Искры

      Когда Фома опускается на колени перед Пашей, окружающий мир перестает иметь значение, словно Паша неожиданно оказывается в узком туннеле, лишенный периферического зрения, и не видит ничего, кроме Фомы. То, насколько легко Фома это делает, не теряя своего тонкого изящества — но одновременно откровенной силы, заставляет Пашу чаще дышать, хотя его даже не касаются. Просто это Фома смотрит на него снизу вверх темными своими глазами, его спина идеально выпрямлена, руки развернуты ладонями к Паше: вот он я, весь твой. Фома не отворачивается, не отводит взгляд и не разговаривает, подчиняется каждому Пашиному слову и жесту. Это никогда не было игрой, не было и прелюдией в привычном понимании: за каждым таким моментом, когда Фома, все еще одетый в костюм и галстук, застегнутый на все пуговицы, строгий и внешне кажущийся ледяным принцем, преклоняет колени, стоят тяжелые дни, сопровождаемые вереницей незаконных дел, которые Фома блестяще проворачивает под самым носом у Арсеньева — который при встрече с ним или с Пашей смотрит так, словно пытается воспламенить одного из них взглядом: единственное, что он может сделать, потому что Фома в своей перешедшей в паранойю осторожности аккуратен и внимателен, как никогда раньше: положение смотрящего уже не по двум районам, но по региону обязывает, и Фоме с недавнего времени есть ради кого возвращаться домой живым и здоровым, не оказаться в изоляторе, а уж тем более — в колонии. Паша может поднять сжатую в кулак руку и ударить Фому так, что он упадет навзничь, но снова выпрямится, не потрудившись даже прикоснуться к разбитой губе или скуле, и так же молча будет ждать следующего Пашиного действия, едва морщась от боли и стекающей по лицу крови. Они уже это проходили, Паше хватило двух или трех раз, чтобы осознать — бестолку. Более того, «заслужил — не заслужил» здесь совсем не работает, никто не заслуживает получить хлесткую оплеуху от родного своего человека, что бы ни произошло; вдобавок Паша знает — он может прямо сейчас изуродовать Фому своими руками, и тот позволит, и прижмется виском и щекой к Пашиным коленям после, ничего не видя заплывшими глазами, но это не изменит того, кем Фома является, и что он делает: в городе, в криминальных и законных делах своих, с самим собой и с Пашей. Фома не выйдет из игры, только не с его нынешним статусом — буквально полубога, самого могущественного авторитета в Петербурге. Его уважают и боятся, с ним считаются, как бы ни пытался Арсеньев доказать обратное. Паша все еще вспоминает, как он остановил кортеж Фомы во второй раз: Фома был в одной из машин и откровенно усмехнулся, когда Арсеньев процедил «ты в этом городе никто», и даже приклад автомата, которым по приказу-жесту Арсеньева один из офицеров спецназа тогда приложил Фому, заставив его задохнуться от боли в солнечном сплетении, никоим образом не повлиял на его положение. При этом Паша не обманывается, зная, что сам является причиной столь стремительного взлета Фомы, укрепления его власти. Фома неудержимый, бесстрашный — просчитывающий все до последней мелочи, не оставляющий ни единого шанса себе обойти, уверенный, что любой его план пройдет так, как надо, — исключительно потому, что рядом с ним есть Паша — так близко, насколько возможно. Убрать у него эту опору — и Фома сложится, словно карточный домик от дуновения ветра, что пугает Пашу: понимание, как сильно от него зависит другой человек, но даже осознание это невероятной привязанности не мешает Паше все равно сдерживаться, чтобы сейчас коснуться ладонью чуть прохладной щеки Фомы, но не ударить по ней с коротким размахом: буквально это мышечная память так проявляется, стоит Паше узнать об очередной прошедшей сделке, стрелке и прочих словах, рифмующихся с условным сроком, который легко может превратиться в реальный. У Паши есть выбор: оставить Фоме кровавую отметину на лице или же вдохнуть и выдохнуть, осознать, что наказывать его за ошибки