Искры

      Паша иногда забывает, насколько принципиальным может быть Фома — и как сильно могут расходиться его и Пашины принципы в определенных вопросах. Однако обстоятельства зачастую складываются так, чтобы хорошенечко Паше обо всем напомнить, да чтобы наглядно — и больше не хотелось повторять. В этот раз Паша, по большей части, сам виноват: сначала они с Фомой договорились вместе поужинать в «Трёх кабанах» в ближайшую среду, чтобы для разнообразия хотя бы поесть рядом, но всё идет не так с самого утра: Паше звонят чуть ли не в пять, чтобы выдернуть его на совершенно зверское побоище у моста Бетанкура — потому что на одном из трупов обнаруживается буква «А» и Максимов требует, чтобы Паша приехал туда лично. Паша и едет на свою голову, чтобы потом пробегать весь день, потому что какого полового органа это снова Архитектор. Вопрос без ответа, но их с Фомой ужин переносится сначала на семь тридцать, потом — на восемь, и в итоге только в начале десятого Паша подъезжает к кабаку, проигнорировав несколько сообщений Фомы с предложением просто вернуться вместе домой. Легкие пути никогда не выбирали Пашу, а он их не искал, поэтому с некоторым удивлением обнаруживает себя возле «Трёх кабанов» и не помнит даже, как парковался, и сколько уже сидит в машине: достаточное количество времени, чтобы Фома тоже успел приехать, и Паша, с трудом моргая, наблюдает, как кортеж подъезжает к кабаку. Паша усилием заставляет себя отстегнуть ремень безопасности, чтобы открыть дверь и вывалиться на улицу. Вымотан он совершенно чудовищно, до гулко бьющегося едва ли не в горле сердца, и пошатывается, чтобы почти сразу оказаться в сильных руках Фомы: как он вышел из своего лендровера, Паша тоже не помнит и теперь едва не обмякает в его ладонях, но Фома придерживает его, помогая сохранить равновесие. Паше прямо сейчас наплевать на охрану вокруг и на то, что кто-то посторонний может их увидеть, он едва стоит на ногах и старается сосредоточиться на теплых руках на своих плечах, но совершенно не разбирает голоса и звуки, пока не заставляет свой измученный разум насильно включиться.       — Открой глаза, посмотри на меня, — оказывается, просит Фома, и до Паши не сразу доходит, что его веки действительно опущены. Поднять их трудно, словно это не покрытые кожей хрящи, а по меньшей мере пудовые гири, да и в темноте под ними Паше гораздо спокойнее и легче. Но он даже в таком состоянии понимает — Фома очень беспокоится, поэтому Паша все-таки открывает глаза и медленно моргает, стараясь разобраться, что же видит перед собой. Черный в тонкую клетку пиджак, воротник белой рубашки. Беспокойные темно-карие глаза — они повыше воротника, но Паша рефлекторно находит их, считывая невысказанное «что с тобой».       — Устал просто, — успевает сказать Паша, чтобы не оказаться в больнице раньше, чем он успеет моргнуть. Фома выдыхает, опуская напряженные плечи, и очень осторожно забирает из Пашиной ладони ключи от машины.       — Сейчас домой поедем, — ласково говорит Фома, но Толе приказывает совершенно другим, строгим голосом: — Сажай кого-то из своих за руль. Хотя Паша в эту минуту и не переживает, где останется его машина, но найти ее утром в гараже будет, безусловно, приятнее, чем Фоме сначала придется подвозить его до кабака, а уже оттуда Паша в пятницу поедет на службу. Четверг ему, по счастью, дали отсыпным: не иначе как Маркин усовестился, увидев Пашу часом ранее, бледного и жадно присосавшегося к стакану с водой. Жара, конечно, добавляла энтузиазма каждому несчастному, вынужденному оказаться на улице, а Паша пробыл на солнцепеке достаточно, чтобы даже позавидовать Архитектору, который положил всех приехавших на стрелку бандитов еще ночью, по холодку. Поэтому у Фомы в машине Пашу совсем размазывает под кондиционером до неспособности сидеть, и он укладывается Фоме на колени, задремывая, пока его бережно гладят по влажным от пота, чуть слипшимся волосам. Такого небольшого отдыха оказывается достаточно исключительно для того, чтобы потом Паша смог подняться из гаража в дом, с поддержкой Фомы, разумеется, но ни на что больше у него просто нет сил. Паша, словно лунатик, следует направляющим его прикосновениям, ощущая как Фома сначала избавляет его от обуви, чтобы осторожно обхватить его под бок и отвести наверх, в спальню, которая так удачно