Искры

      Как бы иронично ни звучало, их с Фомой новой игрушкой становится вибропуля, словно ее свинцовые товарки редко оказываются в Паше, но он не заморачивается по поводу названия. Оно все так немного неожиданно получилось благодаря одному из Пашиных коллег — вернее, не совсем, школу милиции они закончили вместе, но Паша сразу устроился в своей управе на Нахимова, а этот самый коллега волею судьбы осел в итоге на рядовой должности в аэропорту, общались они с Пашей раз в полгода, но весьма содержательно. И рассказал этот коллега, как ему недавно довелось досматривать ничем не примечательного с виду мужика, у которого внутри обнаружился некий предмет — нет, не содержащий наркотики. Нечто более физиологичное и доставляющее удовольствие своему носителю — весьма сомнительное, потому что гражданину предстоял семичасовой перелет, — и вдобавок Пашу любезно просветили, что управлялась эта штука дистанционно. Работнику аэропорта, вдобавок гетеросексуальному до мозга костей, такие штуки в новинку, конечно, но Паша с ними в определенной мере знаком, а дурной пример заразителен, и Паша рассказывает о своем желании Фоме, краснея одними ушами, что тоже неплохо: раньше сидел бы, словно вареный рак, с румянцем от линии волос до груди. Для Паши загадка даже, сколько он сможет вытерпеть, и не кончит ли, едва успев хотя бы встать с постели с игрушкой внутри, не говоря уже о том, чтобы куда-то с ней поехать. Фома говорит: «мы попробуем дома», словно Паша так уж рвется сделать это на публике, совсем нет; он все еще немного сомневается, хочет ли вообще, но у него оказывается достаточно времени на раздумья — потому что следующие две недели он работает, как проклятый, еще и дежурит за себя и за того парня: сезон простуд, сослуживцы пачками уходят открывать больничные, а Паша ни разу не чихает даже. Фома тоже не заражается, однако на нем осень отыгрывается по-другому: е го колено неожиданно дает о себе знать, а это очень старая травма, толком не леченая, последствия одного из падений с мотоцикла в юности: шрамы уже здорово поблекшие, но все такие же грубоватые и плотные, но это внешне. Внутрь сустава, насколько Паша знает, никто не заглядывал, Фоме тогда даже рентген не сделали — аппарат был сломан, а тащиться в другую больницу он не захотел. В итоге ему заштопали ногу, как смогли, и отпустили на все четыре стороны. Фома довольно долго еле ковылял, поначалу и со страшными деревянными костылями, но в молодости тело было куда лояльнее к таким травмам и бездумному лечению, вернее — его отсутствию, но во взрослом возрасте такое не прокатывает. Поздним вечером четверга Паша только ложится спать, дома, в их кровати, ему утром заступать на очередное дежурство, и около полуночи Толя привозит Фому — который написал, что задержится, и попросил его не ждать, зная, как Паша устает. Но заснуть у него не выходит, и Паша выглядывает в коридор, услышав непонятные звуки; как раз вовремя, чтобы пережить дежа-вю с небольшой поправкой на современные реалии: Фома с локтевым костылем с одной стороны, с Толей — с другой, и нога у него в ортезе. Паша мигом забывает о своей усталости, пока помогает Фоме оказаться в постели. Фома бормочет «ложись, я сам», но выглядит он никаким, и Паша бережно раздевает его: к счастью, без необходимости выколупывать Фому из костюма, потому что травмировался он в зале и одет соответствующе. Паша вот предпочитает только их домашний спортзал, но Фома ездит и в обычный, дома ему вечно не хватает времени, а из офиса даже удобнее доехать через три улицы, но сегодня что-то пошло не так. Фома совсем вымотанный и толком не объясняет ничего, но Паша заглядывает потом в результаты исследований, пытается прочесть врачебное заключение, но мало что разбирает, кроме отдельных формулировок. Уясняет только, что тогда, давно, у Фомы были повреждены и связки, и какой-то перелом внутри сустава случился, а сейчас сильный ушиб и неприятное воспаление, которое было до новой травмы, но не проявляло себя. Или Фома просто не обращал внимание, а колено не простило такого наплевательского отношения к себе, устроив хозяину вынужденный постельный режим, — который Фома относительно игнорирует: работает дома в специальном кресле, позволяющем устроить больную ногу в удобном положении, делает лечебную