Искры

      Паша ненавидит октябрь. Вслух старается не озвучивать, потому что окружающие начинают задавать идиотские вопросы: неужели из-за дня рождения? О нем-то Паша думает меньше всего, но двенадцатого родился он сам, а семнадцатого убили — как считалось, — Фому, и о своем собственном празднике Паша почти не вспоминал с того момента, значение имел только день Лёшиной смерти. Ровно через год после нее Паша нажрался до зеленых соплей, даже на службу не поехал, просто не смог. А потом Фома вернулся: весной, Паша его увидел через несколько дней после Лешиного же дня рождения. Паше больше не нужно было таскаться к могиле, чтобы, глядя на безмолвный холодный камень, мысленно рассказывать Фоме, как же он по нему скучает — и что Фома погиб из-за него. Не погиб, как оказалось, выкарабкался, но от него прежнего мало что осталось, понятное дело. Да, Фома воскрес в прямом смысле, медики в «скорой» откачали, но психике был нанесен урон: клиническая смерть, тяжелое восстановление, беспросветное одиночество на острове, возвращение Фомы в Петербург — и сразу же убитый двойник, потом изолятор, короткий период свободы — и снова камера, полтора месяца в СИЗО, пока не случилась замена реального срока на условный, и Паша не встретил его у здания суда и не забрал домой. После этого многое изменилось, они теперь вместе во всех смыслах, но Паша продолжает мучительно сожалеть, что нельзя вернуться в прошлое и все исправить — потому что он видит, как сильно это повлияло Фому. Для самого Паши это тоже невероятно тяжело, но его тогда вытащил Семенчук, не позволивший засунуть в рот пистолет и закончить со всем этим. У Фомы такого человека рядом не случилось, и с последствиями он столкнулся в полный рост. Как на беду для самого Фомы, те события он все еще помнит очень остро, каждую деталь, и становится более дерганым с той даты, когда Паша швырнул ему ключи на подземной парковке, оставил пистолет, удостоверение и ушел, не оглядываясь. Фома изо всех сил пытается скрыть свое внутреннее состояние, чтобы, в первую очередь, не напрягать Пашу, к которому старается держаться как можно ближе, буквально второй тенью, но только физически. В первый раз Паша замечает его остановившийся пустой взгляд, когда они возятся в постели: на календаре двенадцатое октября, и это первый Пашин день рождения, который он отмечает спустя несколько лет. С утра все вроде бы в порядке, Фома поздравляет его самыми прекрасными и добрыми словами, перемежая их поцелуями, но им обоим еще нужно работать. В управу Паша приезжает в новых часах, — свои он безбожно разбил в прошлый вторник, — и довольный, и счастливый спокойно работает, то и дело принимая поздравления от коллег. Паша, конечно же, проставляется, но сам сидит в кафе недолго, чтобы поскорее вернуться домой, к Фоме, где их долгожданный совместный ужин в итоге заканчивается в спальне: зацелованный и вылизанный до хриплых стонов Паша с наслаждением насаживается на пальцы, потом — на член, и Фома жадно целуется, бормочет смущающие нежности, гладит везде, где достает, — а потом у Паши выходит четко уловить момент, когда ритм толчков Фомы становится словно бы механическим, пальцы повторяют одни и те же прикосновения, а глаза… На миг Паше становится жутко: Фома смотрит на него совершенно невидяще, словно бы сквозь; не моргает и не отводит взгляд, в котором нет ничего осмысленного. Это длится недолго, Паша не успевает ни позвать Фому по имени, ни дотронуться до него, чтобы вернуть его же из собственной головы: Фома вдруг слабо морщится, часто моргает и несколькими сильными движениями доводит Пашу до оргазма, сам кончает следом и выглядит так, словно никуда и не выпадал прямо посреди секса. Паша слабо надеется — пронесет, Фома ведь принимает лекарства, дозу которых регулярно корректируют в зависимости от его состояния, но октябрь сам по себе становится достаточным фактором, чтобы морально Фома словно бы оказывался в прежней яме и спускался туда все глубже прямо пропорционально приближающейся дате стрельбы в доме на Выборгском шоссе. Фома очень старается загрузить себя работой — и одновременно как можно больше находиться рядом с Пашей, если тот не ночует на службе: очень старается не, особенно в октябре, но и выбить себе нормированный график, конечно, не может, и срывается к Фоме посреди дня, когда ему звонит Толя и, тщательно подбирая слова, говорит, что Фома очень нуждается в Пашиной компании. Паша приезжает так быстро, как только может, и сначала ждет, пока у Фомы не закончатся переговоры с бизнес-партнером, чтобы после этого