Искры

      Паша даже в отпуск спокойно не смог уйти: это было отвратительной закономерностью из года в год, однако обычно причиной были внезапно проснувшиеся бандиты, решившие в один момент объявиться в центре, но с ними-то Паша знал, что делать, как их ловить и вообще… Лучше бы он по традиции гонялся за преступниками до самого утра, потом отписывался, утопая в документах, и только после этого мог отчалить домой, вместо всех случившихся за последние несколько дней куда менее приятных вещей. И, что самое обидное, у них с Фомой ведь был план, включавший себя большой коттедж на берегу Ладоги: Фома не мог позволить себе полноценный отпуск, но каким-то невероятным образом перетасовал все свои дела на ближайшую неделю, чтобы работать исключительно удаленно и иметь возможность находиться рядом с Пашей не в их основном доме в закрытом поселке близ Вуоксы, но в еще более уединенном жилище, чтобы хоть немного сменить обстановку и побыть друг с другом — с перерывами на работу, разумеется, но мир не мог быть настолько идеален. И эта теория успешно подтвердилась: Паша должен был ехать в далекий коттедж первым, и дернул же его черт согласиться на предложение Дениса взять по шаверме: они с самого утра ловили одного злодея по закоулкам и к вечеру хотели уже не есть, а жрать. Шаверма была нормальной, разве что запах чуть отличался, но голодный Паша списал это на некоторую криворукость того, кто готовил сей кулинарный шедевр — в огромных кавычках. Паша пожалел обо всем съеденном, стоило ему выехать на шоссе: замутило его так, что он едва успел перестроиться и съехать на обочину, свеситься из машины — и его вывернуло наизнанку раза три подряд, до сухих спазмов. Паша, морщась от неприятной боли в желудке, раздраженном горле и мерзкого привкуса во рту, кое-как утерся и откинулся назад в кресло, стараясь глубоко дышать. Его продолжало подташнивать, спина под тонким джемпером была мокрой от холодного липкого пота, который выступал и на лице, и Паша стирал его ладонью. Ехать дальше он не мог, как бы ни бодрился: только хотел завести двигатель и тронуться, как очередная накатившая волна тошноты заставила снова распахнуть дверь и сплюнуть на землю противную лужицу: слюна и желудочный сок, ничего больше, однако легче стало совсем не намного. Паша пытался сообразить, что ему теперь делать, особенно учитывая, что у него вдруг закружилась голова. К Пашиному счастью, Фома словно почувствовал, что с ним все нехорошо, и позвонил ему именно в этот момент. Ему хватило звука Пашиного голоса, чтобы немедленно спросить, где он, и насколько хреново себя чувствует. Пытаться солгать было бы совершенно глупо и бесполезно, и Паша честно пробормотал, что он блюет на трассе А-121 возле большой шиномонтажки. Вполне вероятно, что Фома и так обнаружил бы его здесь спустя пару часов, потому что ехал бы по этой же дороге, но Паша не хотел представлять, в каком состоянии был бы, если прямо сейчас уже то и дело подрагивал от слабого озноба и едва сдерживался, чтобы не свернуться калачиком на сиденьи, но остатки гордости не позволяли. Фома примчался к нему так быстро, что Паша мысленно пометил себе проверить потом, какое количество штрафов он поймал за превышение, хотя в глубине души Паша впервые был этому рад: ему было плохо, действительно плохо, но он больше не был один, и едва не вырубился от облегчения, когда увидел паркующийся рядом кортеж. Фома был бледен и изменился в лице еще сильнее, когда открыл водительскую дверь Пашиной машины, осматривая самого Пашу, который физически не смог даже попытаться его успокоить. Все планы, естественно, накрылись: до основного дома было двадцать минут езды, до того коттеджа — полтора часа минимум; поэтому Фома вместе с Толей помогли Паше перебраться в лендровер: при этом Паша не сомневался, что Фома его и на руках бы перенес — а потом мучился бы со своей спиной, пострадавшей от Вениной пули, поэтому Паша мужественно дошел сам, лишь слегка повисая на поддерживающих его руках. Ему, в общем-то, теперь было все равно, что произойдет дальше: он лежал на коленях у Фомы, и они ехали домой — Паша не загибался в одиночестве, это было самым важным. Загнуться ему и не позволили бы, дома уже ждал один из личных врачей Фомы, срочно вызванный. Честно говоря, Паше не был так уж сильно нужен доктор: его больше не рвало — нечем было, небольшая лихорадка имела место быть, а сорбенты он и сам смог бы попить — под присмотром Фомы, конечно же, но общее Пашино состояние характеризовалось одним емким словом «дрянь». Отравление наложилось на усталость прошедших дней, и Паша здорово напугал Фому своим серо-зеленым видом и слабостью. Однако он с юности быстро приходил в себя после любой случившейся интоксикации и, несмотря на муторный вечер, в течение которого Пашу по часам выпаивали