гимнастику, как только проходит острый период травмы, но страдает от своего заточения; ходить ему все еще больно, и ни о каком возвращении в привычный ритм жизни пока еще речь не идет. С Пашей они видятся утром и где-нибудь ночью, когда Паша приезжает, едва живой, и рушится спать, при этом не забывая воздвигнуть небольшой барьер из подушек между собой и Фомой, чтобы случайно не задеть его колено во сне. Все равно они просыпаются вплотную к подушкам, схватившись друг за друга руками, раз уж ближе не получается. Этот день сурка заканчивается, когда Паша, дождавшись возвращения с больничных всех своих подчиненных, в ультимативной форме требует у начальства несколько выходных подряд, и первые сутки почти не встает с кровати, то и дело открывая глаза, чтобы найти себя под боком у Фомы, который, наплевав на свое колено, старается побыть с Пашей, даже если тот храпит в подушку весь день. А вот на вторые сутки случается суббота, которую Пашино тело не иначе как решает отпраздновать утренним возбуждением, удивительным просто после двух недель садистского трудоголизма, но Паша не только после секса быстро восстанавливается. Кстати о нем… Паша не спешит помочь себе рукой, потому что Фома тоже не спит, и глаза у него многообещающе поблескивают. Раз уж они оба дома и вроде бы никуда не торопятся, Паша скоренько избавляется от белья и осторожно устраивается на бедрах у Фомы, как и мечтал все это время, но лишний раз тормошить его побаивается, поэтому просто сидит, пока Фома гладит его от шеи к плечам, ниже по груди, не стесняясь сразу втянуть в рот нежный сосок, затем второй, и только после этого возвращается к Пашиным губам. Паша плавится под его касаниями и поцелуями, каждая такая утренняя неспешная близость особенно ценна; Фома немного расслабляет шею, откидывая голову назад, когда Паша сжимает его затылок и дышит хрипло, рвано лишь от того, как Фома смотрит в ответ, все с той же хитринкой, и негромко предлагает вдруг:       — Твоя игрушка позавчера приехала. Хочешь попробовать? Паше хочется абсолютно всего, что Фома готов ему предложить — и даже немного больше, и он кивает, не спрашивая ничего больше. Фома целует его напоследок, не преминув залезть в Пашин рот языком, и говорит «иди в душ», от чего Пашино сердцебиение подскакивает, но ему велят не усердствовать там, и Паша совсем скоро выкатывается из ванной голышом — какой смысл одеваться, да и это становится некоторой традицией: обнаженный он и одетый Фома, который сейчас укладывается, чтобы не беспокоить колено. Он хлопает по кровати рядом с собой, и Паша понятливо устраивается возле Фомы, бесстыдно раскрываясь, очень возбужденный и мечтающий о прикосновениях внутри. Фома поглаживает его чуть влажное бедро, потому что вытерся Паша кое-как, и немного театральным жестом демонстрирует ту самую пулю. Паша успевает обрадоваться, что она не изогнутая и совсем не большая: восемь с половиной сантиметров, как объясняет Фома, меньше любимого Пашиного вибратора — и не менее любимого теперь щупальца. Как будто бы такую мелочь внутри себя он должен вытерпеть без особых трудностей. Пуля графитово-серая, неширокая сама по себе, но основание у нее крупное, плоское. Бывают варианты и без стопперов, которые абсолютно не приемлет Фома: Паша может и рад был бы попробовать разнообразия ради, но Леша снова и снова ему напоминает, что игрушка без ограничителя «потеряется» в нем, беспокойном, на раз-два, и придется обращаться к хирургу, чтобы пополнить список таких же бедолаг, «нечаянно» севших или упавших на посторонний предмет. Такая участь мало прельщает Пашу, и он раз за разом смиряется, что Фома знает лучше. Знает он и сейчас, что Пашу требуется подготовить ровно настолько, чтобы введение игрушки не доставило дискомфорт, ни больше, ни меньше, но Паша легко представляет, с каким удовольствием Фома бы продолжил иначе, добавил бы к пальцам язык, заставив Пашу сжиматься на его кончике, а потом толкнулся бы членом, так хорошо растянув Пашу на нем, и двигался бы размеренно и размашисто, поглаживая Пашу по животу и потирая его мокрый от естественной смазки ствол, пока не сжал бы нежную головку в своей ладони, куда и выплеснулось бы семя. Но возможности слегка ограничены травмой Фомы, хотя Паша уверен, что они могли бы устроиться на боку, или он сам