Искры

      Паша немного завидует познаниям Фомы во всех сферах жизни в целом, но в постельно-прикладной — особенно. Кажется, что нет на этом свете ни единой относящейся к сексу вещи, о которой он даже если не знал досконально, то хотя бы слышал. А если уж и не слышал никогда, то обязательно выделит в своем напряженном графике некоторое время для самообразования. Паша так тоже пытается делать, однако очень часто эти изыскания приводят его совсем не туда. Поэтому Фома, пытающийся читать, уже нисколько не удивляется, когда Паша с самым серьезным видом садится к нему на подлокотник кресла и показывает открытую на своем телефоне страницу сайта.       — Это щупальце, — сообщает Паша так, словно у Фомы есть проблемы со зрением, и нажимает на карусель с фотографиями, демонстрирующими внушительную игрушку со всех возможных ракурсов.       — Ну да, — Фома лишь с легким интересом рассматривает эту искусственную конечность осьминога, выполненную из медицинского силикона. — Ты же не думал, что все игрушки такие, как у нас с тобой? Бывают и щупальца. Не то чтобы Паша этого не знает, но он еще даже не до конца привык к шарикам, пусть они в нем периодически и продолжают оказываться, когда ему хочется чего-нибудь эдакого, однако подобные внезапные находки каждый раз становятся откровением.       — И как оно… — Паша обрывает сам себя. — В нем двадцать пять сантиметров, это дубина какая-то. Фома отчетливо скрывает смешок и забирает у Паши из рук телефон, недолго что-то ищет и разворачивает экран обратно к Паше.       — Можно выбрать другой размер, смотри, — действительно, среди богатого ассортимента на сайте есть щупальце вдвое меньше, всяких выступов и присосок на нем тоже немного, но Паша продолжает разглядывать его с непонятным сомнением. Фома не ленится найти для него видео, на котором игрушку применяют по прямому назначению, откапывает даже сайт поклонников всего нестандартного, и автоперевод с четырех языков чуть искажает отзывы, но общий смысл более чем понятен: ощущений море, поразительно приятных, о чем сообщают десятки и сотни довольных пользователей. Паша и сам не знает, что именно его так взволновало: то, насколько эта игрушка выглядит максимально далекой от всего ему известного и от человеческого тела в целом, и то, что кто-то вообще додумался запустить производство таких щупалец. На этом моменте Паша старательно напоминает себе, что относительно недавно он не то, что о щупальцах, — ни о чем сложнее собственной руки не думал, и в целом был уверен, что его либидо не только ушло в спячку, но и накрылось медным тазом, для надежности заколотившись гвоздями. Но, как оказалось, это у него просто Фомы рядом не было, который не только любит Пашу до беспамятства, но не устает осторожно устраивать ему секспросвет, иначе у Паши были бы только два знания: резинки и смазка. И всё, ни больше, ни меньше, однако Паша оказался способным учеником, особенно когда примирился с собственной головой и тем фактом, что влюблен в одного конкретного мужчину — который сейчас закидывает щупальце в корзину на сайте, но не заказывает, глядя на сложное Пашино лицо. Дело здесь, конечно, не только в хитровыдуманной игрушке, но мысленно Паша постоянно возвращается к ней, пока поздним вечером не засыпает на широкой кровати рядом с Фомой. И, когда открывает глаза, Паша впервые в жизни знает, что сейчас точно спит, и даже не потому, что стоит в одних трусах возле большой арки с низким сводом, ведущей в просторную комнату, — во снах его редко смущают подобные вещи. Просто знает, и это до того странно, что Паша не сразу замечает Фому: в темно-синей футболке и домашних штанах, он стоит возле большого аквариума спиной к Паше и зовет, не оборачиваясь:       — Заходи, не бойся. Паша и не боится, ступает по наборному паркету босыми ногами и хочет было подойти к Фоме, который как раз отрывается от своего занятия, разворачиваясь лицом, и что-то держит в руках: Паше сначала кажется, что это какой-то странный сверток, но он присматривается и едва не отшатывается.       — Что это за х… — Паша не успевает договорить, потому что склизкое чудище в руках у Фомы начинает недовольно ворочаться.       — И надо тебе его обижать? — спрашивает Фома. — Это осьминог, сам видишь. Паша видит. Действительно, осьминог, бескостный и мягкий, восемь его щупалец заняты каждое своим делом: некоторые неторопливо перебирают футболку Фомы, двое из них трогают кожу его предплечий и ладоней, одно покоится у него на животе, забравшись под одежду. Осьминог выглядит безобидным и очень реалистичным, но в то же время Паша понимает: что-то в нем отличается, но во сне не получается сказать, что именно, и выходит только спросить:       — Почему он такой?       — Ты его придумал, — говорит Фома так, словно это самый очевидный на свете факт, и поглаживает осьминога кончиками пальцев. Паша, глядя на это, прихватывает нежную кожу на тыльной стороне своего запястья, но вместо небольшой резкой боли от щипка не ощущает ничего вообще. Только само прикосновение, тепло собственных пальцев, но никакого дискомфорта.       — Я же сплю? — на всякий случай все равно спрашивает Паша. Мало ли, какую штуку решит отколоть его подсознание.       — Спишь, конечно, — кивает Фома. — Это что-то меняет? Не меняет. Паша не начинает меньше хотеть оказаться обласканным всеми этими щупальцами, растянутым на них. И Фома это знает: как во сне, так и в реальной жизни. С каким бы видом Паша не рассматривал необычные для себя игрушки, но желание попробовать начинает подпекать его почти сразу, только обычно выражается в более простой форме: они с Фомой вдвоем в постели, ласковые и нежные друг к другу, а все остальное идет приятным бонусом, а тут целый живой осьминог… — А если я откажусь? — Паша сжимает-разжимает кулаки, потирает лицо — сгоняет остатки сомнений на самом-то деле.       — Тогда я тебя провожу назад, — Фома мягко улыбается и пожимает левым плечом: правое обвито щупальцем.       — Куда? — Паша чуть хмурится, наблюдая за шевелениями осьминога, однако Фому они нисколько не беспокоят.       — Вон туда, — Фома указывает Паше куда-то за спину, и Паша оборачивается. Он готов поклясться, что минуту назад там ничего не было, а сейчас вместо стены оказывается длинный темный коридор, ведущий к двери с резной ручкой.       — И что, я проснусь, вот так просто? — Паша недоверчиво поднимает брови. Осознанный до такой степени сон никогда в жизни с ним не случался, но все бывает в первый раз.       — Да. И даже не придется трусы переодевать, — у Фомы подрагивают губы, когда он договаривает фразу, и Паша, не сдержавшись, смеется в голос. В самом деле, плевать на трусы, на робкие опасения и дурацкие страхи, когда еще ему выпадет такая возможность исполнить затаенное горячее желание, пусть даже и во сне.       — Это правда осьминог? — спрашивает Паша, и Фома снова чуть улыбается, зная, что это — «да», но не говорит ничего, кроме:       — Скажем так, это воплощение осьминога, которое твой мозг счел подходящим, чтобы показать тебе в этом сне. Сам понимаешь, в реальности лучше не вступать с ним в такой близкий контакт. Паша в ответ на это умудряется закатить глаза. Его подсознание и здесь страдает повышенным алармизмом, поэтому и напоминает разные очевидные вещи: например, что осьминог в качестве полового партнера — очень сомнительная затея. Словно Паша потом проснется и побежит в океанариум от жажды совокупления с другим головоногим. Но мозг вообще штука интересная, хватило же ему Пашиных фантазий о том искусственном щупальце, чтобы Паша сейчас мог кивнуть Фоме и сказать «давай попробуем». Фома кивает, словно только этого и ждал, и осторожно спускает осьминога со своих рук на стол возле аквариума, после чего протягивает Паше влажную ладонь, чтобы подвести его к большому разложенному креслу. Фома садится на него первым, вытягивает ноги и ждет, пока Паша избавится от трусов, чтобы потом помочь ему, обнаженному, устроиться между своих бедер; и Паша ложится спиной на грудь Фоме, ровно как в детстве, когда его привели к стоматологу, и он отказывался лечить зуб, и маме пришлось сесть вместе с ним в кресло и держать его, вопящего и вырывающегося. Сейчас же Паша нисколько не сопротивляется происходящему: Фома ерошит ему волосы, целует в щеку и скулу. Он одет, но Паша чувствует Фому так, словно соприкасается с ним кожа к коже, законы сна и здесь работают по-другому. В этой