прячет за отдельной дверью ванную. Пашина футболка-поло противно мокрая даже для него самого, с характерными для жары пятнами на спине и подмышками; белье тоже влажное, и даже пояс джинсов насквозь пропитан потом. Пашина кожа такая же солено-липкая, и он едва не стонет от удовольствия, когда Фома помогает ему устроиться в ванне с приятной водой и сидит подле, пока Паша не начинает чуть больше осознавать окружающий мир: достаточно для того, чтобы позволить Фоме промыть с шампунем свои волосы и растереть мягкой мочалкой все тело. Картинка перед Пашиными глазами слегка смазывается, и он немного рассеянно поднимает из воды руку, чтобы погладить по щеке Фому, устроившего голову и руку на бортике ванны. Он все еще в белой рубашке, с закатанными теперь рукавами, и тихонько наслаждается Пашиным прикосновением, чуть расслабляясь под ним. Однако Фома становится предельно внимательным и собранным, когда добывает Пашу из ванны, старательно следя, чтобы он только не поскользнулся, и вытирает его несколькими полотенцами, впитывая всю влагу. Паше вдруг очень хочется его обнять, прижаться щекой к плечу, но на это требуется усилие, которое его тело прямо сейчас не готово приложить, и Паша плывет по течению. Фома сам одевает его в чистое белье и отводит до кровати, не позволяя Паше рухнуть мешком в постель: укладывает его осторожно, накрывает тончайшим летним одеялом: в спальне работает сплит-система, поддерживая комфортную температуру, а Пашу иногда неожиданно легко может продуть, поэтому он укутан до самой шеи — и издает слабый стон, понимая, что Фома куда-то ушел, и хочется поднять голову и посмотреть, куда, но ни одна мышца не подчиняется так, как должна, и Паша бестолково возится, словно брошенный котенок, пока не ощущает, как чуть прогибается матрас, когда Фома укладывается рядом, гладит легонько и сжимает Пашины ладони. От него густо пахнет гелем для душа, и он уже не в костюме, а в пижаме, и Паша вдруг вспоминает, что у них ведь были весьма определенные планы, кроме ужина, которые превратились в одно большое ничего. Паше бы хоть немного огорчиться из-за этого, но он слишком расслаблен и может только ткнуться носом Фоме под шею, дрейфуя между сном и явью. Полностью заснуть, однако, не выходит: минуты идут, Фома дышит ровно и глубоко, отчалив в царство Морфея, и его близость, и тлеющее Пашино желание приводят к соответствующему результату: Паша вполне себе возбужден, его тело иногда успешно игнорирует тяжелую усталость, особенно если Паша не просто вернулся домой и упал в кровать, но за ним так бережно поухаживали, приведя в порядок и тело, и голову, от чего заинтересованности в медленно наливающемся члене становится больше, чем в возможности обнять Фому и отрубиться до самого утра. Паша с некоторым интересом заново обнаруживает свои руки: уже не безвольные веточки, но вполне себе функционирующие конечности, и ноги больше не тяжелые и гудящие — да еще и, оказывается, растертые со специальным гелем, чтобы Паша наутро не страдал от боли в мышцах. Страдает он теперь из-за оттягивающего трусы полутвердого члена, хочется ласки — и не от своих ладоней, и Паша зовет тихонечко, ворочается, путаясь в одеяле, и от его возни Фома просыпается, конечно же, моргает медленно, и Паша сам нашаривает его ладонь, тянет к своему паху, позволяя прочувствовать собственную жажду прикосновений. Фома вроде бы не против: он расправляет тонкие одеяла над ними, чтобы ничто не мешало ему трогать Пашу, и облизывает свою ладонь — Паша тоже ее облизывает, смешивая их слюну, и мягко стонет, когда его белье оказывается спущено до колен, а член — сжат в теплых пальцах. Фома не торопится, ласкает длинно, проходясь от основания до щелки на головке, вверх и вниз, сжимает немного сильнее, и Паша прикрывает глаза, заходясь от удовольствия, чтобы в следующий миг… Проморгаться и обнаружить, что прошло, как минимум, полтора часа, может и больше: теперь уже не вечер, глубокая ночь — и трусы у Паши на месте, но неудовлетворение ощущается неожиданно остро, хотя это и не боль, даже не явный дискомфорт, скорее некоторое разочарование вместе с отчетливым пониманием — ничего не было. Паша поворачивается к Фоме с едва сдерживаемым недовольством: зачем остановился? Но Фома спит, с отпечатком давнишней, не прожитой усталости на лице, и только это не позволяет Паше толкнуть его в бок и потребовать продолжение. Он может, конечно, уйти в ванную и помочь самому себе — но хочется ведь именно рук Фомы, его прикосновений, и Паша снова засыпает в совершенно растрепанных чувствах. Просыпается с ними же, достаточно рано, чтобы успеть застать Фому: это у Паши законный отсыпной, но у Леши — работа, и Паша, топоча, словно сонный слон, находит его в столовой. Фома едва не давится кофе от столь неожиданного явления полуобнаженного Паши, вдобавок очень раздраженного и с одним-единственным вопросом.       — Потому что ты заснул, — мягко отвечает Фома, терпеливо выслушав возмущенную тираду.       — Надо было меня разбудить, и всё, — негодует Паша. Он ведь ждал этого вечера, и хотел этой близости, и неужели Фома не знает, что он и так на всё согласен?..       — Я понимаю, тебе это неприятно. Но ты очень быстро заснул, и мне не хотелось тебя тревожить… — договорить Фома не успевает, потому что Паша сначала огрызается:       — Ну и что, заснул и заснул, не в кому же впал, — а потом понимает, что сказал — и на секунду пугается, когда в ответ на эту необдуманную фразу лицо Фомы буквально перекашивает совершенно жуткой эмоцией. Фома лучше всех знает, что такое кома, не только на личном опыте, но и рядом с Пашей он сидел, когда его подстрелили свои же патрульные. Из пяти дней в реанимации Паша провел без сознания почти трое суток и, когда пришел в себя, обнаружил возле своей койки не медсестру или врача — а Юлю даже не пустили, в больнице был строгий карантин, тогда еще по гриппу, — но совершенно серого от усталости Фому, настолько вымотанного, что он едва смог обрадоваться, когда Паша открыл глаза. Фома сидел с ним и потом, когда Пашу уже осмотрел реаниматолог и избавил от трубки в горле, и он ничего еще не мог, только лежал, слабый-слабый, обколотый обезболивающими; засыпал и просыпался — и каждый раз Фома был рядом, но Паша и представить не может, что он пережил в те жуткие дни, однако седых волос на Лешиной голове стало отчетливо больше. Поэтому сейчас Паша мигом забывает, на что он там пытался обидеться и по какому поводу возмущался, несколькими широкими шагами обходит стол и со словами:       — Прости меня, я идиот, — обнимает Фому за плечи, позволяя уткнуться головой в свое солнечное сплетение. — И не должен был этого говорить. Если бы он только умел вовремя закрыть рот, то не был бы собой: Фома всегда так говорит, стоит Паше что-то в очередной раз ляпнуть. Фома не обижается на него — не может просто, прощая каждую сказанную глупость, но у Паши потом душа болит: нельзя же вернуться в прошлое и прикусить язык, чтобы не ранить им Фому, особенно так, как сейчас, жестоко, да еще и таким ранним утром, у Фомы впереди долгий день, и Паша никак не может перестать извиняться, бормоча, что виноват, пока Фома не поднимается со стула и не обнимает его сам, успокаивает в ответ своим «ничего, ничего, такое случается, все хорошо». Пашины извинения он все равно ценит, особенно когда Паша делает это первым, а не ходит, надувшись, словно рыба-шар, и, в ответ на любую попытку разобраться и поговорить, сильнее закрывается и ранит своими колючками — иногда и намеренно больно, если никак не может с собой совладать. Такого не было уже некоторое время, Паша все-таки учится держать себя в руках, потому что от его колючек больше всех страдает Фома, который в итоге помогает Паше выбраться из витка дурных мыслей, закручивающихся в бесконечную спираль, ценой буквально исколотых до крови рук. Паше иногда кажется, что он видит все эти хорошо спрятанные следы от каждой несправедливой фразы: Фома не обижается, но переживает их тяжело, пусть и скрывает это тщательно, однако сегодня вроде бы ему полегче: лицо его немного напряженное, но в глазах нет застывшей боли, он сжимает Пашину руку и говорит «ничего, мой хороший, мы справимся», и Паша едва не всхлипывает, не понимая, как Фома может любить его даже таким: временами словно лишенным всякого такта на грани с бесчувственностью, страдающим от недостатка эмпатии. Вернее, до того, как стало ясно, что их с Фомой передружба наконец шагнула на следующий этап, перепрыгнув даже через несколько ступеней, сделав их партнерами, неразлучными спутниками в этой жизни, о собственной некоторой черствости, холодности, Паша не особо задумывался, незачем было, и Фоме