Искры

      Паша терпеть не может такие моменты: когда ему звонит или пишет Ежов, просто чтобы сообщить, что Фома жив и относительно здоров, по крайне мере физически. Это не стукачество, они оба так не считают. Просто у Паши с Толей образовался некий союз на благо самого Фомы, и чтобы Паша получал информацию не из новостей, а от непосредственно близкого к Фоме человека, который сейчас торопливым негромким голосом рассказывает, почему до него с Фомой три часа нельзя было дозвониться. Паша только самую малость седеет, пока слушает Ежова, но самое главное выцепляет: крайне рискованная сделка, ненадежный партнер, в один момент решивший было завалить Фому. Численное превосходство охранников этого хмыря. Всё вместе составляет рецепт идеальной катастрофы, но Паша не особо удивляется, узнав, что Фома смог прийти ко взаимовыгодному сотрудничеству с тем, кто едва его не убил. Еще бы они не договорились, навыки дипломатии у Фомы были превосходнейшими: он то убалтывал собеседника, заставляя его согласиться на свои условия, то находил удачный компромисс, даже стоя под стволами. И Паша одновременно восхищается этим — но никогда не говорит вслух, — однако еще сильнее ему хочется оказаться лицом к лицу с Фомой и назвать его последним придурком; постоянное желание, преследующее Пашу с давних лет, обычно совпадает с импульсивным ударом по Лёше, чтобы попытаться вправить его мозги на место. КПД у такого поступка крайне сомнительный, Фома все равно себе на уме, и Паша хоть и не может полностью смириться с этим, но всеми силами старается оберегать его, где только может. Иногда уже поздно пытаться уберечь его: всё, что могло случиться, уже произошло, и, оказавшись дома, Паша замирает на пороге кабинета Фомы, где тот всегда отсиживается после травмирующе-тяжелых дней, и старательно вдыхает-выдыхает, заставляя себя думать головой, прежде чем первый порыв ударить Фому перерастет в непосредственный контакт Пашиных кулаков с Лёшиной челюстью или скулой. Насколько бы Паше не хотелось теперь выплеснуть свои переживания в хорошем хуке справа, чтобы Фома на долю секунды задумался, прежде чем куда-то влезать или даже косвенно подставляться, но ударить его будет трусливой мерзостью. Фома это вытерпит — как и всегда, — вытрет кровь и никогда не припомнит, но та его хрупкая часть, надежно спрятанная под кажущимся непробиваемым панцирем, пойдет новой трещиной. Навредить ему — страшно до боли, и Паша аккуратно открывает дверь в кабинет, чтобы обнаружить Фому, ссутулившегося в кресле за столом, перед початой бутылкой и стаканом: точно первым и только наполовину пустым, чему Паша несказанно рад: все ж лучше, чем он нашел бы очень пьяного Фому, едва соображающего и совсем загнавшегося. Определенные проблемы с алкоголем у Фомы тянулись с давнего времени, редко когда он обходился хотя бы без одного стакана виски или коньяка как способа расслабиться, если никак по-другому привести голову в порядок не получалось или не было времени. Ему помогали тренировки в зале, но ведь не будешь таскать с собой боксерскую грушу и перчатки на стрелки или переговоры. Фома в целом держится, не позволяя себе напиваться до беспамятства, чтобы оставаться со здравомыслящим мозгом и не заплетающимся языком, но всё ещё может нажраться, если дела идут совсем хреново. Паша относительно недавно узнал, что тогда, несколько лет назад, когда он сам валялся с раной в плече, Фома напился совершенно бесконтрольно еще в офисе и пытался продолжить дома, чтобы потом мучительно блевать и наутро скорее восстать из мертвых, чем проснуться. Потом, на острове, он тоже пил, наплевав на запреты врачей и проблемы с сердцем после ранений, но кое-как выкарабкался. Вспоминать об этом Фоме очень нелегко, Паша редко может услышать от него несколько фраз, но и они заставляют его сердце сжиматься от печали, которую Паша испытывает и сейчас, наблюдая, как Фома медленно поднимает голову. Глаза у него нехорошие, в них Паша может видеть отголоски произошедшего: наставленные в лицо пистолеты; ледяной страх, на миг простреливший позвоночник; отчетливое усилие, чтобы не паниковать, а думать, и разум мгновенно выдает наиболее подходящий вариант. Это несложно, трудное наступает после, когда нужно договориться с уродом, возомнившим о себе невесть что. К каким бы договоренностям они не пришли, до утра он не доживет: Фома не прощает подобное, только не прямую угрозу собственной безопасности. Паша не может знать наверняка, но почему-то уверен, что этот горе-бизнесмен