Искры

      Вернуться раньше у Паши получается неожиданно даже для него самого, внезапная командировка в соседний город заканчивается быстрее предполагаемого, и он искренне рад, что больше не надо морозить нос на улицах небольшого города с населением всего лишь в сто пятьдесят тысяч человек, которое постарался сократить объявившийся душитель, успевший затащить в лесополосу четырех девушек до того, как приехал Паша, который за рекордные для себя двое суток смог поймать маньяка и хорошенечко так нашпиговать его свинцом: не насмерть, но достаточно, чтобы самому не оказаться удушенным бельевой веревкой, которую и использовал убийца. Паша сдает его приехавшим фельдшерам «скорой», разбирается с бумажками в местной управе, отчитываясь о задержании — и стрельбе, и уезжает раньше, чем коллеги-опера зовут его выпить, отметить поимку маньяка. Паше хочется поскорее вернуться домой, к Фоме, и приезжает он под утро, на часах половина пятого. После проведенных на ногах пары суток и долгой дороги обратно у Паши остается желание только желание вымыться и завалиться спать. В их с Фомой спальне имеется отдельная ванная, но Паша старается лишний раз там не шуметь, Фома и так чутко спит, так что он принимает душ в другой, а чистые домашние вещи добывает из аккуратной стопки возле сушильной машины, и, чуть пошатываясь от усталости, идет в комнату. Дверь в их спальню приоткрыта, Паша совсем немного толкает ее — и тут же замирает, осознав, что Фома не спит: лежит полубоком, отвернувшись, и явно не замечает Пашиного присутствия. Он как-то совсем устало потирает лицо, сгоняя остатки сна, — Паша понимает, какого именно, как только переводит взгляд на тонкое одеяло, отчетливо натянутое над бедрами Фомы, но он не торопится помочь себе с разрядкой, не любит так; слишком уж много в его жизни было одиноких ночей, и, если Паши нет рядом, он предпочитает прикасаться к своему члену только для использования по прямому назначению, куда, в его понятии, не входит рукоблудие. Однако сейчас, видимо, организм решает все-таки взять своё, и Фома не борется с этим: поворачивается набок и забирается ладонью под резинку своих пижамных штанов, но для него это суховато, и он тянет пальцы ко рту, лижет широко и с мягким выдохом возвращает руку вниз. Паша неумолимо краснеет, слыша звук скольжения кожи о кожу и тихие прерывистые вдохи. Фоме нравятся только Пашины громкие стоны, сам он редко бывает шумным, только если полностью себя отпускает, что не всегда случается, и сейчас Паша ощущает пока ещё небольшое возбуждение от одного осознания, что он стоит, незамеченный, и наблюдает, как Фома ласкает себя медленно, неторопливо, учащается только его дыхание, и спустя едва ли несколько минут Паша уже готов сжать самого себя через штаны, полувозбужденный член требует внимания — которого не получает, потому что Паша вдруг чувствует: что-то не так; Фома как-то резко оказывается весь напряжен от затылка до поясницы и в конце концов перестает двигать рукой, останавливаясь, но мышцы его левого плеча словно сведены короткой судорогой. Паша не знает, что случилось, и только потому, что переживает, все-таки заходит в спальню, не пробуя даже притвориться, словно ничего не видел и не слышал, но и внимание на этом не заостряет: особенно когда обходит кровать и видит, каким печальным выглядит Фома, но его затуманенные грустные глаза чуть светлеют при виде Паши, он бормочет «вернулся» и садится в постели; не краснеет, не смущается, и Паша, словно между делом, подает ему добытые из тумбочки салфетки, чтобы вытереть липкие пальцы. Фома говорит «спасибо» чуть севшим голосом и дожидается, пока Паша не сядет на кровать рядом с ним, и как-то ловко оборачивается всем телом вокруг Паши, кладет голову ему на бедро. Паша бережно гладит его по чуть растрепанным волосам, по скуле до самой челюсти, трогает большим пальцем темные круги под глазами. Фома вроде бы собирался сегодня поработать из дома, значит к жесткому графику разъездов и встреч не привязан, и Паша планирует не выпускать его из постели хотя бы часов до десяти, а там как получится.       — Я скучал, — негромко говорит Паша, прижавшись губами ко лбу Фомы: не только потому, что действительно скучал, но и просто чтобы разбавить эту неприятную тишину. Фома не расскажет, что у него стряслось; по крайней мере, сейчас — точно нет. Возможно, утром, если у Паши выйдет тихонечко у него выяснить, в чем дело. Фома становится чуть более расслабленным рядом с Пашей, и он все еще возбужден: в ответ на мягкие Пашины поцелуи и прикосновения к лицу он сильнее поворачивает к нему голову, стонет, и Паша понятливо ведёт языком по его щеке, оставляя влажный след, лижет губы, прежде чем целует их.       — Как тебе хочется? — спрашивает Паша, накрыв ладонь Фомы своей, сильной и горячей. Он уже хорошо знает некоторые его кнопки, знает, как на них правильно нажимать, не ломая его, не принуждая. У Фомы есть выбор, и если он сейчас скажет нет, то Паша не станет уговаривать, снова крепко обнимет, и они вдвоём просто будут отдыхать всё утро.       — К тебе поближе, — голос у Фомы не выше шепота, и Паша просто кивает, сбрасывает свои штаны и футболку, которые зачем-то надел — все равно он спит в одном белье, — и забирается дальше на постель, подталкивает себе под спину подушку, чтобы полулежать, и помогает Фоме устроиться между своих бедер, положить голову себе на грудь. От своей пижамы Фома избавляется сам, и Паша от переизбытка эмоций прикусывает ему губу: полуобнаженный Фома в одной тонкой синей футболке и длинными своими голыми ногами с выступающими мышцами будоражит его до невозможности, целуется в ответ и тонко стонет, когда Паша ведет ладонью вниз, к крепкому члену, сжимает крепче, трогает большим пальцем щелку на головке, собирая подушечкой выступивший предэякулят. Целует Фому в скулу, висок, в нос, и прижимает второй рукой поплотнее к себе, гладит подушечками шершавых пальцев по нежной коже, массирует одну лишь головку, не спускаясь ниже, заставляя Фому мелко дрожать. Паша осторожен и ласков, но все равно чувствует некоторое напряжение, которое продолжает усиливаться: Фома совершенно точно очень устал накануне и пропустил бы и Пашино возвращение, если бы не разбудивший его сон. Паша перестает водить пальцами по члену Фомы ровно в тот момент, когда он жалобно почти признается:       — Я, наверное, не смогу, — и звучит это настолько неправильно и тоскливо, что Паша поскорее выбирается из-под него, чтобы лежать лицом к лицу, и Фома утыкается лбом ему в грудь, крупно вздрогнув. Паша знает, что Фома переживает сейчас, думая, что не оправдал Пашины ожидания, словно Паша на что-то рассчитывал — ни в коем случае, только не ранним утром после разлуки и с осознанием, что Фома устал — лет десять назад, да так и не смог отдохнуть. Паша гладит его по спине, убеждает спокойным тихим голосом, что так бывает, и ничего дурного в этом нет, однако отчетливый дискомфорт Фомы никуда не уходит: его член так и не упал, Паша продолжает это чувствовать, представляя, как у Фомы всё ноет в паху, однако он сам не хочет ничего с этим делать, от чего становится хуже. Под холодный душ он точно не пойдет, перетерпеть выходит совсем уж тяжело: Фома сам рассказывал, что всякий раз для него это почти больно, когда внизу живота все словно скручивается тугой обжигающей пружиной.       — Давай-ка я, — всё-таки предлагает Паша ту самую руку помощи и ничего больше, на что Фома кивает. Паша гладит его бережно по животу и скользит ладонью вниз, сжимает член, не размениваясь на медленную ласку, настойчиво потирает головку и тонкую кожу под ней. Он сейчас так настроен на Фому, что буквально ощущает его же слабые-слабые отголоски удовольствия, словно у них одно на двоих тело и Паша касается сам себя. Оргазм накатывает быстро, Фома судорожно вздыхает и глуховато стонет, когда кончает: Паша сразу же лезет за салфетками, вытирает со своей ладони вязкую белую лужицу, убирает случайные капли с бедер Фомы несколькими прикосновениями и снова ложится к нему, позволяя прижаться к себе, и укрывает их обоих одеялом. fin.