он не один десяток раз высказывал что-то в очень неприятной форме, последствия чего осознал уже в их совместной жизни. Кто-нибудь другой мог бы и скандал закатить, и на выход попросить, а Фома обнимает его, держит в своих ласковых руках и перед отъездом говорит вдруг со слабой улыбкой:       — Если я сегодня закончу с делами пораньше, обещаю вернуть тебе этот долг. Он уезжает, а Пашу совершенно срывает: за что ему это благословение — и одновременно проклятие в лице Фомы с его бесконечной и безудержной любовью, безграничным всепрощением, и Паша никак не может успокоиться, пока не начинает задыхаться, и ничего перед собой не видит, когда в бессильной ярости на самого себя лупит кулаком по стене, и еще раз, и еще, пока кожа на суставах не лопается и костяшки не взрываются болью. Разумеется, вечером это никак не удается скрыть от Фомы, который действительно приезжает совсем не поздно и обнаруживает вымотанного своими переживаниями Пашу с разбитыми пальцами. Паша кое-как пережил весь этот день: утром все же смог еще поспать, прижав пострадавшую руку к груди вместе с холодным гелевым компрессом, а потом промаялся до самого возвращения Фомы, больше всего на свете желая снова увидеть Лёшу, заглянуть в глаза и убедиться, что его все еще любят. Фоме не нужно говорить это вслух, каждое его чувство к Паше выражено в яркой тревоге, когда он находит его, свернувшегося на кровати в спальне в беспокойной дреме; в чутких невесомых прикосновениях и внимательном взгляде, пока Фома осматривает Пашину руку и сам наносит приятно охлаждающую мазь на ссаженные суставы, после чего бережно накладывает повязку — и укладывается вместе с Пашей, прижимает его к себе сильным объятием, целует в лоб и говорит, много говорит: никто ведь и не обещал, что будет легко, но, что бы ни произошло, от Паши он никогда не отвернется, не станет меньше любить, и Паше нужно просто принять, как данность, что Фома не позволит себе никаких чрезмерных, по его мнению, прикосновений — а уж тем более секс, если Паша спит. Сам Паша в ответ на это тихонько кивает, потирается щекой о щеку Фомы, утыкается лбом в лоб и замирает так, выдыхает ему в губы, приходя в себя. Близость Фомы, его отчетливое уверенное спокойствие и теплый взгляд возвращают Паше необходимое равновесие. Они наконец-то ужинают вместе, и Фома не уходит после этого работать в кабинет, но предлагает Паше посмотреть фильм, один из новых, только вчера была закрытая премьера — но у Фомы он уже есть в хорошем качестве, конечно же. И они лежат, раскинувшись на большом диване в гостиной, едва ли полчаса, потому что Паша вдруг понимает, что его весьма волнует лежащая на его животе рука Фомы — безусловно, не просто так забытая. Фома явно намерен восполнить ему все то, что не случилось прошлой ночью, и ждет только Пашиного согласия. И Паша едва не отказывается, думая, что Фома чувствует себя обязанным, но додумывать за своего партнера — плохая затея, напоминает Фома и добавляет, что хочет доставить Паше удовольствие не из чувства долга. Просто хочет. Поэтому они перебираются в спальню, оттуда в ванную и снова в спальню, и Паша теперь лежит на кровати с маленькой подушечкой под головой и скованными руками, фиксированными к изголовью. Наручники — целиком и полностью Пашина инициатива, позволяющая ему расслабиться до состояния киселя с самого начала и спокойно получать удовольствие — а заодно и не тревожить разбитые пальцы сильнее необходимого. После трудных рабочих дней ему обычно требуется некоторое время, чтобы перестать думать о службе и прочих, не относящихся к сексу вещах, и Фома это знает, у него всегда задача номер один — помочь Паше переключиться на более интересные и весьма жаркие вещи, чем гора отчетов и очередные преступники, но сегодня все немного иначе: Паше очень нужно освободить голову от всех мыслей, которые грызли его с самого утра, и Фома отчасти уже сделал это: так много сказал, успокаивая, и действует сейчас другим способом: лежит рядом с Пашей и легонько совсем массирует маленький сосок. Паше и этого достаточно, чтобы задышать чаще и одним взглядом умолять о большем: он готов как пионер, вымытый и немного растянутый собственными пальцами, но все его нутро плавится от нетерпения, когда Фома охотно делится планами на этот вечер:       – Вылижу тебя. А потом, когда ты кончишь, вылижу