в ближайшее время влетит в отбойник на трассе и полыхнет олимпийским факелом в своей машине. Авария, не справился с управлением, такое бывает. И ни единой ниточки, ведущей к Фоме. Он очень осторожен теперь, когда у них с Пашей есть совместное всё: жизнь, дом, определенные сомнения в будущем, которое может и не наступить. И каждый такой случай, вроде сегодняшнего, только напоминает об этом. Наверное, в некотором смысле Паша становится лучшей версией себя: он не разрождается гневным «о чем ты вообще думал», не оставляет Фоме синяк от своего кулака. Вместо этого Паша подходит ближе и опускается на корточки перед креслом Фомы, накрывает его ладони своей рукой, вторую же прижимает к Лёшиной судорожно закушенной щеке. Паша не сомневается, что Фома сейчас сглатывает слюну вперемешку с кровью, но постепенно разжимает зубы под бережными поглаживаниями.       — Как я могу тебе помочь? — мягко спрашивает Паша, когда Фома наконец немного оживает и одними жестами просит Пашу подняться, чтобы уткнуться головой ему в живот. Теперь главное — не спугнуть ни словом, ни прикосновением, раз уже Фома решил, что желает Пашиной близости: не сексуальной, но именно такой, в самом истинно-искреннем ее воплощении — просто быть рядом. Порой у Фомы случается противоположное состояние, требующее побыть в тишине и одиночестве: тогда он просит Пашу «не ходи за мной» и исчезает в одной из десятка пустующих комнат, и Паша не может ничего с этим сделать, только ждать. Фома потом приходит сам, ластится под руку и засыпает у Паши на коленях. Паша сейчас думает, что Фома попросит полежать вместе с ним, поэтому здорово удивляется, когда ощущает, как его футболка оказывается приподнята, и Фома оставляет поцелуй на его животе; целует и пальцы, когда Паша хочет было его отстранить, но осознание приходит быстро: Фома пытается переключиться, иногда вот так, и Паша обычно не позволяет ему продолжить, но сегодня всё иначе — Фома моляще-тихим голосом выпрашивает Пашину ласку, и Пашу совершенно добивает его «пожалуйста, мне правда нужно». Потому что Фома знает, как Паша относится к сексу в любом его проявлении в качестве попытки успокоить мысли, забыться — для Фомы это редко когда хорошо работает, однако сейчас он просит удовольствие от Пашиных рук, не наоборот. И Паша соглашается, понимая, что в любой момент сможет сам все прекратить, если только поймет, что такая близость Фоме не на пользу. Паша говорит «хорошо» и «мы попробуем», и у Фомы чуть приподнимаются брови: он явно ждал отказ, но его серьезное лицо немного расслабляется, когда Паша помогает ему подняться с кресла и ведет в спальню. Там Паша устраивает Фому на кровати, гладит по голове и плечу и просит «посиди, не делай ничего сам, я только приму душ», потому что после долгого рабочего дня он не полезет к Фоме, не оттерев себя мочалкой. Несколько минут под горячим потоком воды и в уединении помогают Паше продумать план дальнейших действий, поэтому он залезает в футболку и белье, чтобы выйти потом в спальню вымытым до скрипа — и перегородить дорогу Фоме, тоже собравшемуся в ванную.       — Ты же был в душе, — Паша утверждает это, а не задает вопрос. Фома всегда, оказавшись дома, первым делом сбрасывает костюм и идет мыться, заодно и тщательно промывая уложенные специальной глиной волосы. Паше в этом плане проще, ему ничего не стоит подставить голову под кран, потереть ее куском мыла, даже хозяйственного, следом смыть всю пену, после чего отряхнуться, словно выкупанная собака, и остаться довольным собой. Все равно на его шевелюре это не отразится плохо, волосы у него густые и плотные, почти не редеющие несмотря на то, что временами активно сыпятся из-за тяжелой, стрессовой работы. У Фомы та же беда, но он-то ухаживает за своей головой, к чему не может приучить Пашу, считающего подобные вещи непонятным излишеством. Однако сейчас он не пускает Фому в душ, понимая, что тот скорее сотрет себе кожу очередным навязчивым движением, чем действительно еще раз хорошо вымоется, поэтому Паша возвращает его обратно на кровать и ласково целует, прежде чем начинает раздевать. Фома и дома упаковывается так, словно ожидает приезд делегации, но Паша обычно уговаривает его переодеться во что-то более уютное и мягкое, сам приносит ему простую кофту и какие-нибудь приятные к телу штаны. Рубашкам и строгим брюкам место в офисе и на встречах, никак не в их жилище, но привычка поддерживать определенный образ у Фомы сильнее многих других, и сейчас Паша разворачивает его