Искры

      Применительно к Пашиной жизни пословица «любишь кататься — люби и саночки возить», звучит как «любишь трахаться с мужиком — люби и соответствующих врачей в профилактических целях посещать». Паша вот не любит: мало ему ВВК, что ли? Однако Фому куда больше волнует Пашино здоровье, чем его нежелание ехать в клинику — и не государственную, а частную. Более того, принадлежащую самому Фоме, что уже само по себе является показателем определенного уровня медицинского учреждения. Врачи там превосходные, но все их манипуляции и осмотры все еще остаются для Паши унизительными до невозможности, и он отбрыкивается, как может, прикрываясь зубодробительными аргументами «да все со мной нормально» и «мне некогда», что, конечно же, никак не котируется с точки зрения Фомы. Паша саботирует посещение докторов уже неделю и нисколько не сомневается, что у Фомы скоро закончится терпение, и вместо завтрака он очень бережно возьмет Пашу за шиворот и сам отвезет в клинику, чтобы Паше заглянули во все нужные места и взяли необходимые мазки и анализы. Паша это уже проходил прошлом году — это еще один его аргумент, который совершенно не действует Фому, не устающего напоминать, что посещать врачей в целом каждому человеку и надо хотя бы раз в год. Однако последнее, о чем Паша мечтает, так это отвечать на идиотские смущающие вопросы сначала в специальной анкете, а потом уже — врачу лично, чтобы после этого раскорячиться на накрытой одноразовой пеленкой кушетке или того хуже — кресле, напоминающем пыточное, и очень сильно стараться не ерзать и не жмуриться, пока его ощупывают руки в перчатках в компании одного из приспособлений, заканчивающихся на «-скоп», чтобы в итоге подтвердить, что внутри у Паши все в полном порядке. Еще бы оно не: они с Фомой никогда не пренебрегают подготовкой, в основном предохраняются, кроме отдельных моментов, когда Паше хочется незащищенного секса, и Фома после этого всегда старательно ухаживает за ним — точнее, за его драгоценной задницей, которая, наверное, здоровее всего остального Паши. И это еще Паша старается не думать о другом враче, которому потребуется предъявить другой «рабочий инструмент» для осмотра, и вытерпеть не самое приятное взятие мазков и еще один анализ, во время которого вся Пашина чувствительность собирает котомки и бросает его на произвол судьбы, чтобы доктору еще пришлось постараться добыть секрет одной маленькой железы, пока Паша отчаянно пыхтит и краснеет. Домой он после этого возвращается таким несчастным, словно побывавший на приеме у ветеринара кот, которому засунули градусник по самое не балуйся, и лезет жалеться под руки к Фоме, который никогда не позволяет себе даже самой слабой усмешки: казалось бы, детский сад, взрослый мужик — а от врачей бегает, словно от чумных. Просто Паша предпочитает не видеть докторов до того момента, пока совсем не припрет, что совершенно не устраивает Фому. Однако у них не случается даже попытки поругаться на эту тему: ругается в основном Паша, Фома старательно убеждает его в необходимости мероприятия, но в этот раз до ссоры и уговоров не доходит — Фома посреди понедельника неожиданно улетает в Испанию, но не отдыхать, а работать, у него и там есть бизнес, с которым что-то пошло не так настолько, что потребовало присутствия владельца. Паша иногда задается вопросом, где у Фомы нет бизнеса, и думает, что нисколько не удивится, если выяснится, что и за полярным кругом у него найдется какая-нибудь компания. Но факт остается фактом: еще утром они попрощались перед тем, как сесть каждому в свою машину, а вечером Паша возвращается домой один. Он поднимается в спальню, чтобы переодеться, и едва успевает открыть дверь, когда обращает внимание на прикроватную тумбочку справа от их с Фомой постели: нижний ящик немного выдвинут — а он ведь закрывается на замок, и Паша подходит к нему в смешанных чувствах, однако ящик сиротливо демонстрирует свое практически пустое нутро, стоит Паше выдвинуть его полностью. Весь их небогатый арсенал игрушек, пополнившийся недавно еще парой интересных вещиц, исчез, не попрощавшись, и Паша теперь разглядывает здоровую полупустую бутыль со смазкой и презервативы, последние лежат в распечатанной упаковке с легкой издевкой, Фома не просто так их оставил. Смешной, словно Паша решит кого-то сюда притащить. Как будто ему нужен кто-то, кроме Фомы. Которому Паша сейчас отправляет сообщение в мессенджер.

«Ты их с собой увез?»