мягкой близости Паша ни на миг не забывает про осьминога и про то, где должны будут оказаться его щупальца, но нигде поблизости нет весьма важной вещи — смазки, и Паша беспокойно возится, но Фома прижимается щекой к его виску, придерживает поперек груди и успокаивает:       — Тебе не будет больно. Я же с тобой. Очевидно, некоторые вещи не меняются даже во сне: Фома и здесь не позволит никому и ничему навредить Паше, которого сейчас поглаживает по животу и ведет по нему рукой вниз, к промежности, трогает между ягодиц, и Паша с негромким стоном осознает, что уже немного растянут, его тело легко принимает один палец, вокруг которого он сам сжимается, и даже слегка досадует, что в обычной жизни это невозможно: приходится тратить время на подготовку.       — Этого хватит? — все равно шепчет Паша, слегка тревожась, и Фома просит «подожди-ка», прежде чем протягивает руку к столу и удивительно легко удерживает ее в воздухе, пока осьминог не обвивается снова вокруг его предплечья и плеча. Фома, судя по всему, как-то может с ним невербально взаимодействовать, потому что морское создание вдруг поднимает одно щупальце в воздух. Множество присосок издают чвакающий звук, а с кончика щупальца капает на пол.       — Он вырабатывает специальный секрет, который заменит тебе смазку, — рассказывает Фома. — Хотя это, конечно, не совсем она. Паше оказывается вполне достаточно такого объяснения, чем бы там не истекал осьминог. Если Фома считает, что это подойдет, то Паша доверяет ему и слабо кивает, когда Фома просит:       — Закрой глаза, — и Паша послушно прикрывает веки. Он чувствует Фому всем собой, и это успокаивает настолько, что Паша даже не порывается дернуться, когда Фома говорит:       — Дыши спокойно, дорогой мой, не пугайся сейчас, — и у Паши совсем лишь немного сбивается долгий выдох, когда на него переползает осьминог. Он довольно тяжелый, но быстро распределяет свой вес по всей Пашиной груди, и интенсивное ощущение словно накрывшей его небольшой бетонной плиты пропадает, остается только равномерное давление, пусть и скользкого морского чудовища, но у Паши даже не подскакивает пульс, настолько он расслаблен.       — Все правильно, мой хороший, — бормочет Фома ему в самое ухо, сжимает Пашины пальцы в своих, и несколько долгих минут не происходит больше ничего: осьминог не шевелится; Фома чуть лижет Пашино ухо и щеку, целует тихонько, а потом предлагает:       — Хочешь увидеть его? — и Паша сначала потирается носом о его шею, прежде чем открывает глаза. Осьминог смотрит на него в ответ, чуть перебирая щупальцами, от чего Паша немного вздрагивает, уже более чувствительный к присоскам на коже. А еще он помнит из учебника по зоологии, что осьминоги в основном буровато-серые, но могут менять свой цвет по разным причинам, и на груди у Паши устроился определенно возбужденный осьминог: розовато-золотистый и слегка красноватый по краям щупалец. И это не все: Фома как-то по-особенному наклоняет голову, протягивает руку, и осьминог обхватывает ее, позволяя себя немного приподнять. В том месте, где сходятся его щупальца, обнаруживается рот — точнее, клюв, но для Паши это перестает быть важным, потому что осьминог отпускает руку Фомы и перебирается по Пашиной груди так, чтобы сжать его левый сосок этим клювом, который пусть и выглядит довольно устрашающе, но не старается причинить боль, только потягивает нежный комочек плоти. Удовольствие острое, в клюве оказывается сжат и второй сосок, а Паше становится теперь тяжело дышать: не из-за веса осьминога, но из-за скручивающегося в паху удовольствия, настолько сильного, что осьминог его определенно ощущает, когда начинает сползать ниже, оставляя за собой широкий склизкий след, и обнимает всем собой Пашино бедро, как до этого — руку Фомы, но не давит сильно, пережимая кровоток, а держится осторожно, и два его щупальца лежат у основания текущего Пашиного члена. Пашу уже нисколько не смущает ничего вообще, ему очень надо, чтобы его наконец потрогали, но у осьминога свои представления о ласке, и тонкий кончик одного щупальца ползет по члену вверх, чтобы настойчиво потереть маленькое отверстие на головке, не проникая внутрь, выпускает из своих присосок еще немного вязкой жидкости, стекающей по стволу и затекающей в уретру, и от ощущения попадающей внутрь прохладной влаги Паша стонет громче, едва представив, что его член может быть нанизан прямо на это щупальце.       — Не бойся, — Фома мягко целует его в висок. — Он не сделает ничего, что ты не хочешь.       — Я х-хочу, — голос у Паши хрипит, член дергается с каждой новой каплей, которую выжимает из себя одна из присосок, так удачно пристроившаяся на самой вершине головки. — Немножко только.       — Можно и немножко, — соглашается Фома и берет Пашин член в руку, подставляя его щупальцу, которое вдруг изменяется на глазах, уменьшаясь до небольшого, не толще соломинки отростка, и он утыкается в щелку, чуть-чуть раскрывая ее, прежде чем выталкивает из себя чуть более жидкую влагу, стекающую исключительно внутрь напряженного члена, и Паша весь дрожит, когда Фома поглаживает большим пальцем головку одновременно с тем, как щупальце начинает проскальзывать в ее отверстие. Паша весь обмирает, стонет, но никак не останавливает проникновение, пока «немножко» не превращается в исчезнувший в нем до самого основания отросток, достающий до простаты таким способом. Одного слабого прикосновения хватает, чтобы Паша мог откровенно взвыть, но щупальце больше не трогает его там, медленно выскальзывает наружу, и вслед за ним выплескивается Пашина естественная смазка. Возбуждение совершенно ненормальное, Паша пару мгновений не видит ничего перед собой, ориентируясь только на ласковый шепот Фомы и поглаживания его рук, но быстро приходит в себя, как только ощущает слабый толчок в свое дрожащее бедро. Паша промаргивается как раз вовремя, чтобы увидеть более значительную конечность осьминога, которой он тыкается в Пашу с явным намеком.       — Это гектокотиль, видоизмененное щупальце, — негромко объясняет Фома. — Надо рассказывать, для чего оно? Паша сосредоточенно мотает головой, ему и без того понятно, что это гекто-нечто заменяет осьминогу член, который он определенно хочет пристроить в более — или менее — подходящее место, но терпеливо ждет, пока Фома не услышит от Паши «я хочу так, давай», — и Паша тут же ахает, когда одно простое щупальце пробирается ему под спину, прилипает к коже по всей своей длине и легко тянет Пашу ниже, облегчая себе доступ и раскрывая его сильнее. Фома немного сдвигается следом, одна его ладонь лежит у Паши на шее сбоку, считает пульс, слишком учащенный сейчас, и Паше приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы чуть успокоиться. Фома бормочет «умница» и позволяет осьминогу продолжать. В Пашу сначала проникает обычное щупальце, совсем не толстое, но сплошь в присосках; оно не начинает толкаться, не массирует его внутри, но замирает на несколько мгновений — а потом Паша резко чувствует, как каждая присоска начинает выделять «смазку», которой быстро становится так много, что она вытекает наружу, и Паша стонет, хватается за руку Фомы, пока его продолжают наполнять вязкой жидкостью. Когда щупальце наконец решает, что всего достаточно, и медленно начинает выходить, Паша непроизвольно сжимается, стараясь удержать в себе всю жидкость, но из него все равно течет, и под его ягодицами уже должно стать склизко-влажно, но это сон, поэтому Паша не оказывается лежащим в неприятной луже: он сам создает ее себе на животе от собственного предэякулята. Осьминог нетороплив, он не лезет в Пашу сразу гектокотилем: два других щупальца трогают Пашины мышцы у самого входа, тычутся в напряженную мошонку, и одно из них накрывает собой Пашин член, а второе начинает медленно заползать дальше между ягодиц, и Паша поддается ему без всякого напряжения, легко раскрываясь, — ровно до того момента, пока одна из присосок не накрывает собой его простату. Паша едва не кончает только из-за этого, и щупальце выходит из него, чтобы его тут же заменил гектокотиль. Он ощутимо больше и толще своих собратьев, вталкивается, не спеша, и в ответ на это из Пашиного рта вырываются тонкие жалобные звуки, но щупальце не совершает ни одного толчка в привычном понимании, вместо этого оно начинает пульсировать внутри, стимулируя маленькую железу, а второе щупальце оборачивается вокруг Пашиного члена тремя