и скармливали ему специальные гели, и беспокойную — для Фомы — ночь: потому что все лекарства подействовали преотличнейше, несчастный Пашин желудок успокоился и позволил хозяину продрыхнуть до позднего утра, чтобы проснулся он, по своим ощущениям, еще более здоровым, чем даже перед отравлением: двенадцать часов отдыха творили чудеса, Паша был весел, бодр — и тут же усовестился, стоило ему увидеть масштабы темных кругов под глазами Фомы, который в своем беспокойстве за Пашу совсем не спал. В итоге первый день отпуска был проведен в постели: Паша поставил на тумбочку возле себя небольшую бадью с густым отваром, который ему предполагалось пить вприкуску с сухарями, соблюдая положенную диету, скормил Фоме его таблетки, которые добывались исключительно в подобных ситуациях, закутал Фому в одеяло, обнял поверх и попросил попробовать заснуть. У Фомы сон все еще оставался больной темой, и каждый столь неожиданный и сильный стресс, особенно затрагивающий Пашу, лишал его покоя и нормального отдыха; порой настолько, что другой врач-специалист в этой области был у Паши на быстром наборе, иначе ему предстояло вспомнить — хотя он-то и не мог забыть, — как выглядят три часа сна за трое же суток плюсом к неспадающему эмоциональному напряжению и усиливающимся болям в старых ранах применительно к Фоме. Жуткое зрелище, Паша искренне боялся каждого повторения — боялся за Фому, конечно, но в этот раз повезло им обоим: сам Паша не отъехал в больницу с какой-нибудь злющей пищевой токсикоинфекцией, а Фома на своих лекарствах все-таки смог отрубиться почти на десять часов — для него неплохое достижение, могло быть хуже, гораздо хуже. Фома проснулся глубоким вечером, слабо завозился, пока не нащупал Пашу, торопливо дожевавшего очередной сухарь с пустым чаем, прижался головой к его груди и снова провалился в сон. Паша последовал его примеру: они вдвоем столько не спали, наверное, уже несколько месяцев, и следующим утром чувствовали себя так, словно ничего и не произошло. Оставалось одно «но»: Паша довольно быстро выяснил, что Фома планирует пресекать любые попытки утащить себя в постель для более активного времяпрепровождения с отсутствием одежды на каждом из них. Аргументация была железобетонной: во врачебных рекомендациях был прописан покой — в разумных пределах, рамки которых Фома двигал, как ему требовалось. Паша успел спросить у него, не думает ли Фома, что отравление шавермой сопровождается импотенцией, и что сам Паша этого отпуска полгода ждал — и ради чего, чтобы провести его на диете: не только в плане еды, но и отлученным, так сказать, от тела? На подобные примитивные манипуляции Фома не велся с давних пор, поэтому Пашу целовал исключительно в лоб, в прикосновениях ограничивался объятиями и велел ему отдыхать, как полагается человеку, перенесшему интоксикацию. Пашу хватило еще на сутки — и то потому, что Фому неожиданно завалило работой: или он так сказал, чтобы свести все приставания до минимума, проверить-то Паша не мог, но и отступать не собирался. Поэтому сейчас он добывает себе смазку, игнорируя презервативы: ему вдруг хочется потом краснеть от того, как внутри всё хлюпает, чтобы немногим позже стекать по внутренней стороне бедер, и закрывается в ванной. Паше приходится приложить определенные усилия, чтобы не кончить на собственных пальцах, и это нелегко: он стонет, пережимая собственный член у основания, пока его тело внутри не становится достаточно расслабленным, чтобы дрожащий Паша мог кое-как одеться, пренебрегая бельем, запихнуть в карман бутылек с лубрикантом и выкатиться в большой двор позади дома: Фома, пока позволяет погода, работает на открытой веранде — но она с решетками, увитыми наглым ползучим растением, названия которого Паша не знает, но пользы от него много: веранда не просматривается. Фому Паша обнаруживает не за столом, а в большом кресле рядом; он дремлет перед открытым ноутбуком с заблокированным экраном, но Пашу это мало интересует — он слишком взбудораженный своей подготовкой: настолько, что тонкие брюки и футболка не скрывают ничего совсем, в нужных местах абсолютно все напряженное, местами сжавшееся и очень жаждущее прикосновений.       — Это как понимать? — успевает поинтересоваться проснувшийся на звук шагов Фома, прежде чем Паша забирается ему на колени, ёрзая, и целует его жадно и глубоко, толкается языком в рот, а ладонями лезет под рубашку Фомы, чтобы его действия нельзя было истолковать как-то иначе, кроме банального «хочу тебя», которое Паша горячо шепчет прямо в ухо Фоме, однако ответная реакция не воодушевляет.       — Тебе надо отдыхать, — напоминает Фома, чуть отодвинувшись. Он гладит Пашу по лицу, трогает большим пальцем губы, но никакой инициативы не проявляет — а Паше очень надо, ему жмут даже мягкие спортивные штаны, и он просит своим самым умоляющим тоном, который исключительно для Фомы:       — Пожалуйста, — и еще: — Я в порядке, правда, чувствую себя хорошо.       — Доктор сказал, что тебе повезло, твой организм быстро справился с отравлением, но с активной нагрузкой надо повременить, — Фома определенно пытается воззвать к здравой части Пашиного мозга, но это совершенно бесполезно, потому как все утекло вниз.       — Врачи всегда так говорят, — отмахивается Паша. — Давай, Фома, ну что ты? Я ж готовился.       — Готовился? — Фома шутливо поднимает брови и улыбается. — Молодец какой. Он, конечно, не мог это не понять: Пашин член, пока еще скрытый штанами, утыкается ему в живот; вставшие соски выделяются под футболкой, и Паша не представляет, как держится сам Фома: он не позволяет даже расстегнуть ремень на своих брюках, ловит Пашины руки и кладет их себе на плечи, без слов указывая, где их стоит держать.       — Так нечестно, — выдыхает Паша, однако одного взгляда Фомы ему хватает, чтобы понять: либо так, либо Фома все прекратит и любезно сопроводит его обратно до ванной, чтобы Паша мог разобраться со своим возбуждением наиболее простым способом — а потом снова лечь в кровать. Перспектива так себе, и Паша решает не испытывать судьбу, массирует осторожно надплечья Фомы, гладит чуть выше по шее, и Фома негромко хвалит его, целует ласково, но Паше мало, его штаны влажные от предэякулята, сжимающийся вход в его тело липкий от смазки, и Паша шепотом просит «пожалуйста» прямо в поцелуй, и это заставляет Фому пересмотреть некоторые свои принципы. Он помогает Паше немного сдвинуться, чтобы упереться коленями по бокам, кресло достаточно широкое для этого, чтобы Фома мог стянуть с Паши штаны, поочередно высвободив каждую ногу, и сбросить их на пол. Футболку он, однако, не трогает, но это нисколько не мешает Фоме сжать Пашину грудь через нее, на что Паша стонет, прикусывает шею и плечи Фомы, радуясь, что охрана достаточно дрессированная Толей, чтобы не прибегать спасать шефа, услышав подобные звуки — которые становятся только громче, когда Фома ведет ладонью вниз от Пашиной поясницы, по расселине между ягодиц, проводит подушечками по влажной от смазки коже, собирая немного лубриканта, и осторожно толкается внутрь; расслабленные мышцы легко поддаются. Что уж что, а готовить себя Паша научился, им даже не требуется тот бутылек со смазкой, оставшийся в штанах, ее и так много внутри него самого — да и снаружи тоже. Паша, как и всегда, сильно течет, планомерно закапывая брюки и низ рубашки Фомы своей обильно выделяющейся естественной смазкой: он-то рассчитывал, что они с Фомой оба будут обнажены, чтобы не беспокоиться об испорченных вещах, но реальность вносит свои коррективы. Фому это нисколько не беспокоит, ради Паши он готов пожертвовать любой тряпкой, сколько бы она ни стоила и в каком доме моды ни была пошита. Паша перестает переживать об этом, потому что потрясающе синхронизировавший свои движения Фома не оставляет ему ни единого шанса думать о чем-то другом, кроме как о пальце внутри себя, ни на миг не сдвигающегося с простаты, сильной руки на мокром члене и хозяйничающем во рту языке — чтобы Паша перестал расписывать синячками и небольшими засосами плечи Фомы, словно в попытках им полакомиться; у Фомы там очень чувствительная кожа, а Паша сейчас совсем не соображает, он несколько дней смотрел на Фому исключительно платонически — думал, разумеется, не так, но что есть мысли, по сравнению с настоящим соитием? Паше кажется, что это все влияние Фомы — он так скоро о сексе будет разговаривать едва ли не в высокой лексике и сложноподчиненными предложениями; видимо, это передается половым путем. Но проверить не удается: Паша переходит на одни только громкие стоны, потому что Фома так сосредоточенно потирает маленькую плотную железу внутри него, словно намерен даровать людям огонь — пока что горит Паша: его бедра, живот, подрагивающий член будто обжигает от каждого прикосновения Фомы, который смотрит, не отрываясь, как Паша выгибается в его руках, весь раскрасневшийся, в пропитанной потом футболке — которую заливает спермой, когда кончает и валится на Фому, тяжело дыша. Фома обнимает его — еще и ненамеренно вытирает руки о футболку, но ей теперь ничто не поможет, — и бормочет Паше на ушко: «теперь можно и в кровать вернуться, да?». Паша пока еще не может ответить, приходя в себя, но постепенно понимает: каков, а? Фома, не он сам, конечно. И отказывать не стал, видя, как Паша нуждается в близости, но и не позволил практически ничего: только сидеть у себя на коленях и насаживаться на один-единственный палец. Но начало положено, и Паша раздумывает, не прийти ли ему к Фоме полностью обнаженным. Так сказать, повысить ставки, раз уж до конца отпуска есть еще несколько дней. fin.