Искры

      Про Толину аэрофобию всё выяснилось совершенно случайно и в самый неподходящий момент: когда Фоме нужно было улетать на форум в один большой город на Дальнем Востоке. Он не планировал там присутствовать, но неожиданно получил приглашение от одного из своих партнеров по бизнесу. Отказаться было бы не только дурным тоном, но и привело бы к ухудшению деловых отношений, поэтому Фома пожал плечами и велел своему ассистенту купить билеты на самолет для себя и Ежова. Только после этого Толя признался, что боится летать — а сделать это нужно было уже вечером, приглашение так некстати прислали совсем поздно: чуть больше, чем за сутки до мероприятия, и любые другие варианты добраться туда, кроме как по воздуху, отпадали. Совсем без охраны Фома тоже поехать не мог, даже его пропуск на форум включал в себя «плюс один», рассчитанный именно на телохранителя в случае Фомы. Кого-то из Толиных ребят Фома не потащил бы с собой: в чужом городе — а уж тем более регионе — и на настолько крупном мероприятии ему нужен было кто-то толковый, а Ежов отпадал. И Фома ничтоже сумняшеся решил лететь в гордом одиночестве, о чем не вознамерился сообщить Паше в своей пресловутой заботе. Написал, как обычно, что уезжает, и что-то дернуло Пашу спросить, кто с ним полетит. Не иначе как сработала интуиция: это был первый раз с начала их чуть устаканившейся совместной жизни, когда Фоме требовалось перемещаться самолетом, до этого он только несколько раз ездил в Москву, предпочитая «Сапсан». Когда в ответ пришло сообщение «сам полечу, это всего на два дня», Паша едва не выматерился в голос, но не стал терять время, выяснять причины такого решения, — вместо этого пошел к начальству и поставил перед фактом: лечу вот сюда на два дня, но на службе не буду три (чтобы чуть-чуть прийти в себя, а не мучиться от джетлага в полный рост), неотгулянных выходных пруд пруди; не позволите уехать — положу на стол удостоверение и пистолет. Вот это был настоящий шантаж, но отпускать Фому одного Паша ни в коем случае не собирался, чтобы не пришлось потом отбивать его от тамошней братвы или кого похуже. С Фомы сталось бы и встрять в разборки с якудза, он прекрасно умел ненавязчиво нажить себе врагов и неприятности на свою голову. Маркин сложно посмотрел на Пашу в ответ на эту тираду, открыл рот, явно намереваясь что-то сказать, подумал и плотно сжал губы аккуратной полосочкой, прежде чем кивнуть. Он прекрасно понимал, из-за кого Пашу несет во Владивосток, и какие будут последствия, если с Фомой там что-то произойдет, поэтому товарищ полковник выбрал меньшее из зол и подписал Паше необходимые бумажки, чтобы тот мог умотать домой собирать вещи — и лаяться с Фомой, который меньше всего хотел, чтобы Паша из-за него летел в такую даль. Но Пашу было не остановить, и Фоме он предложил следующие варианты развития событий: первый, они летят вдвоем, и второй, Паша не поленится закрыть его в их же спальне, обставив все, как похищение, чтобы к Фоме не было никаких вопросов, и даже наручники организует. Раньше бы Паша засунул бы его в камеру на время проведения форума под любым надуманным предлогом, но сейчас пихать Фому за решетку было бы жестоко по отношению к нему; последние полтора месяца в изоляторе продолжали аукаться ему как физически, так и морально. Фома это знал, потому и согласился скрепя сердце. Оказаться в шумном и многолюдном Пулково посреди рабочей недели для Паши было более чем непривычно; еще страннее оказалось понимать, что он летит не на помощь своим коллегам, но в качестве телохранителя — словно они вернулись на несколько лет назад, но хотя бы костюм подбирать не пришлось, стараниями Фомы у Паши и так было штук пять, висящих в специальных чехлах в гардеробе. И даже в самолет он садился не в своих привычных шмотках, но в более дорогих и аккуратных вещах, которые в обычной жизни мало носил — просто некуда было, и теперь ощущал себя не затюканным полицейским, но, неожиданно, обычным живым человеком, который сопровождает своего близкого на