запереть кабинет изнутри и утащить Фому на диван - для того, чтобы обнять. Внешне он выглядит обычным собой, но взгляд выдает, как он смотрит на Пашу с затаенным страхом снова его потерять. И вроде бы для Паши совершенно очевидно, что он никуда не уйдет и больше никогда не бросит Фому — и даже смерть не станет уважительной причиной, Паша найдет способ вернуться, и это нисколько не шутка, и он негромко рассказывает это Фоме в очередной раз, гладит по щеке, по лбу, не трогая волосы, чтобы не нарушать укладку — не то чтобы Фома не сможет потом заново привести в порядок свою прическу, но добавлять ему ненужных действий Паша хочет меньше всего, Фоме и так тяжело. Ему больше всего на свете необходимо быть рядом с Пашей, знать, что они оба в безопасности и ни один из них не пострадает, не исчезнет, — и что между ними ничего не изменится. Фома спрашивает это ровно один раз, и Паша, как может, убеждает его — все будет по-прежнему, никто больше не встанет между ними, устроив раздор, и Фома вроде бы кивает, но продолжает переживать: потому что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой; он годами мечтал о Паше и теперь не может до конца поверить, что желание сбылось и они связаны так крепко, как никогда до этого, — и ему не нужно доказывать свою любовь. Даже безотносительно октября Фома не устает снова и снова признаваться Паше в своих чувствах, то и дело удивляет очередным подарком — одна машина чего стоит, и Пашу это каждый раз волнует, смущает до румянца, но он знает — Фоме так легче, поэтому постепенно привыкает говорить в ответ «и я тебя», а не невразумительно мычать, нашептывать что-то ласковое первым и очень стараться не ранить Фому неосторожным словцом. В октябре же Паше приходится вдвойне контролировать свои фразы и действия, особенно когда Фома усиленно старается прыгнуть выше головы в попытке компенсировать самого себя не самым здоровым способом. Когда-то и Паша считал, что после хорошего секса никаких лишних мыслей в голове не остается, и иногда это действительно работает, но с Фомой всё иначе. Паша точно знает: если он согласится, даст слабину, то навредит — снова увидит пустые глаза Фомы, который будет стараться непонятно ради чего: он нуждается в близости, которая к сексу не имеет никакого отношения, и последнее, что Паше нужно от Фомы в таком состоянии — это его тело, вымучивающее из себя удовольствие, поэтому Паша так бережно, как только может останавливает Фому, стоит ему почувствовать, что поцелуи и прикосновения становятся чуть более настойчивыми. Паша целует его мягко в переносицу, трогает губами напряженный лоб и обнимает Фому, прижимая поближе к себе, сжимает его ладони в своих и говорит — да, в первую очередь говорит, раз за разом объясняя, зачем это делает, чтобы только Фома не решил, что Паша в нем больше не нуждается, не хочет его: в целом и рядом с собой в частности. Следующая пара дней проходит в этом же больном режиме, неправильном и муторном, но семнадцатое число начинается с резкого приступа у Фомы, несмотря на все таблетки: да, это не так сильно, как могло быть, но Фома хрипит и задыхается от кошмара, в котором его убивают, судорожно кашляет, держась за грудь, и это можно только переждать. Он успокаивается, схватившись за Пашу, жмется к нему, все еще похрипывая на выдохах, и Паша одной рукой гладит его по спине, негромко бормочет всякие «я здесь», «я тебя держу» и остальные простые слова, который Фоме нужно услышать. А второй рукой пишет Маркину, что по семейным обстоятельствам берет отгул. Маркин в целом понимает гораздо больше, чем демонстрирует окружающим. Он ничего не сказал еще тогда, когда Паша почти без объяснений четыре дня не выходил на службу: сказался больным и даже соответствующую бумажку в ведомственной поликлинике нарисовал, но на самом деле не мог бросить Фому так скоро после его освобождения из изолятора, да и потом то и дело внезапно отгуливал свои накопившиеся выходные, если Фома в нем нуждался сильнее обычного. Сегодня же Паша просто не может не то, что из дома уехать, но даже уйти в другую комнату: оставить Фому в таком состоянии будет огромной и беспринципной подлостью. Паша уже уходил и уезжал — это едва не убило их обоих и больше не должно повториться. Теперь всё иначе: они в своем доме, охраняемом так, чтобы любой недоброжелатель не успел и подойти к воротам; врач Фомы в курсе, что происходит, и готов приехать, если хотя бы на секунду Паша засомневается, что они справятся своими силами — и что нужна профессиональная помощь, — но он всей душой надеется, что до этого