оседлал бы Фому, не разрешая ему шевельнуться лишний раз, но Фома предпочитает относительный покой для себя, а для Паши — всё самое лучшее, и он, кажется, не успевает и моргнуть, как лежит уже с потеками смазки между ягодиц и едва соображает, растянутый ровно на два пальца, которые сжимает внутри себя — их подушечки так славно поглаживают небольшую железу, что Паше уже ничего и не хочется больше, и он вяло думает, что ему не придется даже ничего говорить, Фома поймет его настрой и то, что планы изменились. Он и понимает, ощущая Пашины сомнения, и все еще ласкает его внутри, но смотрит пристально, приподнимает брови в ожидании ответа, и Паше вдруг становится сложно выбрать: забыть пока об этой вибропуле, позволить Фоме продолжать, и он будет массировать Пашу внутри, но к члену не позволит прикоснуться, чтобы Паша мог только стонать, дрожать и старательно насаживаться на пальцы, чтобы потом щедро выплеснуться, стиснув в себе крепкие фаланги. Но желание узнать, как ощущается эта пуля, все-таки пересиливает, и Паша непослушной рукой подтягивает поближе полотенце, на котором она лежит. Фома кивает, словно беззвучно говорит «хорошо», тщательно смазывает игрушку, проводит ею по хорошо смазанному входу в Пашино тело и вталкивает внутрь. Входит она мягко, плавно, но Паша понимает, как сильно заблуждался, что легко вытерпит ее, когда чуть скошенный кончик пули располагается ровнехонько возле его простаты. Фома чуть улыбается, наблюдая, как медленно рушится крепость Пашиной самонадеянности, когда он на пробу чуть сжимается и тут же стонет. От вибратора ощущения примерно такие же, но находиться с ним внутри вне постели было бы очень неудобно, а маленькая пуля гораздо больше подходит для этого. Исследовательский интерес заставляет Пашу отмахнуться от руки Фомы и медленно сесть самому, чтобы едва не рухнуть обратно в постель, немедленно застонав громче и закусив губу, когда даже от такого движения пуля потирает его, чувствительного, заставляя член потечь еще сильнее. Паша замирает, наблюдая, как с нежной головки срываются на кровать мутноватые капли, и Фома перебирается поближе к нему, гладит бережно по плечу, сжимает Пашины пальцы, чуть отвлекая. Он не спрашивает, хочет ли Паша закончить на этом — нет, конечно, у Паши наполеоновские планы, и Фома подтягивает к себе стул, на котором аккуратно сложена Пашина домашняя одежда: не ходить же ему по дому с членом наперевес, и не в памперсах в конце-то концов, но трусы потом ничто не спасет. А еще у Фомы под рукой телефон, приложение на котором позволяет управлять пулей, но Фома не спешит, никак не форсирует события, позволяя Паше немного освоиться и привыкнуть к ощущениям внутри. Паша одевается буквально через силу: и белье, и штаны мягкие и очень свободные, но члену тесно и в них; Паша встает с кровати и делает крошечный шажок, еще один, со стыдом понимая, что поджимается весь, даже ягодицы стискивает, и Фома не может выбрать момент лучше, чтобы предупредить «сейчас» и сдвинуть ползунок в приложении, от чего пуля начинает вибрировать на самом слабом режиме. Пашу сгибает пополам, он хватается за спинку стула, постанывает на выдохах, но от этого не легчает, игрушка продолжает вибрировать, не сдвигаясь с его простаты, и Паша ощущает, как сильно мокнет, прежде чем бессильно сползает на пол, в полной мере оценивая все плюсы — или минусы — своей чувствительности, и Фома заставляет его терпеть эту сладкую муку никак не меньше минуты, прежде чем останавливает вибрацию.       — Ну что? — Фома наклоняется поближе к Паше, гладит по вспотевшим щекам — Паша ластится к его ладоням, не в силах встать. — Хватит? Или еще? Разумеется, Паша просит ещё и дрожит весь, понимая, что не существует удобного положения, в котором ему стало бы хоть немного спокойнее все это переживать, — но он и не хочет лежать пластом; ходит, чуть переваливаясь, словно чудной пингвин, от стены к окну, а благодаря размерам спальни это не три шага туда-обратно, и Фома смотрит ненасытно совершенно, жадно, как от каждого перемещения ползунка, управляющего игрушкой, Паша содрогается, ступает неловко, хватаясь за первое, что попадется под руку, то и дело заходится стоном, и его член сильнее оттягивает ткань штанов. Фома то и дело выключает пулю полностью, ненадолго совсем, но Паша все