важное для него мероприятие. Паша в полной мере убедился, что Фоме не нужно быть одному, еще во время перелетов: у Фомы из-за его спины практически не получилось подремать, несмотря на все удобства бизнес-класса что на первом рейсе, что на втором: они летели с пересадкой в Новосибирске, и в конечном пункте их прибытия, роскошном отеле в центре города, Фома едва смог с Пашиной помощью раздеться, вымыться и рухнуть спать. Разница во времени давалась тяжело им обоим, но Паша, по-видимому из чувства ответственности, не испытывал ни малейшего недомогания, словно переключившись в боевой режим, но все равно немного подремал, прижавшись к Фоме. У них, естественно, были забронированы два соседних номера — имеющих смежную дверь, поэтому они сначала расстались в коридоре, чтобы зайти каждому в свой номер, а через минуту Паша уже оказался в комнате у Фомы, где и провел следующие шесть часов, не отходя, чтобы Фома спокойно мог поспать, а не заработать приступ чудовищной мигрени. И всё обошлось, к обеду Фома более-менее пришел в себя; они спустились в ресторан на первом этаже, специально выбрав наиболее отдаленный столик, отгороженный от остальных гостей, чтобы ни у кого не возник вопрос, почему предполагаемый телохранитель ест вместе со своим охраняемым лицом, еще и сидя у него под боком. Фому это мало беспокоило, он сам едва ли был голоден — привет, джетлаг, — и съел совсем не много, только чтобы впихнуть в себя таблетки, но внимательно проследил, чтобы Паша нормально пообедал без отговорок «я тут на работе». Пашина работа началась попозже, на территории кампуса федерального университета, где и проходил форум. В огромном зале с высоченными колоннами, разделяющими его на несколько секций, Паше могло бы быть немного неуютно, однако он сейчас здесь на службе, но не в роли гостя, даже если его костюм за несколько тысяч не-рублей может намекать на обратное. Одет он гораздо лучше многих охранников, вместе с которыми теперь ждет: едва успевает отгреметь торжественная часть, и проходят выступления нескольких спикеров, как Фому и некоторых других его коллег-бизнесменов приглашают на другой этаж, куда вход для телохранителей всех мастей закрыт, и Паше все-таки тревожно. Успокаивает одно: у Фомы в одежде тщательно спрятан маячок. Вернее, их несколько, в том числе в его часах, ремне, обуви и куда только Паша их не распихал, чтобы, помимо всех прочих мер предосторожности, и случись что — но об этом Паша запрещает себе думать, чтобы не накликать беду, пусть он и не особо суеверен, но в отношении Фомы многие имеют дурной умысел, и даже то, что они за несколько тысяч километров от Петербурга, не меняет ровным счетом ничего. Паша уже успел заметить нескольких авторитетов, смотрящих по разным городам камчатского края — да, Паша сделал домашнюю работу еще до того, как они с Фомой сели в самолет, и выяснил, с кем нужно держать ухо не просто востро, но наточенным до сабельной остроты. При этом Паша не сомневается, что люди вокруг уже успели выяснить, кто он сам такой: Паша уже успел несколько раз ответить, что он, совершенно верно, сопровождает Алексея Фомина. Оранжевый бейдж на Пашиной шее с его фотографией, именем на латинице и громким «bodyguard» не уравнивает его, однако, с остальной охраной. Как однажды задумчиво сказала Маша Завьялова: «у тебя, Паша, на лице все написано». Что именно там написано, Паша не очень понимает: явно не то, что с Фомой он близок куда сильнее, чем остальные телохранители — к своим клиентам. Хотя, кто знает, может быть они не одни такие хорошо шифруются: относительно, кстати. В Петербурге большинство знает, что Паша занят, без уточнения, кем именно, да и в конце концов кого должно волновать, где и с кем Паша живет (и спит). Но даже факт проживания в одном доме ни о чем не говорит, некоторые продолжают верить в трогательную историю друзей детства, которых жизнь развела по разные стороны закона. Таких никто не просвещает и не переубеждает, чтобы не портить карму — и отношения с Фомой. Незачем лишний раз