«Нет. Скажу, где их найти, после твоего визита в клинику» И все, «был (а) недавно». Самая короткая Пашина переписка с Фомой за последние пару недель, результат которой совсем не устраивает. Не то чтобы Паша так уж планировал предаваться разврату в отсутствие Фомы, но скрасить себе одиночество ему определенно захочется — что было бы очень славно делать не только собственными пальцами, однако искать пропажу бесполезно, с Фомы сталось бы купить отдельный сейф только для игрушек, поставить его на видном месте и закопать где-нибудь ключи. Или спрятать их даже в Пашиной машине, но так, чтобы сам Паша и внимание не обратил бы. В этой ситуации можно только согласиться на единственное условие Фомы, но Паша пока еще не дошел до нужной кондиции. Фома как будто и не настаивает: следующие два дня они с Пашей перебрасываются короткими сообщениями, когда могут — разница во времени хоть и небольшая, но все равно мешает, учитывая, как напряженно они оба работают. В среду Паша приезжает домой в одиннадцатом часу, выбив себе отсыпной на следующий день: как-никак в одно лицо задержал головореза-рецидивиста, успевшего к тому моменту тяжело ранить патрульного, и Паша доволен собой, хоть и вымотался. Столь положительных ощущений становится больше, когда один из охранников передает ему посылку, доставленную еще утром, и у Паши от предвкушения бегут мурашки по спине и затылку, как только он видит, откуда она была отправлена. Под слоями пленки, скотча и упаковочной бумаги внутри коробки скрывается не что иное, как долгожданное щупальце, приобретение которого сначала вызвало у Паши некоторую тревогу, но немногим после — желание его опробовать. Доставку обещали нескоро, что-то там с поставками и таможней, производитель-то иностранный, и Паша подозревает, что Фома как-то ускорил процесс, но эти подробности становятся менее важными, по сравнению с фактом, что Фома перехитрил сам себя: лишил Пашу всех имеющихся игрушек, но не позаботился о том, чтобы щупальце приехало попозже. И Паше бы задуматься, убрать пока коробку с игрушкой и сначала посетить врачей, однако возможность расслабиться в середине рабочей недели, еще и с таким шедевром секс-индустрии, занимает его разум больше всего остального, и Паша, запершись в спальне, немного варварски расковыривает упаковку, пока не добирается до ее содержимого. На том сайте не было абсолютно ничего стандартного или привычного, каждая игрушка уникальна, однако это щупальце отличается небольшими своими размерами: во вкладыше указана длина в дюймах, но Паша еще до заказа погуглил: пятнадцать сантиметров осьминожьей конечности, и по толщине в самом широком месте немногим меньше его собственного члена: щупальце совсем тонкое в своем начале и постепенно расширяется. Оно с присосками, но совсем маленькими, мягкими и едва выступающими. Паша видел и более ребристые модели этого же щупальца, но для него подобное было бы чересчур, хватает и того, что у игрушки внизу есть прихотливый завиток, предназначенный для некоторого массирования своего пользователя снаружи, в одной конкретной точке, и Паше до безумия хочется всё опробовать. Даже если он и знает, что Фома бы не одобрил, но Паша не «баба Яга против», он не делает назло, и эта игрушка ему никак не навредит. В конце концов Паша — здоровый взрослый мужик с весьма насыщенной половой жизнью. Да, не такой регулярной, как хотелось бы, однако и просто поспать в обнимку с Фомой Паша любит ничуть не меньше любого секса, но от одной мысли, как сладко он сможет стиснуться вокруг этого щупальца, Пашин член начинает привставать, что совсем не комфортно ощущать в джинсах. Поэтому Паша торопливо раздевается и уходит в ванную, прихватив с собой игрушку, чтобы вымыть ее и обработать. Фома всегда это делает сразу или почти сразу и Пашу к этому же старательно приучил: Паша вообще хорошо дрессируется. Еще бы к врачам так послушно ходил, каждый раз вздыхает Фома, но он далеко, и Паша скучает: ему хочется Фому — рядом с собой, и конкретно сейчас — в себе, но «данная опция недоступна в вашем регионе», поэтому у Паши есть он сам и футуристичное щупальце, начисто вымытое и сейчас высыхающее от специального антисептика, пока не менее скрипящий от чистоты Паша устраивается на кровати на большом полотенце, парочку других, поменьше, кладет возле себя, просто на всякий случай — перестилать потом постель откровенно лень, — и все равно чуть краснеет даже наедине с собой, когда выжимает себе в ладонь смазку из большой банки, так предусмотрительно — или неосмотрительно? — оставленной Фомой, вполне логично предполагавшим, что Паша ограничится максимум ленивой лаской без всякого проникновения. Так и было бы, не случись с Пашей щупальце, которое он разглядывает, повернув голову вбок, пока сам лежит, бесстыдно