Искры

      Периодически даже Паше попадаются эти дурацкие статьи с заголовком «как разнообразить семейную жизнь»: очень часто их скидывают коллеги в неофициальный общий чат, — обязательно отметив Михайлова, которого эта самая жизнь бьет ключом, — и едва ли не первым пунктом там рекомендуется устраивать сюрпризы своей второй половинке. У Фомы с этим нет никаких проблем, по такому принципу они переехали в другой дом вместе, у Паши появилось кольцо, потом ему на день рождения презентовали машину — это из крупного. Гораздо ценнее те моменты, когда Фома неожиданно отменяет или переносит все свои встречи и дела, чтобы побыть с Пашей даже посреди рабочей недели, пообедать вместе или немного пройтись в парке возле «Трёх кабанов». Для полной картины не хватает отдыха на Мальдивах или чего-нибудь в этом духе, но Паша невыездной, поэтому их с Фомой максимум — озеро где-нибудь в Карелии и затерянный в лесах домик. И даже такие планы периодически срываются, ту шаурму Паша вспоминает с содроганием и сожалением одновременно, его отравление здорово испортило отпуск. Тоже сюрприз, такой себе по качеству и исполнению, но Пашу словно кто-то проклял, и у него в основном выходит шокировать Фому, а не удивлять. И этот раз не становится исключением: Фома приезжает вечером, не поздним, к счастью, чтобы обнаружить в спальне заплаканного Пашу, с припухшими от слез веками и спущенными до колен штанами и бельем, сидящего на их кровати и дрожащего всем телом. Паша даже не пробует прикрыться, когда безумно встревоженный Фома осторожно садится рядом с ним и даже не трогает пока, спрашивает:       — Что с тобой? Еще бы Паша знал. Днем он получил от своего агента адрес, где скрывается очередной торчок, зарезавший сестру и мать, и поехал задерживать урода вместе с Денисом и Лёней. В коммунальной квартире с бесконечным коридором наркоман оказался не один, с ним была подружка, щуплая девчонка, которая дала дёру, едва увидев, как крутят ее дружка. Была информация, что девица — соучастник того убийства, и Паша рванул за ней, почти поймал, но хитрая пигалица дернула рукой так, словно хотела отмахнуться, но вместо этого в лицо Паше полетела странная желтоватая пыльца, мигом забившая рот и нос. Пока он кашлял, задыхаясь на полу, девицу задержал Лёня, когда та хотела сбежать через окно, второй этаж позволял. О пыльце она ни слова не сказала, Паша кое-как умылся над грязной раковиной и чувствовал себя сносно ровно до тех пор, пока не вернулся домой и не коснулся себя, снимая джинсы. Это словно запустило неведомый механизм, и член у Паши теперь стоит так, что его хозяин опасается потерять сознание, настолько это невыносимо и больно, но от любой попытки снять напряжение становится только хуже. Паша страдает достаточно долго, чтобы даже успеть найти в интернете, как выглядит внушительных размеров игла, с которой ему придется познакомиться, если его затянувшийся стояк не разрешится, а также инструменты для операции в том случае, если не поможет игла. И от первого, и от второго Паша откровенно в ужасе — и пугается еще сильнее, когда видит, что Фома достал телефон.       — Ты кому собрался звонить? — сипит Паша сквозь слезы.       — Врачу. Тебе нужна помощь, — Фоме не нужно лезть во всемирную паутину, чтобы понимать последствия, с которыми Паша может столкнуться, но он предполагает вполне конкретный диагноз, и здесь возникает загвоздка, поэтому Паша просит:       — Не надо! — и хватается за руку Фомы, не позволяя нажать на контакт доктора. Потому что Паша погуглил и симптомы, даже чуть обрадовавшись, что не все совпали. Он очень возбужден, член твердый, каменный просто и с не менее затвердевшей головкой, не мягкой, и ствол не пригнут к животу — как при том самом опасном неотложном состоянии; Паша не может ни достичь оргазма, ни помочиться: а будь это все же то заболевание, второй пункт ему был бы доступен. Поэтому у него вполне себе физиологическая эрекция — как и когда сам Фома подолгу контролирует его удовольствие, — но сейчас она вызвана непонятно чем и требует не врача и аспирации