трепать, плохо может закончиться. При этом оставались отдельные индивидуумы — обоих полов, что неудивительно, которые продолжали надеяться заполучить Пашу себе, в самых разных смыслах. Иногда это были даже «коллеги» Фомы из его криминального окружения. Таких Фома предупреждал ровно один раз, и, если этого оказывалось недостаточно, неудачливый ухажер исчезал с лица земли, только его и видели, создавая очередной «висяк» с без вести пропавшим. Фома обставлял все грамотно, чтобы не было ни единого намека на насильственную смерть: ну уехал человек, понимаешь ли, в отпуск (в бетон или глубокую яму, иногда и за пределами Ленобласти), может и загулял там, остаться решил. Остальные желающие сунуться к Паше после каждого такого фокуса с исчезновением уменьшались в геометрической прогрессии уже естественным путем, предпочитая не лезть, чтобы вместо Паши не заполучить путевку к апостолу Павлу. Кроме разнокалиберных бандитов, к Паше пытались подкатывать и обычные люди: девушки на улице или в баре; обманутые мошенниками барышни или свидетельницы, проходящие по самым разным делам, но Паша демонстрирует им кольцо на своем безымянном пальце с таким видом, что лица женского пола отваливаются самостоятельно. Все, кроме одной. О ней Пашу успел предупредить, как ни странно, Максимов, который по своим каналам узнал, куда Паша намерен улететь, и вызвал его в контору. Паша предполагал, что ему по надуманной причине запретят покидать город — Максимов мог, — но никак не ожидал, что вышеупомянутый Александр Иванович велит ему сесть на стул, сам взгромоздится на стол (весьма комично, он даже ногами до пола не доставал) и расскажет, что с ним попробуют установить контакт, так сказать, хотя слово «перевербовать» подходило куда больше. У Максимова было непривычно-странное выражение лица все то время, пока Паша изучал выписку из личного дела этой Беловой, привычно запоминая факты, цифры и даты, пока Максимов не отобрал у него документы и не выставил прочь, не забыв напомнить, что этого разговора никогда не было. Зато вопросов у Паши накопилось больше, чем ответов: зачем пытаться вербовать его, почему именно Белова да еще и во Владивостоке, но ничего больше объяснять ему Максимов не планировал, и Паша обладал минимумом информации. Однако он понимал, зачем ему рассказали все это: реши Паша оставить родной город и перевестись в Москву, кто же будет ловить Максимову Архитекторов в Петербурге, чтобы полковника не сослали обратно в Краснодар — не иначе как пропалывать генеральскую дачу. Шутки шутками, но за предупреждение Паша благодарен, пусть даже он и не планирует в ближайшем тысячелетии никуда уезжать, но в роскошном зале Белову узнает издалека по одной белобрысой голове — хотя надень она парик, все равно отличалась бы от остальных эскортниц, под которых старательно маскируется — однако неудачно, как и сам Паша непохож на остальных телохранителей. Или у него просто глаз наметан. В любом случае для начала Паша пробует спрятаться за одной из колонн, чтобы иметь возможность внимательно отслеживать передвижение маячков Фомы на специальном наладоннике. Последние полчаса все маячки находятся на месте, и Паша старается не думать о вероятности уже случившегося похищения, исполнители которого оказались достаточно умными, чтобы оставить одежду, обувь и все более или менее электронные устройства своей жертвы там, на втором этаже, в переговорной — Паша знает план здания, — чтобы попробовать выбить из Фомы нужную информацию или деньги, и бог знает что еще, а потом выбросить его по частям, в истинно петербургской традиции, в Японское море или один из заливов, омывающих город. Поэтому Паша пробует успокоиться и не нагнетать, но одновременно просчитывать все способы решения возможной проблемы, какая бы не возникла. Но появляется ее человеческое воплощение в женском облике, Белова Татьяна Евгеньевна, которой, очевидно, не успели рассказать, что Паша не вдовец, скучающий по вниманию противоположного пола, и попытка завести с ним разговор, параллельно