из всех слоев одежды: кардиган, рубашка, хлопковая майка, потом брюки, белье и носки; гладит Фому по теплой коже, как только обнажает очередной ее участок. Выше локтя у него обнаруживается неприятный темный синяк, и Фома пожимает плечами, когда Паша поглаживает кожу вокруг и тихонько спрашивает, откуда взялась эта гематома. На свои мелкие — и не очень — повреждения Фома частенько не обращает внимание, но всегда знает, когда Паша умудряется даже немного натереть ногу, побегав по городу за очередным преступником. Поэтому Паша пользуется моментом, чтобы внимательно осмотреть Фому с головы до пят и убедиться, что, кроме пары следов сходящих засосов от Пашиных же губ и зубов и этого свежего синяка, никаких других повреждений нет. Фома негромко бормочет «все хорошо, Паш», и Паша отвечает ему «конечно» со слабой улыбкой — чтобы Фома немного улыбнулся в ответ: у него это буквально безусловный рефлекс, так он реагирует только на Пашу. Фома все еще немного напряжен телом, и Паша никуда не спешит, укладывается рядом с ним на левый бок и бережно помогает Фоме повернуться к себе лицом, чтобы целовать его и гладить по светлой коже, не забывая следить за мимикой и тем, как сокращаются мышцы. От Паши зависит многое, в том числе контроль над тем, чтобы взаимное явное согласие осталось таковым, потому что Фома ничего не скажет и не прекратит, даже испытав дискомфорт, он никогда так не делает, но сейчас — особенно; и Паша может по случайности легко перегнуть в своем желании доставить ему удовольствие: хочется ведь, чтобы Фоме было действительно хорошо, мечтается заставить его стонать в голос. Это нелегко, у Фомы словно стоит внутренний ограничитель громкости, независимо от того, насколько крышесносные ощущения он испытывает, даже если лежит на постели, разложенный Пашей, неторопливо двигающимся в нем славными длинными толчками и устроившим крепкие Лешины ноги на своих плечах. Немного громче Фома звучит, только когда ласково хвалит Пашу или рассказывает ему, какой он замечательный, как сильно сам Фома его любит. Он может и на ухо Паше всё это нашептывать, зависит исключительно от того, насколько сильно желает его смутить, хотя Паша заливается румянцем одинаковой насыщенности что от первого способа, что от второго. И стонет он так, что стены едва не дрожат, а Фома очень тихий, и Паше кажется, что это приобретенный навык; он ведь не знает, какие партнеры мужского пола были у Фомы до него, с кем и при каких обстоятельствах он спал. В их юности у Фомы первый секс случился раньше, чем у Паши, и он сам тогда рассказывал, что соседи девчонки, с которой он тогда был, даже стучали по батарее, требуя уменьшить шум. Голос у Фомы отчетливо хрипел, из чего Паша сделал вывод, что голосистой была не только его партнерша, но и сам Леша. Однако что-то, вероятнее всего, произошло, заставив его теперь глушить свои стоны. Паша надеется когда-нибудь узнать настоящую причину, если Фома будет готов рассказать, но сейчас это не столь важно. Паша спускается все ниже своими поцелуями по дрожащему телу Фомы и под его глуховатые частые выдохи; несмотря на все обстоятельства, он полувозбужден — как и сам Паша, который старательно не касается себя: важен только Фома и его удовольствие, поэтому Паша ведет широким мазком языка вниз от его пупка до паха, к основанию члена. Для секса с проникновением ни один из них не готов, но рот и руки у Паши тоже не для скуки, хоть и не без некоторых ограничений: когда его ласкает Фома, то легко может взять Пашин член до самого горла, позволить ему уткнуться в нежную стеночку глотки, но у Паши выраженный рвотный рефлекс не позволит так сделать, чтобы избежать неприятных последствий. Лучший для него вариант — это облизывать и обсасывать член, втягивая его совсем не глубоко, но Паше вдруг кажется, что его слюны будет маловато, и он добывает себе смазку, съедобную и безвкусную, прозрачно-густую, которую выжимает себе в ладонь и медленным поглаживанием распределяет по члену Фомы, от чего сам Фома сипло стонет на выдохе. Паша решает больше его не мучить, отгибает твердый уже ствол от живота и втягивает в рот, не забывая прятать зубы. Для Паши оральные ласки все еще требуют достаточной концентрации, и он старательно напоминает себе не напрягать челюсти, не пытаться пропихнуть член поглубже и сосредоточиться на нежной головке. Паша усиленно вылизывает ее, переталкивает языком поудобнее, а заодно наблюдает, как Фома жмурится от ощущений, которые дарит ему Пашин рот, и вроде бы ничего особенного Паша не делает, но на особенно удачном движении его языка Фома тихонько постанывает и вплетает пальцы в Пашины волосы, массирует ему кожу головы, и Паша замирает от этой ласки с членом во рту, пока его почесывают на макушке и за ухом, гладят висок, и Паша млеет от поглаживаний, пока до него не доходит, что Фома таким образом устраивает себе передышку.       — Жульничаешь? — спрашивает Паша, вытолкнув головку изо рта в свою ладонь, чтобы потереть ее большим пальцем до выделяющихся капель естественной смазки. Фома жмурится в ответ, напряженную шею выгибает, сам весь подбирается — и кивает. С Пашей он честен — в постели, по крайней мере. Вне ее Фома скрывает многое, чтобы не подвергать опасности Пашу в первую очередь, однако само понятие опасности у него весьма обширное, и не на детекторе лжи же Паше его проверять всякий раз, когда они затрагивают рабочие вопросы. Тем более, что Фома умеет достаточно себя контролировать, чтобы обмануть полиграф: не только Пашу обучали разным фокусам, но в его случае это был Семенчук, а Фома выучился где-то еще, и он не рассказывает, как именно, а Паша не расспрашивает, и сейчас тоже не время. Он расталкивает ноги Фомы пошире, чтобы удобнее было добраться до тонкой кожи там, где бедра переходят в пах, от чего Фома снова стонет и поворачивает голову, чтобы уткнуться в подушку, особенно когда Паша коротко лижет его тяжелую напряженную мошонку, прежде чем возвращается к члену: твердому, увитому налитыми венами и темному от прилившей крови. Паша медленно и вдумчиво ведет по нему то губами, то одним языком, пока Фома не дергает бедрами почти отчаянно, и крепкий ствол тоже дергается: Паша пережимает его пальцами у самого основания.       — Паш, — Фому едва слышно, звук единственного слова полностью перекрыт грохочущей в Пашиных ушах кровью, когда он поглаживает член от основания вверх и снова сжимает, не позволяя Фоме кончить так скоро. Это Паша совсем просто устроен, рецепт его оргазма несложный: тут лизнуть, там потереть, немного сжать и обласкать короткой фразой. И всё, готово, Паша уже стонет, выплескиваясь себе на живот. Или на кровать, или в ладонь: свою или Фомы, иногда и в рот. Паша из-за этого бросил курить вообще. Фома иногда возвращается к сигаретам, но для Паши это всегда знак, что у него что-то глобально идет не так, и надо улучить момент, посидеть вместе с Фомой и постараться разговорить. Или просто обнять, погладить его по голове и плечам, без слов давая понять: я с тобой. Поэтому Паша частенько думает: пускай курит, раз уж это один из немногих сигналов SOS, на который нужно незамедлительно реагировать. А уж вкус спермы Паша как-нибудь переживет — и собирается ощутить его у себя во рту сейчас, как только перестанет подразнивать Фому нарочито легкими прикосновениями, но Фома очень возбужден, выражение лица у него беззащитное, без судорожно стиснутых зубов и напряжения мышц вокруг рта и глаз; он глуховато стонет, просит, дрожит весь. Вот и хорошо, думает Паша, вот и славно, когда снова погружает тугую головку в свой рот и начинает двигать головой, позволяя члену скользить по языку, все еще неторопливо, но Фоме хватает и этого, его ладонь ложится Паше на щеку, предупреждающе просит отстраниться, но Паша протестующе мычит, не выпуская член изо рта, и пальцами быстрее двигает от основания до своих губ. Фома прикусывает ребро ладони, когда кончает, и Паша думает: вот где им пригодился бы осьминог из его недавнего сна — придержать руки Фомы, чтобы он не мог закрыть себе рот, заглушая стоны, потому что сам Паша не настолько многозадачный, он только потирает языком чувствительную головку, пока из нее не перестает выплескиваться сперма, чуть горьковатая, но Паша всё равно шумно сглатывает и еще немножко лижет член, собирая последние капли, и чувствует, как Фому всего потряхивает от столь интенсивного оргазма. Одновременно с этим Паша ощущает липкую влагу в собственном белье: оказывается, он все-таки запустил туда руку и помог себе, но даже не заметил этого, полностью сосредоточившись на Фоме, к которому сейчас перебирается повыше, рассматривая его раскрасневшееся лицо и мягкий взгляд, без дурной поволоки воспоминаний и усталости. Фома всецело здесь, и душой, и телом, рядом с Пашей, которого он обнимает одной рукой, утыкается лицом в его плечо, потом губами — в шею, целует с благодарностью за такую необходимую близость, в которой Фома нуждался. Паша целует его в ответ с единственной мыслью: для тебя всё что угодно. fin.