крови, или наложения анастомоза, а просто возможности кончить. Всё это Паша старается объяснить Фоме, что та девчонка не собиралась отправить его на больничную койку, только хотела помучить. При этом Паша не перестает плакать от чудовищного дискомфорта, голос у него срывается, и он не знает, как у Фомы вообще выходит разобрать хоть слово, но он понимает. И все равно звонит нужному врачу, несмотря на Пашино сопротивление и всхлипы, описывает его состояние — всё это на громкой связи, и врач знает Фому достаточное количество лет, чтобы не задавать лишних вопросов и не предлагает незамедлительно тащить Пашу в клинику, потому что симптомы неприятные, но не жизнеугрожающие, и доктор очень тактично предлагает попробовать справиться своими силами, и, если уж ничего не выйдет, тогда мчать в больницу.       — У тебя самого не получается или?.. — спрашивает Фома, поглаживая прижавшегося к нему Пашу по спине. Им же надо с чего-то начать.       — Я не могу, — Паша всхлипывает ему в плечо. — Мне больно. Пыльца определенно на что-то завязана: как минимум, на руки самого же Паши, другого объяснения такой отвратительной реакции на собственные касания он найти не может — от каждого член только становится крепче, словно это физически возможно, и Паша очень старается не трогать себя никак вообще. Фома тихонько кивает в ответ на это: лицо у него серьезное, он сам очень собранный и явно в шаге от того, чтобы подхватить Пашу на руки и отнести в машину, чтобы как можно быстрее оказаться у врача, но Паша сквозь слезы просит пока этого не делать. Фома не оставляет его ни на секунду, дотягивается до тумбочки, чтобы добыть себе специальный антисептик и смазку; снимает пиджак и закатывает рукава рубашки, прежде чем обрабатывает свои ладони и предплечья едва ли не до локтя и ждет, пока антисептик не высохнет. Его спокойная подготовка отвлекает Пашу от собственного члена, пусть он и знает, чего Фоме стоит такой самоконтроль, и Паша сильнее заходится рыданием, когда от первого же бережного прикосновения Фомы ему вдруг становится легче, словно широкая Лёшина ладонь выделяет что-то болеутоляющее. Члену от этого пока никак, в смысле падать он не собирается, но Фома замечает Пашину реакцию и кладет вторую руку ему на низ живота. Это неожиданно действует, словно местная анестезия перед короткой операцией, разве что чувствительность не уходит полностью, кожа не онемевшая, но обжигающая боль чуть отступает, у Паши даже в глазах проясняется. Он скулит в голос, пока Фома трогает его бедра, подхватывает осторожно напряженную мошонку, задерживает ладонь у основания члена и кончиками пальцев проводит по нему вверх. Возбуждение не уменьшается, однако Пашу еще немного отпускает, его дрожь начинает стихать, и он понимает, что Фоме неудобно к нему тянуться так, но подвинуться даже на сантиметр Паша сейчас не готов, как и потерять ощущение тепла чужого тела: Фома прижимается к нему боком и бедром, разговаривает с Пашей негромко и размеренно, убеждая, что все будет в порядке. Паша ему верит, как и всегда, но совершенно неконтролируемо сжимает в зубах рубашку на плече Фомы, когда тот распределяет смазку по своей правой ладони и делает небольшое движение вверх и вниз по Пашиному члену. Паша заходится стоном, едва ли не криком, потому что эта ласка дарит облегчение пополам с новой болью от стимуляции, бедра у Паши трясутся, и первый оргазм, выстраданный и мучительный, накатывает быстро и накрывает с головой: Паша не скатывается с кровати исключительно потому, что Фома успевает его придержать; Паша едва ли не в обмороке, и Фома обхватывает его за пояс, чтобы подтянуть дальше на постель, не сидеть на краю, и выдергивает подушки из-под покрывала, чтобы Паша мог на них опереться. Он довольно быстро приходит в себя, понимая, что член стал чуть мягче, но ничего еще не закончилось. Фома это тоже осознает, и даже не пробует сейчас потянуться за салфетками: пока это ни к чему, но полотенца он все-таки приносит: одно стелет Паше на бедра, подтыкая ткань к его промежности, чтобы впитывало сперму — которой много, Паша уже перемазан в ней, как и испачканные ладони Фомы; другие полотенца Фома оставляет возле себя, просто на всякий случай. Им надо продолжать, и Паша стонет: умоляя прекратить — и требуя новых прикосновений. Фоме он старательно не смотрит в глаза, не может просто: эта близость исковерканная, совершенно неправильная, не приносящая удовольствие ни одному из них, и у Паши по щекам текут новые слезы, когда Фома обнимает его одной рукой, прижимается губами к виску и просит «потерпи, маленький, потерпи», и Паша не может не, это же Фома, и каждый хрип продолжается стоном, когда на Пашином члене снова двигается ладонь, коротко и аккуратно, ласкает чувствительную головку, потирает ее вершину и кожу под ней, гладит большим пальцем, пока Паша не кончает снова, хватанув ртом воздух, и смотрит между полуприкрытых век, как его семя все выплескивается и выплескивается, и это ненормально и необычно, но, учитывая, что виновницей всему является загадочная пыльца, удивляться абсолютно нечему. Возбуждение отступает еще немного, незаметно почти внешне, но ощутимо для Паши, и Фома дает передохнуть и ему, и его члену, который иначе без перерывов можно и натереть и до неприятного раздражения. Паша все равно думает, что это не сравнится с той болью, которую ему приходится испытывать, но Фома немного меняет тактику и пользуется другими его «кнопками»: забирается под пропотевшую Пашину футболку и стискивает в пальцах сосок, потирает его и оттягивает; лижет и прикусывает горячее ухо, такое же красное, как и всё Пашино лицо, и Фома легонько совсем трогает его член, стараясь добиться оргазма за счет остальных ласок, и все равно это больно, и Паша плачет Фоме в плечо, стонет, когда вся эта комбинация из прикосновений к соскам, уху и непосредственно стволу не выбрасывает его за грань. Чувствительность одновременно и выкручена, и притуплена: Паша обычно кончает быстрее, но в то же время все ощущения куда острее, чем когда-либо до этого момента; грудь саднит так, словно Фома провел много долгих минут, поочередно забирая в рот каждый из сосков; и член горит едва терпимо. Фома негромко предлагает попробовать по-другому, чтобы пару оргазмов можно было вытянуть из него, не касаясь члена, но массируя простату, но Паша отказывается: он только-только нашел для себя удобное положение сидя и откровенно боится лечь — вдруг это усилит боль. Фома не настаивает и не спорит, продолжает обнимать Пашу, прижимающегося к нему всем боком и виском, целует совсем невесомо, просто напоминая: я здесь, с тобой, держись; и Паша всхлипывает громче, зная, что Фома тоже мучается, Пашину боль он воспринимает, как свою, и когда он бормочет:       — Еще пару раз и всё, я обещаю, — Паша замечает едва слышные дрожащие нотки в голосе Фомы, заставляющие его откашляться. — Ты молодец, чуть-чуть потерпеть осталось. Паша держится исключительно на этом обещании и на близости Фомы, который больше не трогает его грудь и сосредотачивается на члене — очевидно, так и задумано тем неизвестным — но совершенно беспринципным мудаком, придумавшим эту пыльцу: чтобы несчастная жертва была вынуждена пытаться разрешить свое возбуждение только одним способом; и это Паше повезло — он у себя дома, с Фомой, который знает его тело лучше своего собственного, и весь выматывающий процесс у них не насухую — как могло быть, накрой Пашу где-нибудь в машине или на улице, — но с большим количеством качественной смазки, и даже в сочетании всех этих факторов Паша до одури устал: от того, что каждый оргазм вымучивает его, но член не спешит упасть; и от того, что почему-то именно он снова вляпался в очередную историю. Мог же Денис побежать за той девицей? Да легко, но Паша же остановил его, крикнув «я сам» — а инициатива наказуема, и он захлебывается глухим рыданием на вдохе, когда ладонь Фомы снова дарит ему облегчение пополам с болью: что удивительно, на члене это ощущается куда сильнее, а вот ноющие соски отпускает очень медленно, пусть Фома и легонько трогает пальцами то один, то другой, уменьшая общий Пашин