соблазняя глубиной своего декольте, у этой Беловой проваливается, потому что Пашу интересует только одна вполне конкретная грудь, не оснащенная столь значительным бюстом, но расчерченная шрамами, владелец которой сейчас этажом выше решает дела межрегионной важности. Белова настырная, пусть в определенной мере и изящная в своем стремлении подобрать ключик к Паше, который может Белову только немного пожалеть: ее задание при таком исполнении было обречено на провал задолго до того, как она подошла к Паше. Московский отдел аналитики, очевидно, работает хуже своих коллег из северной столицы, раз не сделал пометку о наличии Фомы в Пашиной жизни. Умной женщине — а Белова отнюдь не глупа — этого хватило бы, чтоб поменять тактику, не стараясь действовать по схеме «втереться в доверие гетеросексуального майора Семёнова». Третьим с конца словом Паша даже и не пахнет, буквально: с Фомой он обычно находится так близко, что едва ли не пропитывается его дорогим одеколоном. Беловой, однако, все это невдомек, и только количество людей вокруг и нежелание позорить даму перед всеми мешает Паше ее откровенно послать. Это, а еще тот факт, что она из Конторы, московского отделения, которое вполне способно напакостить. Паша не хочет, чтобы из-за этого были проблемы у Фомы: свои-то он как-нибудь разгребет, а подставлять Лешу, особенно когда Паша сам напросился с ним сюда приехать, будет отвратительнейшим поступком, и Паша терпит, старательно сдерживаясь, чтобы не спросить, подбавив в голос яда: «при всем уважении, вас не научили, что нет — это нет?». Паша находится, наверное, в шаге от этой едкой фразы, даже отвлекается от наладонника и с некоторым любопытством разглядывает Белову, словно экспонат в музее: держится она неплохо, несмотря на совершенную пассивность с Пашиной стороны — гусары, молчать, к постели это никакого отношения не имеет, — и в своем старании привлечь его внимание вдруг сжимает Пашино предплечье. Паша в недоумении разглядывает её наманикюренную ухоженную ручку так, будто в него вцепилась куриная лапа с тремя морщинистыми пальцами и не желает отпускать. Давненько его никто так не трогал без согласия, и Паша самую малость подвисает, прежде чем понимает, что Белова теперь смотрит не ему в глаза, а куда-то за спину, и для того, чтобы понять, кто там стоит, Паше не нужно оборачиваться. Фома, скорее всего, только что подошел, но увидеть и услышать успел достаточно для себя, чтобы сделать еще шаг вперед, вытесняя Белову из Пашиного личного пространства, чтобы сам Паша смог теперь стряхнуть ее ладонь со своего предплечья.       — Помочь вам найти вашего спутника? — Фома предельно вежлив, вопрос звучит искренне, с долей участия, но Паша успевает увидеть, как губы Беловой округляются в немом «о», когда до нее доходит. Фоме не нужно говорить что-то еще, и к Паше прикасаться ему не требуется: он в целом выглядит так, словно готов откусить Беловой руку по самую ногу, чтобы навсегда отбить желание дотрагиваться до Паши — особенно в отсутствие его согласия. И мадам Белова не может это не понимать, она немного улыбается одними губами, переводя взгляд с Паши на Фому и обратно, после чего благодарит и говорит, что справится сама. Паша даже не может почувствовать облегчение — наконец-то избавился от навязанной компании, — и не переживает пока, что именно Белова там сможет доложить своему начальству. Пашино внимание и все его мысли занимает Фома, внешне спокойный, с бесстрастным лицом, но Паша чувствует, как внутри у него всё кипит от едва сдерживаемой ярости. Фома способен сложить два и два, чтобы понять, какова была реальная цель у Беловой, и это выводит его из себя — потому что их пытаются достать даже за три звезды от родного города, в совершенно внезапно спланированной деловой поездке. К счастью, никто из окружающих гостей, кажется, и не заметил разыгравшейся сцены, что очень хорошо, лишнее внимание Фоме ни к чему. Уехать пока нельзя, несмотря на то, что его переговоры, закрытые для всех неизбранных, прошли, очевидно, неплохо, и