еще раз. Паша со своей чувствительностью одновременно обожает и ненавидит такую ласку. Ненавидит только из-за того, как смущающе-сильно на нее реагирует: он довольно легко кончает от одного языка Фомы, который применяет его не для беспредметной болтовни и резких фраз, но засовывает в другие, очень важные места, и делает это совершенно виртуозно. Паша думает, что ему стоит брать пример и делает мысленную пометку в какую-нибудь другую ночь точно так же уложить Фому и долго-долго вылизывать. Но это планы на будущее, в настоящем же Пашины ноги уже оказываются раздвинуты едва ли не на ширину плеч, и Фома сидит между его бедер, массирует мягкий вход, гладит по смазке подушечками пальцев, растирая её по нежной коже, и Паша думает — зачем, собирался же вылизать, но все связные мысли спешно покидают его голову, стоит Фоме улечься на живот, чтобы сначала широко лизнуть, а потом прикусить его бедро с внутренней стороны, близко-близко к паху, и Паша ахает, гремит цепью наручников, дергая руками, пока каждое его бедро не оказывается украшено неровной цепочкой ярких засосов и чуть более бледных укусов. Кожа приятно саднит, Фома откровенно урчит, вылизывая все мягкое и чувствительное, но все еще не там, где Паше больше всего нужно — и он стонет, ерзает, пока Фома не подтягивает его поближе к себе и широко облизывается, прежде чем проводит языком по нежной сморщенной кожице у самого входа и тыкается в него осторожненько, дразнясь, но Паше и этого хватает. Его член можно не трогать, тот и без всяких прикосновений истекает естественной смазкой, выплескивает ее сильнее, когда Фома мелко лижет ровнехонько под мошонкой, нажимает там языком и возвращается к немного сильнее расслабившимся мышцам, готовым теперь впустить самый кончик языка, который Фома толкает внутрь, и Паша сжимается, от чего продолжает течь, и руки напрягает в бесполезном движении, пока Фома продолжает вылизывать его, то и дело собирая во рту побольше слюны, чтобы она стекала, чуть поблескивая, густо и влажно, вдобавок к предэякуляту, его много, как и всегда, и капли медленно сбегают от головки до потяжелевшей мошонки: Фома лижет и ее, заставляя подтянуться к основанию члена, но в основном все-таки сосредотачивается на разлизанном уже входе. У Паши в голове нет ни одной лишней мысли, весь он — одно желание, выражающееся в стонах, мелких сокращениях мышц, истекающей естественной смазки, и на очередном настойчивом мазке языка Паша изо всех сил хватается здоровой левой рукой за изголовье, когда кончает, и дрожит весь, поджимая ягодицы, между которыми все сжимается-разжимается, требуя больше. У Фомы, однако, другой план: он укладывается сбоку от Паши и нависает прямо над его животом, приподнявшись на локтях, и немного ждет, пока член не выпустит из себя последнюю небольшую каплю, чтобы после этого вылизывать Пашу от лобка до пупка и даже немного выше, собирая выплеснувшуюся сперму шершавым своим языком, и Пашу трясет еще и от этого: что Фома не брезгует его телесными жидкостями, мелко и часто лижет смешанное с предэякулятом семя, прихватывает зубами чуть выступающие гребни подвздошных костей, даже чувствительную головку немного посасывает, от чего Паша стонет громче. Фома потом пристраивает голову на влажный от одной слюны Пашин живот и лежит так, отдыхая, пока Паша не зовет его, тихо и тонко.       — Ещё? — Фома наблюдает за начавшим снова подниматься членом, — Паше редко когда хватает одного раза. — Или дашь рукам отдохнуть? Руки-то Пашу беспокоят меньше всего, Фома умеет укладывать его и фиксировать наручниками так хитроумно, что Паша может и задремать, забыв о том, что прикован; у него никогда не болят ни плечи, ни запястья после.       — Еще хочу, — решает Паша — и краснеет только от одного вида, как у Фомы отчетливо загораются глаза с невысказанным «ну держись тогда», когда он плавно перемещается обратно между Пашиных ног и едва ли не утыкается носом ему в промежность, чтобы через пару мгновений Паша мог отрывисто застонать, ощутив, как уверенно в него толкаются сразу два пальца, которые его тело легко принимает, и тут же сжимается вокруг них, стоит Фоме нащупать простату и погладить ее подушечкой. Паша чуть ерзает, откровенно подставляясь, и старается насадиться сразу до костяшек. Вечер обещает быть долгим и закончиться глубокой ночью. fin.