раздвинув ноги и подтянув колено к груди, чтобы было удобнее погладить самого себя между ягодиц по влажной после душа коже и чуть раскрытому входу. А ведь относительно недавно для Паши такая ласка была бы за гранью, да и на столь необычную игрушку он просто не посмотрел бы, не то что планировал применить ее по назначению в гордом одиночестве. Но вот он здесь, весь выгибается на собственных пальцах, старательно себя растягивая. Паша прикрывает глаза, представляя Фому, как он сидел бы рядом с живым удовольствием во взгляде, долей радости от того, что Паша не смущается приласкать самого себя, и Фома намеренно бы не помогал никак с подготовкой, только бы гладил бережными своими ладонями, целовал бы, немного отвлекая, и этих мыслей в сочетании с уткнувшимся в простату пальцем Паша громко стонет, вздрагивая и мечтая, чтобы этот стон оказался сцелован с его губ, но пока выходит облизнуть их, снова и снова вызывая образ Фомы перед глазами, как он бы целовался глубоко и настойчиво, трогая изнанку Пашиного рта языком, прежде чем оторвался бы и вложил Паше в ладонь игрушку, помог бы ее направить. Но Паше приходится все делать самому: сначала раздвинуть пальцы внутри себя, убеждаясь, что внутренние мышцы достаточно мягкие, чтобы принять в себя щупальце, которое Паша покрывает таким количеством смазки, чтобы с основания капало, и прижимает его кончиком к сокращающемуся входу, легонько мажет по нему, привыкая к новому ощущению, и медленно толкается игрушкой сам в себя, не торопясь и не напрягаясь, продолжая представлять Фому, который ласковым шепотом бормотал бы «вот так, мой хороший» и «не спеши, дыши спокойно, все хорошо», и Паша стонет опять, заходясь, пока небольшие искусственные присоски при каждом продвижении щупальца вперед потирают его простату точно так же, как в том Пашином сне это делала настоящая, принадлежавшая вполне живому осьминогу, и ощущение становится еще острее, когда на очередном стоне Паша вталкивает в себя игрушку до самого конца и ее завиток упирается ему точнехонько под мошонку, срывая его на всхлип — и осознание, что его очень твердый член щедро истекает естественной смазкой прямо на сильные мышцы подрагивающего живота, а Паша себя и не трогал. Его слегка поплывший разум неожиданно логично предлагает так и продолжить, чтобы потом быстро заснуть, а воображаемый Фома соглашается, гладит Пашу по чуть ноющему запястью — Паша буквально физически ощущает прикосновение и старательно не открывает глаза, чтобы подольше его сохранить. Руке все равно становится немного легче, и Паша снова сжимает ею основание игрушки, чтобы сделать первый толчок — невероятный просто по интенсивности реакции Пашиного тела на него, сжимающегося вокруг щупальца и ощущающего каждую присоску. Паше стоит многого, чтобы не сжать собственный член и поскорее дойти до пика, но задвигать игрушкой внутри себя небольшими движениями, почти не выходя, воображая, как жадно Фома смотрел бы на него, раскрытого и стонущего, трахающего самого себя этим поразительным щупальцем, на чьей поверхности, словно расписанной потеками бензина и переливающейся всеми цветами, потеки смазки выглядят до того странно, будто его действительно позаимствовали у настоящего осьминога и по ошибке предложили Паше для самоудовлетворения; и ему хорошо, так хорошо, что он вскрикивает, когда на очередном толчке невыносимое напряжение сжимает его живот и бедра, заставляет член дернуться, а потом выплеснуть сперму, забрызгав Пашу до самой груди с оставленными сегодня без внимания напряженными сосками. Паша совершенно бездумно трогает вершинку левого, размазывая капли своего семени, — оргазм оказался такой силы, что Паша даже щупальце не может вытащить сразу, приятно растянутый вокруг него, но легко представляет Фому, который помогает ему перелечь набок и подтянуть оба колена к груди, что Паша и делает, чтобы немного неловко завести руку за спину и чуть напрячься, выпуская из себя игрушку, вслед за кончиком которой вытекает немного смазки. В спальне достаточно тепло, но Паша все равно дрожит всей кожей от недостатка бережных прикосновений: Фома бы прижался к нему, гладил и выцеловывал затылок, шею и плечи, но заснуть так не позволил бы, чтобы отправить Пашу обратно в ванную приводить в порядок себя и щупальце, и сам бы пошел следом, ненавязчиво следя, чтобы Паша ненароком не заснул на коврике. Сейчас он близок к этому, как никогда, и едва шевелится на ватных ногах, со слипающимися глазами, чтобы потом устроиться на той половине кровати, где обычно спит Фома, уткнуться носом в его подушку и провалиться в глубокий сон. Следующий день идет бодрее: Паша еще вчера написал Фоме о своем внеплановом выходном, и тот предложил созвониться где-нибудь днем во время сиесты — в Барселоне, разумеется, не в Петербурге, и