форум больше не представляет никакого интереса для Фомы, но из вежливости к пригласившей стороне им нужно побыть здесь еще хотя бы час. Проходит он весьма… интересно, потому что, казалось бы, это Паша изображает телохранителя, но на практике каждый, кто подходит к ним теперь, сначала смотрит на Фому, а потом думает десять раз, стоит ли вообще взаимодействовать с ним — а уж тем более с Пашей. Поэтому их в основном не трогают, хотя визитница у Фомы пополняется несколькими новыми карточками. Когда они наконец могут сесть в машину, чтобы уехать в отель, Фома ощутимо искрит, его раздражение и некоторая злость направлены не на Пашу, но на тех, кто пытается встать между ними, и это, к сожалению, неизбежно, учитывая статус каждого из них. Паша не говорит это вслух — словно Фома не в курсе, — вместо этого тихонько сжимает его сжатые в кулак пальцы, поглаживая костяшки, и Фома совсем чуть-чуть расслабляется возле самого отеля, где нужно снова соблюсти субординацию и все правила приличия: от того, как они выходят из машины, до небольшого цирка возле номеров. Время не очень позднее, первый час ночи, рейс у них в полдень, однако просто завалиться спать кажется Паше не самой лучшей идеей: Фома на взводе, пусть и с чрезмерным усилием контролирует себя, чтобы не сорваться случайно на Паше, но все его тело напряжено, зубы сжаты, и Паша слышит, как в ванной он от бессильного гнева смахивает с полочки над раковиной все, что там стояло; но Фома возвращается в спальню через десять минут, уже после душа, переодетый для сна, и Паша сам идет мыться — в ванной уже полный порядок, так и не скажешь, что именно здесь у Фомы сдали нервы. Легче ему, однако, не стало: раскрасневшийся от горячей воды Паша обнаруживает его сидящим на краю кровати с тем самым пугающим взглядом в никуда. Паша чуть вздыхает и присаживается рядом с Фомой, кладет ладонь ему на совершенно каменную, зажатую шею: тут и перелеты, и стресс, и дальше лучше не будет, и Паша легонько пробует растереть несчастные мышцы, когда Фома бормочет «не надо» — иногда ему хочется чувствовать эту боль, с чем Паша в корне не согласен; дело-то не в ней, но в таком состоянии Фома не только не заснет, но и просто не ляжет. Паша совсем не хочет вызванивать ему потом врача и решает попробовать зайти с другой стороны. Фома никак не шевелится, пока Паша роется в своей сумке, откапывая маленький черный несессер с замком: их дежурный помощник, катающийся в каждую редкую совместную поездку куда угодно, так, на всякий случай. Джентльменский набор — небольшой пузырек со смазкой и презервативы, все ни разу не открытое, и Паша выкладывает их на кровать. Фома смотрит — и молча качает головой, но Паша сейчас не готов принять его отказ. На секс с проникновением он заранее не рассчитывает, впереди два перелета, о чем Фома ни в коем случае не забудет, но перекрыть чужие прикосновения, наглое вторжение в личное пространство и слабую попытку предъявить права необходимо для них обоих — для Фомы гораздо больше, конечно, но Паше даже после двухкратного оттирания себя с мочалкой все равно немного неприятно; его чувствительность иногда проявляется разными способами. Паша просит «пожалуйста», и ни он, ни Фома совсем не возбужден, но Паша свято верит, что аппетит приходит во время еды, и просится под руки к Фоме, сам поглаживает его от затылка по плечам, лопаткам, вдоль позвоночника; целует осторожно, пока не трогая его лицо, но россыпь родинок Фомы сама ложится под губы, и Паша немножко теряется в ощущениях, когда вдруг оказывается бережно подхвачен и уложен на спину. Самоконтролем Фомы выходит только восхититься: он не вытряхивает Пашу из одежды, оставляя ее неровными лоскутками — а мог бы, но неспешно раздевает его, выпутывая из футболки и белья, и утыкается носом в Пашину шею, вдыхая запах его кожи, прежде чем отстраняется, чтобы избавиться от своей пижамы. Паша едва не стонет в голос, когда Фома нависает над ним, приподнявшись на руках, обнаженный и совершенно прекрасный, и в его