Искры

      Паша почти не сомневался, что проснется именно так: дрожа от не схлынувшего еще возбуждения, в мокром белье и с полутвердым членом; низ живота у Паши сладостно ноет, заставляя его стонать от немедленно накативших воспоминаний обо всем приснившемся — и жалеть, что Фомы нет рядом; он уже неделю находится на другом континенте, решает дела своих зарубежных компаний. Паша старается с ним списываться и созваниваться, как только появляется возможность, и сейчас дотягивается до телефона, чтобы разблокировать его и ткнуть в иконку мессенджера. У Паши все равно нет сил достать себе салфетки, спрятанные в нижнем ящике прикроватной тумбочки, — очевидные плюсы регулярной половой жизни, все в ближайшем доступе, — и до ванной он пока еще не в состоянии дойти, бедра мелко дрожат, его едва хватает стянуть с себя неприятно-липкие трусы; и ему очень нужно услышать Фому. Тот оказывается в сети, в Эл-Эй сейчас ранний вечер, и Паша печатает Фоме: «ты занят?». Сообщение через минуту буквально оказывается прочитанным, и Фома ничего не пишет в ответ, сразу звонит. Паша добывает себе наушники-капли, чтобы не делить голос Фомы ни с кем, особенно с полумраком в комнате и холодной половиной кровати, и отвечает на звонок.       — Как знал, что ты не спишь, — говорит Фома вместо приветствия. — Только хотел сам тебе написать. Все в порядке?       — Да, конечно, — торопится сказать Паша, только чтобы не волновать Фому. — Просто хотел тебя услышать. Паша старается держаться бодро, но все равно чем-то выдаёт себя, и экран телефона вспыхивает картинкой в углу, когда Фома переключается на видеозвонок. Паша не включает свою камеру, хоть и понимает, что это глупо, но показывать себя, нагого, разрумянившегося, но с грустными глазами, не хочет, Фома за него и так переживает, зачем давать ему лишний повод для беспокойства.       — Что ты загрузился? — мягко спрашивает Фома и не торопит Пашу с ответом, пока тот его разглядывает: Фома сидит на диване, весь из себя деловой и строгий, в рубашке и жилете. Такой красивый и такой далекий.       — Да что-то… — Паша мнется, не сумев подобрать слова. Без Фомы всё как-то неправильно, но сказать это Паша не может, иначе Лёша закончит все свои дела за океаном и вернется в Петербург в рекордно короткие сроки — и в ущерб своему сну и здоровью. — Устал, наверное. Он знает, что Фома там тоже не на отдыхе, лицо его бледноватое, с нехорошими тенями под глазами; на один миг он сжимает губы в тонкую полоску, но тут же выдыхает и слабо улыбается — эта улыбка только для Паши. Как и сказанное сразу:       — Я тоже по тебе скучаю, дорогой мой, — из уст Фомы это звучит так нежно и бережно, что заставляет Пашу закусить губу от накативших эмоций. Расставаться нелегко для них обоих, но обстоятельства, увы, требуют. Иногда Паша думает, что смог бы все бросить и провести оставшуюся жизнь где-нибудь в доме, в глуши, рядом с Фомой, в тишине и безопасности, без внешних угроз и ежедневного риска погибнуть, — и они не раз это обсуждали, снова и снова приходя к выводу, что такое затворничество не закончится ничем хорошим. Пашина служба была для него важна — Паша каждый раз перебивал Фому и говорил: «не так важна, как ты», но Фома только обнимал его, устраивая еще ближе к себе, и качал головой с толикой едва ощутимой печали. Он-то смог бы оставить свою империю ради Паши, целиком и полностью отказавшись от всего, только чтобы находиться со своим самым близким и родным человеком — и Паше до сих пор становится немного не по себе от мысли, что Фома его любит настолько сильно, когда любовь переходит в самопожертвование в высшей его степени. Паша бы пошел ради него на любую сделку с судьбой — и уже не раз делал это: в последний раз вместо судьбы была контора. Да он бы умер за Фому, но отказаться от работы, одного из смыслов своей жизни, не смог бы — потому что там Паша был на своем месте, делая этот мир немного лучше. Фома это тоже знал и знал крепко, о чем неустанно напоминал Паше, стоило их разговору снова прийти в эту точку, и Паша поначалу спорил с ним до хрипоты, по-глупому обижался: как же так, Фома не верит, что Паша на всё пойдет ради него, и службу бросит, и что угодно, и накручивал их обоих до ссоры, пока однажды Фома не сказал: представь, в таком доме, как наш, только где-нибудь далеко, среди леса, останемся ты и я, и никого больше. Как скоро ты поймешь, что моей компании недостаточно, и что тебе нужна отдушина? Для тебя это твоя работа, которую тебе