не дойдет. Не то чтобы Паша может многое, но от него и не требуются подвиги: у Фомы получается еще немного подремать — Паша держит его в своих руках, прижимается щекой к макушке и на каждое слабое вздрагивание негромким голосом успокаивает Фому. Врачи предлагали ему другой вариант прожить этот день, включавший в себя сильные препараты, на которых Фома бы просто спал, но перспектива провести сутки в постели с двумя видами катетеров внутри себя, обколотым до бессознательного состояния, только напугала его — Паша это кожей почувствовал: Фома тогда просто сказал «нет», но пронзивший его страх на миг парализовал даже Пашу. После этих ранений Фома глубоко ненавидел больницы и все с ними связанное и не собирался повторить такой опыт: снова лежать накачанным лекарствами, как и тогда, в богом забытом госпитале в области, не осознавая себя и окружающий мир. Приглушить его остроту менее серьезными препаратами — да, и ради этого Фоме надо хотя бы что-то съесть — а значит, и встать с кровати. Остаться в ней до конца дня, совсем не вылезая, тоже не лучшая идея, они об этом говорили, и Паша бережно помогает Фоме выбраться из постели в ванную, чтобы привести себя в порядок и сохранить подобие режима: они по очереди принимают душ, и Паша выбирается из кабинки, чтобы увидеть зависшего перед зеркалом Фому. Он в одних домашних штанах, никакой строгой одежды сегодня, но футболку не надел — и рассматривает теперь рассыпанные по своей груди шрамы, словно впервые их видит, сильно нажимает на грубые рубцы пальцами. И снова у него тот же взгляд: ушел в себя, вернусь не скоро. Фома не слышит, как Паша подходит к нему, мягко зовет, касается руки, ладонь которой накрывает шрам над сердцем. У Фомы учащается дыхание, скачет пульс — на шее отчаянно бьется жилка, он безотчетно стискивает пальцы на своей коже, и резко выдернуть его из этого состояния нельзя, реакция может быть любой, и Паша не может придумать ничего лучше, кроме как очень бережно провести ладонью по лбу Фомы вниз, к глазам, словно шторкой отгораживая его от отражения. Несколько секунд не происходит ничего, а потом Фома промаргивается, щекоча пушистыми своими ресницами Пашину кожу, но не отстраняется и не пытается убрать его ладонь от своего лица.       — Так хорошо, — признается Фома совсем тихо, на грани с шепотом, но все равно бесконтрольно сжимает пальцы у себя на груди — тут уже Паша останавливает его, удерживает ладони Фомы своей второй рукой, не позволяя притронуться к шрамам. Фома больше не может ни увидеть их, ни почувствовать, и Пашу он тоже не видит, но осознает его прикосновения и медленно выдыхает, позволяя расслабиться сведенным мышцам шеи и спины. Паша поглаживает его руки, пока Фома не опускает их вдоль тела, и просит его закрыть глаза. Фома послушно подчиняется, и Паша разворачивает его за плечи от зеркала, помогает надеть футболку, скрывая за ней все рубцы, и добывает из спрятанного в стене шкафчика мягкое полотенце, неширокое и достаточное длинное, чтобы его можно было сложить и аккуратно повязать вокруг головы Фомы, создавая барьер между его глазами и миром вокруг. Фома очень расслаблен — сумасшедший контраст по сравнению с тем, как он хрипел у Паши на руках, — но страшно теперь самому Паше: а не станет ли Фоме хуже в этой искусственно созданной темноте, не накатят ли воспоминания еще более насыщенные и тяжелые. Однако это тот самый случай, когда проблемы стоит решать по мере их поступления. В данный момент повязка на глазах — их единственное спасение, и самое главное, что Фома готов попробовать, это оправдывает любой риск — и накладывает новые обязательства на Пашу, потому что Фома спокоен, пока сохраняет с ним контакт, и Паше приходится приложить определенные усилия, чтобы постоянно касаться его. Фому совсем не беспокоит временное отсутствие одного из важнейших органов чувств, он завтракает сам без особых трудностей, и Паша прижимается к нему бедром и боком, пока они едят, чтобы потом вложить Фоме в ладонь его таблетки. Именно на сегодняшний день, кроме всех постоянных препаратов, ему прописали более сильное лекарство, которое по задумке должно значительнее снизить тревогу и страх, но Фома хочет было отказаться его пить, и Паша не уговаривает его, но просит подумать: впереди долгий день, и кто знает, насколько хватит эффекта от повязки вокруг глаз. Фома все равно раздумывает несколько минут, прежде чем выпивает и эту таблетку. Паша мысленно немного выдыхает: у Фомы хороший врач, он не назначает ничего просто так. Лекарство действительно неплохое, Фома не выключается