прошлого, даже недавнего, бесполезно. Фома больше ничего не делает сгоряча или необдуманно, каждый его шаг скрупулезно выверен, но это нелегко ему дается, столь жесткий контроль. Его нижнее веко то и дело подергивается, как и уголок губ или кожа около носа, так его тело старается избавиться от постоянного напряжения, которое последнее время никакие таблетки не снижают до приемлемого уровня: для этого Фоме потребовалось бы ограничить любой контакт с внешним миром и проводить дни только с Пашей, но не разбираться с бесконечными договорами, поставками, разрешениями на застройку — а также делами преступного мира, где отдельные личности готовы дорого заплатить за голову Фомы, остальные же требуют от него определенного содействия, а иногда и решения вопросов, где на кону зачастую человеческие жизни. Всё это вдобавок к необходимости поддерживать порядок в городе и области. Паша иногда думает, что на месте Фомы совсем бы свихнулся от чудовищной ответственности — а может быть и нет, он никогда не хотел проверить, каждый должен заниматься своим делом: поэтому Фома отвечает за криминальный Петербург в целом, а Паша — за то, чтобы вся нечисть вовремя была отправлена разглядывать небо в клеточку. И за то, чтобы Фоме всегда было, куда вернуться, и где хотя бы попробовать прийти в себя. И с кем. Поэтому Паша сидит на самом краю кровати, раздвинув колени, чтобы Фома мог стоять ровно между ними, но не для того, чтобы заставить его ослабить завязки на домашних Пашиных штанах, стянуть их ниже вместе с бельем и жестко насадить его на член, вынудить давиться, словно последнюю проститутку, а потом за волосы оттянуть его голову, запрокинуть ее до болезненно выгнутой шеи и спросить «ты понял?», и Фома в ответ приподнимет и опустит веки, но Паша грубо встряхнет его, пока не добьется хриплого «да», но есть ли в этом хоть капля смысла, кроме попытки подчинить себе Фому, попробовать обуздать его, непокорного. От Пашиных рук он вытерпит любую боль, но будет истинно страдать от отстраненной холодности в наказание, когда, после пережитой им очередной опасности и потенциальной гибели или тюремного заключения, Паша едва разговаривает с ним, обрывая каждый разговор или прикосновение. Ему не нужны извинения Фомы, даже самые искренние: они никак не влияют на линию его поведения, просто Паше нужно пережить новый виток страха за Фому. Сегодня у него был целый день для этого: еще утром бывший Толин сослуживец предупредил, что Арсеньев распорядился задержать Фому во время сделки с Вологодским смотрящим, беспринципным и жадным: Паша знал, что к Фоме уже приезжали авторитеты калибром поменьше с той земли, просили помощи в избавлении от откровенно зажравшегося самодура. В назначенный час в заброшенном автопарке Фомы, естественно, не было, но второго участника сделки задержали вместе с его людьми и засвеченными в нескольких преступлениях стволами; Фома же вышел сухим из воды. Однако события сегодняшнего дня были лишь малой частью того, из чего складывалась работа Фомы последние несколько недель, и у Паши постепенно заканчиваются функционирующие нервные клетки. Тем ценнее для него становится наконец-то посетившая его способность думать впереди своих кулаков, не добивать Фому из ощущения собственного бессилия и иногда остро вспыхивающего ужаса возможной его потери; Паша продолжает обнимать одной ладонью лицо Фомы, гладит его ухо и висок кончиками указательного и среднего пальцев, большим же мягко гладит по скуле под самым глазом. Фома не моргает и, кажется, не дышит, пока Паша, опустив веки, не трогает губами его лоб и замирает так вместе с Фомой, хрупкой фарфоровой статуэткой под закаленным сантиметровым стеклом, пускающим к сокровищу внутри себя одного лишь Пашу, всей кожей ощущающего, как же устал Фома — и ведь он все еще стоит на коленях. Паша медленно избавляет его от пиджака, который откладывает на кровать рядом с собой, потом легонько придерживает Фому за подбородок, не