ничто не заменит. А ее не будет, Паш, и ты попытаешься занять себя чем-то, чем угодно: хоть спортзалом, хоть рыбалкой, хоть чем. Но толку от этого не будет. И ты меня возненавидишь, — нет, не перебивай меня сейчас, — в чем не станешь себе до последнего признаваться. Я не хочу такой жизни для тебя, ты заслуживаешь лучшего. И потерять тебя так я не хочу. И Пашу это напугало тогда: не вся печальная перспектива, которую Фома так ярко нарисовал, но боль в его глазах. И страх. И то, и другое он старался спрятать глубоко в себе, но Паша не мог не увидеть — и весь его праведный гнев испарился. Он хотел обнять Фому, успокоить его, убедить, что никакая сила не заставит Пашу ненавидеть его, но оказался захлестнут до костей пробирающей тоской, едва представив, как в большом далеком доме старался бы внешне сохранить спокойствие, но внутренне метался бы загнанным зверем, неспособным перепрыгнуть через флажки, которые сам бы согласился установить, и неминуемо начал бы вымещать это на Фоме, который и слова дурного не сказал бы ему в ответ, винил себя и пытался бы хоть что-то исправить, и Паша страшился представить, чем всё закончилось бы, и сам не понял, как Фома уже прижимал его к себе, и Паша, задыхаясь, не мог выговорить ничего, кроме «прости меня». Если бы он тогда видел немного дальше собственного носа, то остановился, не доводя их обоих до срыва, оставившего и Пашу, и Фому дрожащими, совершенно обессиленными и до боли держащимися друг за друга. Больше Паша не поднимает этот разговор, в полной мере осознав, что он может думать о себе все, что пожелает, но едва ли это будет соотносится с реальным положением дел. Он не сможет жить без своей работы, пока физически способен ею заниматься, — и Фома это принимает, точно так же, как и у него самого есть его империя, требующая колоссальных усилий, которые Фома продолжит прикладывать до тех пор, пока не наступит момент, когда Паша действительно будет готов оставить свою службу. Поэтому сам Фома сейчас в Лос-Анджелесе, а Паша лежит в их постели в Петербурге, спокойно лежит, несмотря на некоторое напряжение ниже пояса, и даже способен поддерживать связный разговор, ни в коем случае не о работе: Фома рассказывает ему о закате, который вчера встретил в порту, об оранжево-алом солнце, закатывающемся за линию горизонта вдалеке, прячущемся за океан, и что он едва смог заснуть после этого, пораженный такой красотой. Он даже отправляет фотографии, и, пока Паша их разглядывает, вдруг ласково спрашивает:       — А тебе что сейчас приснилось? До того, как ты мне написал, — и звучит это почему-то настолько ненавязчиво, что до Паши не сразу доходит суть вопроса. А когда доходит, он краснеет так, что в темноте может заменять верхние лампы светофора, хотя, казалось бы, чего он ждал? Фома прекрасно знает, почему Паша может не спать посреди ночи и его голос будет таким хриплым и низким. Фома сам столько раз доводил его до этого своими прикосновениями, и Паша просто никак не может выкрутиться.       — Ты снился, — бормочет он и, к его счастью, Фома не начинает выспрашивать подробности, просто кивает и неожиданно интересуется, тихо и вкрадчиво:       — Еще раз хочешь? Паша кивает, пусть даже его никто не видит, сильнее заливаясь румянцем, и дрогнувшим голосом отвечает «да». Хочет, конечно: желательно бы рядом с Фомой, под его руками и губами, но нельзя получить все и сразу, поэтому приходится довольствоваться малым.       — Сейчас тебе настроение поправим, — обещает Фома, и Паша заводится от блеска в его глазах. — Камеру включи. Паша едва не стонет от такой, казалось бы, простой просьбы, несмотря на то, что это не первый раз, когда их разделяют тысячи километров и обычный телефонный разговор переходит во что-то большее. Паша жаждет этого больше всего на свете, но все равно ощущает, как его щеки теплеют еще сильнее, когда видит и свое изображение на экране, и как Фома обласкивает его таким взглядом, что у Паши дергается член. Сам Паша сдавленно ахает, у него теперь словно слабенькое пламя горит внутри, подогревая интерес, и Фома просит его устроить телефон немного дальше, увеличивая обзор. Паша заливается румянцем едва ли не до пупка, когда облокачивает телефон на сдвинутую подушку так, чтобы было видно не только его лицо, но и вспотевшую грудь, дрожащий живот и следы от предэякулята и семени, оставшиеся после первого оргазма. Фома в ответ на столь крышесносный вид резко выпрямляется на диване, облизывает губы, и крылья носа у него