его плечо Паша как раз и стискивает, когда чуть подуставший Фома добрые несколько минут не выпускает изо рта сосок — правый, это очень важное уточнение, потому что любое прикосновение к левому теперь срывает Пашу на высокие стоны и заставляет его член дергаться в большой бережной ладони, мазать ее предсеменем. А вот правый сосок Фома едва теребит самым кончиком языка, то и дело пускает в ход зубы, хотя вся Пашина грудь уже в аккуратных следах от них, и не останавливается, пока Паша не хватается за него, очень стараясь не оставить синяки, выстанывает имя, заходясь на двух гласных, и кончает, ощущая, как сильные пальцы теперь проводят по головке, вытягивая из нее сперму. Паша стонет еще громче, стоит ему увидеть, как этой же перепачканной ладонью Фома ласкает себя, размазывая по своему перевозбужденному уже члену Пашино семя, перемешанное с естественной смазкой, и как он кончает в этом липком беспорядке, забрызгивая живот и даже немного грудь. Чуть позже, оказавшись в ванной, Паша, не торопясь, разглядывает в зеркало себя, румяного и довольного, с подсохшими белыми потеками на мягком уже члене и крепких бедрах, — и совершенно невообразимо разукрашенной грудью, стараниями Фомы сплошь в засосах и небольших укусах — чего никогда бы не оставили никакие зажимы, пусть даже похожие на маленьких аллигаторов. Теперь, при мысли о них, Паша уже не испытывает прежнего страха и думает: может быть, в следующий раз. fin.