дискомфорт. Следующий оргазм Паша выстанывает севшим голосом, перед глазами у него плавают мушки, нежно-золотистые, как и та пыльца, и, судя по всему, свидетельствуют о том, что все это издевательство скоро закончится. Возбуждение уменьшается значительно, словно перепрыгивает через несколько ступенек, и Паша так измучен, что у него, кажется, закончились слезы. Он вздрагивает у Фомы на руках, едва сдерживаясь, чтобы не прошептать «я больше не могу»: Фома это понимает — Паша наконец осмеливается посмотреть ему прямо в лицо, чтобы увидеть и его слезы. Фома смаргивает их, сильно жмурится и сжимает челюсти, прежде чем судорожно вздыхает — но его голос звучит так же ласково и ровно, он хвалит Пашу, как может, целует в лоб и совсем немного баюкает на своей груди: Паша ощущает, в каком рваном ритме бьется его сердце, и хочет, чтобы все это скорее закончилось: и для Фомы, и для него самого. Еще одного оргазма должно хватить, и Паша до крови прикусывает щеку, когда Фома добавляет себе в ладонь смазку и начинает снова потирать головку, водит вверх и вниз по члену, но даже не старается помассировать под ним, под мошонкой — от этого Пашу словно простреливает неприятной болью внутри; он был очень прав, когда не согласился лечь, чтобы Фома мог приласкать его пальцами, протолкнув их между мышцами входа, от этого стало бы еще хуже. Сейчас тоже нелегко: в паху у Паши все скручивает мерзкими тошнотворными спазмами, член дергается в ладони Фомы, который уже не в силах сдерживать слезы, крупными каплями оказывающиеся на Пашиной коже и смешивающиеся со смазкой и спермой. Паша с трудом удерживает себя в сознании, стонет совсем слабо и даже закричать не может, когда вместе с последним оргазмом заканчивается действие пыльцы, от чего его буквально выламывает в спине, и, вместо семени, из маленького отверстия на головке едва вытекает несколько мутных капель, и член, полностью мягкий, ложится Паше на бедро. Паша едва это воспринимает, перед глазами у него темным-темно, когда Фома подхватывает его под плечи и колени, чтобы полностью уложить на кровать и осторожно избавить от перепачканной одежды. Паша тонко выдыхает от облегчения, когда поверх совсем отекших от слез век ему ложится холодный гелевый компресс из аптечки, и Фома обтирает его самого от пота, спермы и смазки, но член только промакивает, едва касаясь, чтобы потом нанести на него, от корня до головки, охлаждающий гель с заживляющим эффектом: они им не разу не пользовались до этого, потому что хорошо готовятся и знают меру — и Фома всегда следит, чтобы Паша достаточно отдыхал между «заходами», если уж он решает, что хочет больше одного оргазма. Но сегодня все наперекосяк, и Паше все равно странно и немного неуютно лежать так: полностью обнаженному, больше не возбужденному — Паше кажется, что у него не встанет ближайшие полгода. Он даже не вздрагивает, когда в его плечо проникает игла, по которой в мышцу поступает обезболивающее: Фома очень разумно не стал трогать его ниже пояса. У Паши выходит приоткрыть глаза спустя, наверное, три четверти часа, по собственным ощущениям. Наверное, он задремал, и лежит теперь с подушкой под головой, накрытый тонкой простыней, — и рядом с Фомой. Паша заставляет себя повернуться к нему: Фома бормочет что-то, напоминающее «слава богу», и, если Пашино лицо уже совсем сухое и едва припухшее, то Фома, кажется, продолжает остро переживать случившееся: его глаза мокрые и блестящие, ресницы склеились, на щеках светлые влажные дорожки. Паша мечтает никогда не видеть этого — вернее, никогда не становиться причиной слёз Фомы, и Паша уверен, что это целиком и полностью его собственная вина, но не успевает даже разомкнуть губы, чтобы прошептать извинения: Фома от этого крупно вздрагивает и просит, едва не заходясь: «не надо, мой хороший, не надо, ты ни в чем не виноват». Паша думает: «ты тоже», но пока не может сказать вслух, и невероятным усилием приподнимает свою слабую, немного трясущуюся руку, чтобы накрыть ею ладонь Фомы. Фома сжимает его пальцы в ответ и теперь плачет в голос. fin.