трепещут одновременно с тем, как расширяются его зрачки, перекрывая темную радужку. Паша тихонько стонет, неверяще почти — да, до сих пор немного сомневаясь, что это на него Фома так реагирует, но сам Фома не может выбрать момент лучше, чтобы сказать: «ты прекрасен, Паш», и Паша жмурится сильно, слабо поскуливая и ощущая, как член снова начинает течь, капли собираются на головке, их мало — но это только пока, сам ствол все еще чуточку влажный от остатков спермы и смазки, и Паша ведет от головки до основания сжатым кулаком, но Фома вдруг останавливает его и просит:       — Возьми-ка смазку, не надо так. Оно действительно не надо, во всех нежных местах Паша соответствующе имеет тонкую чувствительную кожу, требующую достаточного количества лубриканта, чтобы потом не пришлось мучиться и лезть за заживляющей мазью. Поэтому Паша с трудом переворачивается и все же забирается в тумбочку, старательно сдерживаясь, чтобы не потереться о постель. Фома жадно наблюдает за каждым его движением и становится отчетливо более румяным, словно стряхивает усталость, и слабо ерзает на диване, когда Паша снова ложится на бок, лицом к камере, кладет рядом с собой внушительную банку со смазкой и салфетки.       — Погладь себя, не торопись, — говорит Фома, не уточняя, как именно, и Паша касается своего тела так, словно это сам Фома и трогает его: ведет от шеи вниз, стискивает в пальцах напряженные соски — и стонет только от этого, и чуть тянет каждый сжимающийся в комочек сосок, усиливая собственное возбуждение. Пашин член уже полностью встает и жмется к животу, ноет сильнее и мокнет, но Паша больше не торопится к нему прикоснуться, самую малость играя — на камеру для Фомы, который хвалит его:       — Вот так, умница, — и чуть вольготнее раскидывается на диване. Паша не видит его ниже груди, но почему-то не сомневается, что Фома уже успел расстегнуть ремень и приспустить брюки и белье, но в ответ на это предположение Фома только приподнимает брови, словно говоря «не понимаю, о чем ты». Просто символ целомудрия, который наблюдает голодными глазами, как Паша не может больше терпеть, размазывая натекающую естественную смазку по своей коже, и выдавливает себе в ладонь побольше искусственной густой: они с Фомой оба не любят слишком текучую, и этот лубрикант почти не капает, когда Паша с вырвавшимся шумным стоном начинает ласкать себя по всей длине, не размениваясь на короткие, рваные ласки, нажимает пальцами под мошонкой, усиливая ощущения и громкость издаваемых им самим звуков. Но их создает не только Паша: Фома держит телефон одной рукой, правой, и его левую Паша не видит, но начинает слышать, как вслед за ним Фома скользит ладонью по члену, медленно и плавно. Паше хочется спросить, просто из любопытства и с долей ехидства — ну такой вот он, а взял ли сам Фома смазку, но заранее знает ответ: он бы за ней и вставать не стал, не для себя одного. Сплюнул в ладонь и остался этим доволен, реагирует теперь на каждое изменение Пашиного дыхания и его раскатистые стоны — хорошо, что спальня звукоизолирована именно из-за этого, и Толя вместе с остальными охранниками не вынуждены слушать концерт по заявкам. Паша добирает ласку, как может: ласкает член, теребит тугие соски и, будь Фома рядом, уже бы кончил — возможно, даже и на третий заход пошел, но сейчас разрядку словно приходится выпрашивать у самого себя. Паше все равно мало, пусть возбуждение и бьет по мозгам, и Фома не устает его хвалить, от чего у Паши поджимается живот, но хочется еще, и Паша заводит правую руку за спину, чтобы толкнуться пальцем между ягодиц: если закрыть глаза, то можно представить, что это Фома сначала легонько массирует тонкую кожу у самого входа, втирает немного смазки в складочки вокруг, чтобы после этого медленно протолкнуть одну фалангу указательного пальца внутрь. Паше не нужно даже намеренно расслабляться, его тело не сопротивляется неприятными спазмами, постепенно поддается проникновению, и Фома негромко напоминает ему: дыши ровнее — Паша иногда об этом забывает, давится вдохом, когда трогает себя внутри, но сейчас старательно слушается, стараясь попасть в ритм дыхания Фомы, который умудряется чудесным образом делать несколько вещей одновременно: наблюдать за Пашей, то и дело что-то подсказывая ему; соблюдать некое равновесие между теплыми нежностями и возмутительно неприличными фразами, чтобы Паша активнее делился стонами; и ласкает себя Фома уже резче, даже чуть грубее. Звук скольжения кожи о