от него, но постепенно теряет то и дело накатывающее напряжение, заставляющее его сжимать зубы до жестких складок вокруг рта, и становится совсем немного сонным. На самом деле, для него это лучшее развитие событий, и Паша надеется, что Фома все-таки сможет еще поспать. Они не возвращаются в спальню, перебираются в одну из гостиных, где устраиваются прямо на толстом ковре: сложенные горкой пледы и подушки Паша стягивает с дивана и буквально вьет для них с Фомой гнездо, словно возвращаясь в детство, когда маленьким строил домик, разворошив для этого родительскую кровать. Сейчас весь процесс ничем не отличается, разве что в пять лет Паша радовался строительству, а теперь в основном переживает, получится ли у него немножко убаюкать Фому, который укладывается головой у Паши на груди и явно борется с действием таблеток. Паша думает взять с дивана электронную книгу, почитать Фоме вслух, но отметает эту мысль: он довольно быстро начинает читать так, словно докладывает начальству о проделанной работе; художественная литература в его исполнении звучит так себе, но им с Фомой очень нужно что-то монотонное на фон, и Паша впервые, наверное, за пару месяцев включает телевизор и недолго копается в обширной видеотеке, пока не находит документальное кино о рыбах: Паша видел его когда-то давно, но на удивление неплохо запомнил, что в нем нет никаких кровожадных кадров, сопровождаемых резкими звуками, и у рассказчика довольно приятный голос. Спустя десять минут Фома вдруг бормочет «хочу на рыбалку», у них с Пашей никак не получается никуда выбраться, но сейчас Паша говорит «съездим, Лёш» и думает, что отвезет Фому куда угодно, надо только пережить этот день. Фома то задремывает, то просыпается от беспокойства, которое до конца не убирают лекарства, слишком уж многое он пережил, и Паша бережно успокаивает его, гладит по щекам и лбу над повязанным полотенцем, обнимает сильнее, однако время неумолимо близится к обеду. Тогда, уже три года назад, Паша успел посмотреть на время в машине, прежде чем выскочил из нее к упавшему на землю Фоме, истекавшему кровью: было тринадцать сорок три, потом они едва успели сказать друг другу несколько фраз, прежде чем Фома отключился у него на руках и пульс у него стал почти неощутим — поэтому Паша и счел его мертвым, и это продолжает на него давить: несмотря на то, что Фома не единожды убеждал его твердым «Ты ни в чем не виноват. Ты не врач и не мог знать, что такое произойдет». В гостиной нет настенных часов, однако телевизор показывает не только третью уже часть фильма, но и время в углу экрана; минуты сменяют друг друга, приближаясь к сорока трем, и Паша усилием заставляет себя не напрягаться, чтобы не тревожить Фому еще сильнее, но получается плохо: Фома возится у него в объятиях, гладит по плечу, по шее, вслепую тянется к лицу, чтобы коснуться подбородка, проводит мягонько по Пашиной скуле; голос у Фомы хрипит, когда он говорит «мой хороший», просит «держись», и Паша едва не всхлипывает — просто от того, что это Фома его успокаивает, но следом он спрашивает, который час, и Паша вынужден ответить. Им обоим это время кажется словно бы заколдованным: преградой, отделяющей разные части их теперь уже совместной жизни — до и после того, как Пашины руки оказались перемазаны кровью Фомы, и Паша теперь дышит тяжелее, стараясь не утопать в воспоминаниях: там уже все случилось, и ничего нельзя исправить, а здесь и сейчас Пашина близость, повязка на глазах и невозможность коснуться шрамов поддерживают Фому в относительно стабильном состоянии: он весь сжимается в Пашиных руках, хватается за него едва ли не до синяков, но не заходится в приступе, пока сорок три минуты не превращаются в пятьдесят. Они вдвоем отсчитывают время с запасом, чтобы точно знать — всё. Выдержали. Фома снова хрипит «Паш», из-под прикрывающей его глаза мягкой ткани у него стекают слезы, и Паша говорит:       — Все хорошо, всё закончилось, — своим самым ровным голосом, но Фома все равно мелко дрожит, тянется к своей груди. Паша ловит его руки, ласково целует пальцы, и Фома — живой Фома, — подрагивает всем телом, когда медленно стягивает полотенце через голову, не развязывая его и так не открывая глаза, и утыкается Паше в колени. Паша на миг думает — сорвется: закричит или разрыдается сильнее, просто от облегчения, но Фома только вздрагивает и тяжело дышит; его глаза уже совсем сухие, когда он укладывается щекой Паше на плечо, и Паша мягко целует его в лоб. Мир наконец-то приходит в нужную точку: ту, где они вместе пережили все это. И Фома жив. fin.