позволяя наклониться вперед, пока другой рукой расслабляет узел галстука и снимает его через голову Фомы. Паша тихонько массирует его напряженную челюсть, пока Фома не перестает сжимать зубы едва ли не до скрипа, и только после этого переходит к его дорогой рубашке, чьи небольшие пуговицы приятно ложатся под пальцы, и Паша мысленно радуется, что их кровать совсем не высокая: в основном из-за беспокойного сна их обоих, в этом случае расстояние до пола имеет значение, и Паше сейчас не нужно далеко тянуться, чтобы расстегнуть нижние пуговицы. В этой тихой спальне, бережно хранящей каждую их близость, Паша едва может сделать вдох, его сердце пропускает удар, когда Фома остается полуобнаженным перед ним, доверчиво смотрящим прямо в глаза; и каждая его родинка, и все шрамы словно выставлены напоказ для единственного зрителя. Особенно шрамы. Иногда Паша вылизывает и выцеловывает их, когда только чувствует, что Фоме становится тесно в своем теле, так многое перенесшем, и грубые отметины от пуль и ножей беспокоят его сильнее обычного: это не боль, скорее, напоминание о ней, и Паша долго-долго трогает Фому пальцами и губами, пока тот не расслабляется, отпуская себя, свои мысли и череду многолетних событий, оставивших на нем свои следы. Сейчас Фома едва ли замечает свои шрамы, целиком и полностью сосредоточенный на Паше, его реакциях, и всё так же молча подчиняется, когда Паша помогает ему встать, и не издает ни звука, пока Паша разбирается со сложной пряжкой на его ремне, потом — с молнией и пуговицей на брюках, чтобы Фома мог вышагнуть из них. Теперь у Паши снова есть выбор: сесть на кровать, немного сдвинувшись назад, и устроить Фому между своих бедер, спиной к своей груди, чтобы обе его ноги доставали до пола, уверенно опираясь на гладкий дубовый паркет, но каждый его чуть более шумный вдох сопровождался бы видимой мышечной дрожью, пока Паша приспустил бы его белье и ласкал бы Фому, обхватив его одной рукой вокруг груди, второй же водил бы неторопливо по его члену, сжав пальцы некрепким кольцом, то и дело сплевывал бы на них, облегчая скольжение, чтобы Фому совсем бы попустило от долгой ласки, и он подал бы голос, тихо застонав на высоте оргазма, и обмяк бы в Пашиных руках, зная, что ему, такому расслабленному и мягкому, не позволят упасть. Однако Паша не совсем уверен, хочет ли Фома именно этого, а немедленный положительный ответ на соответствующий вопрос не будет достаточным доказательством: Фома не скажет «нет», и это не станет ложью, но и не искренней правдой. Риск совсем не оправдан, Паша легко может надломить его по неосторожности, о чем не узнает, потому что Фома умеет скрывать боль — которую примет от Паши в любом проявлении. Ход Пашиных мыслей он отлично чувствует, но от усталости не отслеживает его внезапное резкое изменение, и вздыхает с отчетливым удивлением, когда Паша тянет его к себе, помогая забраться на кровать, и сам укладывается на двух подушках так, чтобы Фома мог прижаться к нему, устроить голову на груди и обхватить Пашины ладони. Иногда — довольно часто в их жизни, — это действует гораздо лучше, чем сексуальная близость: Паша не старается доставить Фоме удовольствие, которое он не совсем готов принять, как бы его тело ни реагировало на прикосновения, что буквально происходит рефлекторно, Фома отзывается на даже самые небольшие Пашины жесты и эмоции, однако в некоторые моменты — такие, как этот, — Паша не тревожит его никакими слабыми касаниями, только держит в своих руках и выдыхает в макушку Фоме, и это бывает лучше любых лекарств, чтобы давящие воспоминания о прошедшем дне плавно отхлынули, позволяя Фоме спокойно заснуть. Паша уже неплохо умеет по одному ритму и глубине его дыхания определять, когда сон становится достаточно глубоким, чтобы Фома даже не пошевелился, когда Паша осторожно уложит его поудобнее на подушку, устроив ее под частенько ноющим плечом Фомы, и обнимет его бережно, накрыв их обоих одеялом. fin.