плотными кольцами и старательно массирует его, сжимается и разжимается в такт пульсации. Паша едва может терпеть, негромко вскрикивает от такой яркой ласки, сильной и настойчивой, постепенно понимая, что осьминог намеренно заставляет его кончить первым. Оргазм вынуждает Пашу стиснуться вокруг внутреннего щупальца, которое словно немного утолщается, когда по нему проходит волна слабого напряжения, и отверстие на его конце начинает выделять из себя уже не ту жидкость, которая была вместо смазки, но нечто более плотное и густое, словно странную пробку, но гораздо более физиологичную, в отличие от любой созданной людьми игрушки; и ее много, так много, что она не заканчивается, пока щупальце не покидает Пашино тело, и все, что было выплеснуто внутрь, начинает немного давить на внутренние мышцы. Паша постанывает из-за этого, стараясь восстановить сбитое дыхание, пока Фома гладит его бережно по груди и рукам, успокаивает, бормоча ласковое, а осьминог тем временем отпускает Пашино бедро и выглядит созданием поистине инопланетным, пока сам перебирается через кресло в свой аквариум, но не погружается в воду, а удерживает себя на краю, наблюдая, как Паше приходится ощутимо напрячься, прежде чем со смущающим звуком вытолкнуть из себя немного той массы, которой его заполнил гектокотиль. До него только теперь доходит, что это был более чем незащищенный секс, но не мог же осьминог…       — Я же не?.. — Паша запрокидывает голову к Фоме, не зная, стоит ли начать паниковать.       — Не в этом сне, — Фома улыбается, гладит его по животу. — Может, потом когда-нибудь, если тебе захочется. Паша слабо выдыхает, чуть расслабляясь, но тут же весь поджимается, почувствовав, как от температуры его тела вся эта масса внутри словно начинает таять, меняя свое агрегатное состояние, и Паша теперь краснеет, потому что все еще лежит у Фомы на груди, в его руках, и не может перестать напрягаться, чтобы из него с хлюпаньем вытекло то, что заменяет осьминогу семя. Фому, однако, такие физиологические моменты не смущают примерно никогда, он сам ощутимо нажимает Паше на низ живота, помогая избавиться от всего лишнего, пока оставленная щупальцем странная пробка не выходит до конца. Под прикосновениями Фомы с Пашиной кожи исчезает вся склизкая влага, и сам Паша, теперь сухой и чистый, медленно переворачивается набок, ластится к рукам Фомы и неожиданно робко спрашивает:       — Я могу еще побыть здесь? Потому что это тоже Фома, которого Паше очень сильно не хватает в последнее время, они оба здорово загружены работой и даже поговорить не всегда успевают: несколькими часами ранее, до сна, Паше просто повезло, что Фома не был занят, благодаря чему и познакомил Пашу с миром необычных игрушек чуть подробнее. И все равно этого мало, хочется просто полежать вот так, пусть даже во сне, и Паша, вымотанный своим оргазмом, слабо радуется, когда Фома потирается щекой о его макушку и говорит:       — Конечно, маленький. Поспи, если хочешь, я сам тебя верну обратно. Под размеренный стук его сердца Паша действительно готов заснуть, но что-то внутри словно дергает его крючком, пока он не задумывается, а какого, собственно, черта делает? Вместо того, чтобы проснуться рядом со своим Фомой, настоящим и живым, баюкает свою усталость и тоску с копией Фомы, запечатленной в подсознании. Этого осознания оказывается достаточно, чтобы Паша смог моргнуть и открыть глаза уже в приятной прохладе спальни — и, разумеется, в мокрых трусах, поэтому первым делом он скатывается с кровати и тихонько сбегает в ванную, чтобы вернуться в постель уже вымывшимся и в чистом белье. Фома спит, лежа на спине и устроив руки поверх одеяла, но мгновенно отзывается, стоит Паше лечь вплотную, коснуться его и прижать Фому поближе к себе. Паша не может сдержать шумный вдох, переполненный эмоциями, когда даже спящий Фома сжимает его пальцы и утыкается лбом в ключицу. С ним и только с ним Паша хочет быть, таким уставшим, чуть печальным даже во сне и очень-очень любящим — и любимым. Паша думает, что утром обязательно встанет вместе с Фомой — которому опять надо рано уезжать, — и хотя бы пять минут посидит с ним, крепко обняв: так, как они оба в этом нуждаются. fin.