взгляде отчетливо стоит «ты мой», словно Паша этого не знает, но он не против получить и физическое подтверждение, и выгибает шею, подставляясь, чтобы Фома мог оставить ему свою метку, но он медлит, и Паша подбадривает его:       — Ну что ты, давай смелее, — трясясь от нетерпения. В конце концов зима на дворе, будет ходить на службу в бадлоне или приличный свитер откопает в шкафу, у него даже жилетка есть с высоким воротником… И эти размышления Фома перебивает, когда скользит языком от Пашиного подбородка ниже и втягивает в рот его кожу, чуть прикусывает, и Паша теперь стонет так глухо, как только может, ощущая наливающийся засос у самого основания шеи. Даже рубашка это скроет, а Паше хочется не так: его уже плавит от возбуждения, дурной разум требует, чтобы все могли увидеть, чей Паша, и не смели тянуть к нему руки. Но Фома осторожен, как и всегда, определенную черту нельзя переходить, как бы ни желалось, и каждый следующий небольшой засос или укус он ставит Паше все ниже и ниже: на бицепсах, ребрах, дрожащем животе — внизу которого у Паши все пылает, его тело жаждет ощутить Фому внутри, и чтобы он устроил Пашу на коленях и локтях перед собой, они редко так делают, совсем редко, но Паше хочется, чтобы Фома взял его совершенно по-животному, толкался глубоко и сильно, и стиснул зубы высоко на шее, под затылком, сорвав Пашу на крик, но для этого не время и не место: он горит весь под губами и пальцами Фомы, скулит тонко, когда под укусы попадает кожа возле самого паха, и едва не задыхается, когда Фома, не в силах терпеть, сгибает обе Пашины ноги и буквально складывает его пополам, мягкими прикосновениями просит сжать бедра, что Паша и делает старательно, чтобы Фома мог смазать сначала себя, потом Пашу: все стратегически нужные в этой позе места, и толкнуться напряженным уже членом между Пашиных ног, проезжаясь прямо по его твердому стволу, роняющему капли естественной смазки. Несмотря на усталость, они оба так распалены, что кончают почти одновременно, потираясь друг о друга неспешно и плавно: Фома ни разу не позволил Паше даже попробовать ускориться, вскинуть бедра, и руки опустить не дал, прижав их над Пашиной головой, пока целовал и прикусывал и их, и целовать самого Пашу не забывал, сосредоточенно вылизав ему рот, пока оргазм не накрывает их обоих, от чего они пачкаются в перемешавшемся семени. Салфеток поблизости нет, компрометировать себя пятнами на постели не хочется, и в жертву идут футболки, которыми Фома старательно вытирает и себя, и Пашу, чтобы с них хотя бы не капало, но за полотенцем все равно встает — и Паша уже спит, пока Фома убирает остатки смазки и спермы с его живота и бедер: на белом полотенце особо и не понять, что это, но Фома не ленится чуть застирать пушистую ткань, скрывая следы. Паша это просто знает, хоть и не видит, досматривая первый сон, но просыпается среди ночи от того, что бодрствует Фома, гладит легонько Пашины волосы, едва их касаясь, самыми кончиками пальцев проводит по щеке и виску. Паша сонно бормочет «иди-ка сюда» и тянет Фому за руку, заставляя лечь спиной к себе, и обнимает поперек груди и живота, устроившись позади него большой ложкой. Фома больше не напряжен, словно струна, но Паша все равно заставляет себя дышать глубже, зная, что Фома рефлекторно подстроится и сможет поскорее заснуть. В результате Паша убаюкивает их обоих, но во второй раз просыпается уже сам, что ощущается немного неправильно: Фома обычно встает ни свет, ни заря, а сейчас спит — потому что лежит в объятиях Паши, который переворачивается теперь, устраиваясь поудобнее на спине, и Фома возится, не открывая глаз, чтобы положить голову ему на грудь, обхватить одной рукой и спать дальше — до будильника еще часа три. Паша задумчиво разглядывает свое правое предплечье, на котором у него налился засос ровно в том месте, где его держали пальцы этой Беловой. Ходить ему теперь с длинными рукавами, потому что списать на обычный синяк эту синевато-багровую красоту со следами зубов не получится. fin.