кожу добавляет впечатлений самому Паше, позволяя мечтать о том, как Фома прикасается к нему, и Паша выгибается весь, нисколько не смущаясь, как это выглядит со стороны: он не стонет уже, но едва поскуливает на высоких нотах, массируя самого себя — и нежную головку, и маленькую железу. Паша очень чувствителен к такой ласке и течет-течет-течет прямо на простыни: Фома иногда облизывает свои пальцы, перемазанные Пашиной естественной смазкой, и Паша знает свой вкус, потому что каждый раз возбуждается от этого еще сильнее и лезет Фоме языком в рот, и сейчас думает обсосать свои же пальцы, но его мозг на грани оргазма абсолютно не синхронен с руками и желает исключительно одного — кончить. Поэтому Паша только успевает бездумно уткнуться лбом в постель и нажать на простату чуть сильнее прежнего, но этого оказывается достаточно, чтобы он мог стиснуть в пальцах мокрый член и выплеснуться так щедро, словно первый оргазм ему приснился; второй же куда интенсивнее, ярче. Паша сжимается весь, подрагивая, и хрипло стонет от пустоты внутри, когда выходит из своего тела и обхватывает себя липкими руками под слабый стон Фомы в правом наушнике: левый Паша уже успел потерять где-то на просторах кровати. Паша мутным взглядом слипающихся глаз рассматривает Фому на экране телефона и не видит целиком, но нисколько не сомневается, что его брюки все еще расстегнуты, левая ладонь сжата, чтобы не закапать все вокруг спермой, и Фома очень не хочет вставать и идти в ванную, но все равно сделает это, как разумный взрослый человек, и Пашу просит:       — Иди-ка тоже себя в порядок приведи, — когда Пашино дыхание выравнивается. Знает же прекрасно, что с Паши станется завалиться спать в беспорядке, чтобы утром оттирать себя мочалкой, но на просьбу он никак не реагирует — и уже не видит, как Фома хмурится и зовет чуть громче: — Паш, сам потом жалеть будешь, что сразу не помылся. Ответом ему становится тихое похрапывание, и Фома не может сдержать улыбку. Паша иногда засыпает, едва Фома успевает довести его до высшей точки удовольствия, но самому Фоме ничего не стоит позаботиться о своем спящем красавце, обтереть его влажным теплым полотенцем, чтобы наутро чувствительная кожа не была стянута присохшими потеками семени и раздражена из-за этого. Поэтому, как бы Фома ни хотел позволить ему спать дальше, это не пойдет на пользу Паше в первую очередь, и, раз уж он не реагирует на голос, Фома просто сбрасывает этот звонок и перезванивает: рингтон у Паши самый обычный, один из стандартных звуков, предлагаемых самим телефоном, но достаточно неожиданный и громкий, чтобы спустя три гудка Паша ответил — и даже снова камеру включил.       — Я, что, заснул? — Паша едва шевелит языком, трет глаза, совершенно вымотанный.       — Задремал немножко, — Фома бы сейчас все отдал, только бы лежать рядом с Пашей, ласково гладить его по плечам, по груди, касаться бережно лица, но выходит только тронуть кончиками пальцев экран. Паша тянет руку в ответ, и на миг они ощущают это бережное прикосновение.       — Спасибо, что перезвонил, — искренне благодарит его Паша, приподнимаясь на локте. — Представляю, как бы я с утра бы встал, пришлось бы твоим кремом в три слоя мазаться.       — Ты ж не думаешь, что я бы тебя так оставил, — улыбается Фома. — Дозвонился бы Толе, чтобы он тебя разбудил. Паша фыркает в ответ, представляя эту картину, однако Фома знает, что он сейчас снова может заснуть, пока они разговаривают — Паша замечательно убаюкивается голосом самого Фомы, который опять напоминает:       — Мойся иди, мой хороший, — в Пашином случае лучше бережно смыть все лишнее с себя теплой водой с мягким мылом, чем оттирать салфетками. — Кровать перестели себе, а то будешь спать на мокром. И ложись, тебе вставать рано.       — И ты допоздна не сиди, — говорит Паша, садясь в постели. — Брось бумажки свои и ляг пораньше. Если бы дело было исключительно в них… Фоме совсем скоро выезжать на мероприятие, которое начнется только в восемь, и домой он вернется хорошо если во втором часу ночи, измотанным и, может быть, даже с мигренью. И не поехать нельзя, несколько важных сделок напрямую зависят от того, как пройдет этот ужин.       — Постараюсь, Паш, — рассказывать ему все это Фома не собирается, его зарубежные компании — личная головная боль, перекладывать которую на Пашу он не планирует ни в коем случае. Паша это тоже знает, поэтому прежде, чем они прощаются, просит:       — Береги себя, хорошо? Я тебя очень жду. fin.