в четырнадцать часов по московскому времени (тринадцать по испанскому) разлегшийся поперек кровати Паша с радостью видит Фому на экране своего телефона — они оба с включенными камерами. Фома в офисе, сидит за столом. Своим привычкам он не изменяет, в Испании его кабинет тоже слегка напоминает склеп отсутствием окон, и в искусственном освещении Фома выглядит немного бледнее обычного, но это легко списать на Эверест из документов возле него, однако Паша все равно спрашивает «как ты?», и Фома чуть улыбается успокаивающе, и говорит:       — Да как обычно. Долгий день вчера был, сегодня не легче. Зато у тебя ночь выдалась вполне ничего, да, Паш? — и всё это без паузы; Паша не сразу понимает, что именно у него спросили, но изумленно распахивает глаза, не забыв залиться слабым румянцем. На нем написано, что ли? Что вообще могло его выдать?.. И Фома недолго наслаждается его удивлением пополам со смущением, прежде чем объясняет:       — Мне пришло уведомление на почту о том, что заказ доставлен и получен. Ближайший выходной у тебя сегодня, значит ты уже все опробовал и, как я вижу, остался доволен. Рад, что тебе понравилось, — у Фомы чуть подрагивают уголки губ под протяжный Пашин стон «Фом-а-а». Есть ли что-то более неловкое, чем понимание, что твой партнер знает, как именно ты провел вечер и часть ночи, а главное — с чем.       — Ты же понимаешь, что это не отменяет твою поездку в клинику? — интересуется Фома чуть более серьезным голосом. — Я сам виноват, конечно, не рассчитал с этой игрушкой, но ты должен показаться врачам.       — Ты же знаешь, как я это не люблю, — оправданий у Паши припасено вагон и маленькая тележка, но он и половину озвучить не успевает, когда Фома вдруг кивает и говорит:       — Тогда, после моего возвращения, мы с тобой будем только держаться за руки и разговаривать. У Паши самую малость отвисает челюсть от таких новостей. То есть Фома намерен организовать ему целибат, и ради чего, чтобы Паша страдал, обнаженный перед врачами? Паша слегка раздумывает, как долго он выдержит в компании собственной правой руки, когда Фома предлагает:       — Я могу поехать с тобой. Прилечу в Петербург — и съездим в клинику вместе.       — И что ты там будешь делать, рядом постоишь, по голове погладишь? — язвит Паша, потому что где это видано, чтобы его, как ребенка, сопровождали к докторам.       — Если ты хочешь, — Фома пожимает плечами. — Или в коридоре посижу. Как тебе будет легче.       — Нет, не надо, — Паша решительно мотает головой. — Я съезжу. Сам.       — Хорошо, — Фома ласково улыбается ему, словно заранее подбадривая. — Тебя ждут в субботу в восемь тридцать. Это Пашин следующий выходной. Паша все равно думает, что, может быть, организует себе какое-нибудь внеплановое дежурство, однако его замысел оказывается вдребезги разнесен Фомой, с легкостью читающим Пашу на моменте зарождения у него мыслей снова соскочить. Всего-то Паша покидает спальню, чтобы пообедать — мог бы и не, во время отсыпных он предпочитает отлеживаться сонным тюленем, однако их с Фомой повар Фоме же и докладывает, если Павел Андреевич не изволит принимать пищу хотя бы дважды в день, поэтому Пашина необходимость употребить первое, второе и компот позволяет Фоме реализовать свой план. Паша возвращается на второй этаж, чтобы увидеть распахнутую дверь в спальню, где невесть откуда появившийся мастер в синей робе в сопровождении одного из охранников собираются умыкнуть ту самую пресловутую тумбочку. Паша едва успевает обрадоваться, что запер сокровенный ящик на замок, прежде чем преграждает дорогу и тумбочке, и ее похитителям с грозным:       — Э, вы куда ее тащите?       — Алексей Леонидович распорядился убрать, сказал, замок внизу заедает, — торопливо объясняет мастер. — Я сейчас другую прикачу из соседней спальни, там точно такая же. Еще бы она не была такой же, та спальня предназначалась Паше, хотя он не то, что не ночевал там, но и находился в целом от силы пару раз, в основном обретаясь в Лешиной комнате. И не закатывать же скандал ни в чем не повинным людям в попытке отвоевать тумбочку обратно. Паша шагает в сторону, провожая ее тоскливым взглядом. Теперь он лишен даже смазки. Где-то в доме есть ее запас, но Фома не мог не спрятать и его; остается только небольшая старая баночка вазелина в аптечке — Паша на всякий случай заглядывает туда: вазелин отсутствует, как класс, вместо него — туба с кремом, на упаковке которого написано на трех языках, что со слизистыми он контактировать не должен. Фома и это предусмотрел, и Паша даже злиться на него не может: намек предельно ясен. Ему остается смириться с тем, что субботнее утро он проведет не в постели, отсыпаясь за всю неделю разом, но в весьма откровенных позах перед разными людьми в белых халатах. fin.