равно не знает, что хуже: непрерывная вибрация, или то, что после каждого перерыва его тело словно заново привыкает к игрушке. Паша просится сходить за водой, потому что его окатывает волнами жара до выступившей испарины, и Фома охотно соглашается, просит и ему принести: Паша успевает спуститься на кухню, едва пережив спуск по лестнице и отчаянно сдерживаясь, чтобы не сжать себя через одежду, прежде чем вспоминает, что в спальне стоит полный графин, а потом до него доходит, почему Фома так легко его отпустил: чтобы Паша в гордом одиночестве прочувствовал каждую секунду, когда пуля, повинующаяся чужим рукам, управляющим ею через хитрое приложение, словно взрывается вибрацией, настолько интенсивной, что у Паши ноги подкашиваются, хотя это длится буквально пару секунд. Паша сначала ощущает, как сильно его белье пропитано естественной смазкой, а потом понимает, что стоит, вцепившись в столешницу. Игрушка внутри не двигается, но Паша едва ступает, словно пробираясь через густой туман, лакает воду прямо из-под крана и умывается, ледяные капли на его горячей коже разве что не закипают, и Паша откровенно скулит, намеренно сжавшись, чтобы прочувствовать каждый сантиметр вибропули внутри себя, но он так привык разделять удовольствие с Фомой, что решает все-таки вернуться в спальню. Второй раз настигает его на самом верху лестницы: Фома словно высчитывает по секундам, где именно окажется Паша, чтобы в самый подходящий момент заставить его глушить стон и схватиться за перила — едва сдерживаясь, чтобы не вжаться в них пахом, но игрушка снова замирает. Все Пашино тело ниже пояса умоляет даже о самом небольшом прикосновении, поглаживании, хотя бы намеке на физический контакт — и до оргазма Паше осталось совсем чуть-чуть, но он невероятным просто для себя усилием доползает до спальни, едва не задохнувшись от взгляда Фомы: снова у него почти черные от предвкушения глаза, зрачок едва ли не полностью закрывает радужку; он тоже возбужден, никакое колено этому не помеха, пока Фома наблюдает, как Паша ничком ложится на кровать, но тут же переворачивается набок, иначе зажатый под животом член начинает просто невыносимо ныть, требуя прикосновений.       — Как ты? — мягко спрашивает Фома, поглаживая Пашу по скуле, словно он не задает этот вопрос уже в сотый раз, чуть меняя формулировку. У Паши ровно одна мысль: он либо кончит, либо кончится — или чокнется от такого сильного возбуждения и перемежающейся стимуляции. Ему не верится просто, что эта пуля, толщиной едва ли с палец, доводит его до плывущих перед глазами пятен, и нет никаких сил терпеть такое напряжение, облизывающее живот и бедра. Паша просит тихонько, потирается носом о ладонь Фомы, когда тот другой рукой выставляет в приложении вибрацию вдвое сильнее предыдущей, и сжимает оба Пашиных запястья, не позволяя ему опустить руки, чтобы забраться в штаны, и просто ждет, пока Паша не спустит в них, как подросток. Паше многого не надо: он дергает ногами, дрожит весь, поджимает колени к животу, сходя с ума от вибрации, отдающейся по позвоночнику вверх, заставляющую маленькую железу внутри гореть, и Фома еще немного сдвигает ползунок, увеличивая интенсивность, одновременно отпустив Пашины запястья, но Паша хватается за ладони Фомы, стонет на выдохе длинно и громко, когда кончает. Фома выключает игрушку полностью и ласково целует Пашу, куда придется: в уголок губ, в нос, потный лоб, бормочет что-то бережное, успокаивающее, потому что Паша то и дело вздрагивает, приходя в себя. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем оказывается в достаточно ясном сознании, чтобы позволить Фоме перекатить себя с бока на спину и стянуть пропитанные смазкой и спермой штаны и белье. Паша старательно не напрягается, избегая излишней стимуляции, пока Фома не вынимает из него маленькую игрушку, которая в широкой Лешиной ладони выглядит еще безобиднее, но Пашу так прибило оргазмом, что его сил хватает только дождаться, пока Фома не приляжет рядом, осторожно устроив травмированную ногу на постели, и Паша кладет голову ему на живот, совсем не далеко от выделяющегося под пижамой Лешиного возбуждения. Паша думает, что сейчас чуть отдохнет, после чего с наслаждением избавит Фому от ненужных штанов — а потом решит, как именно заставит его стонать от удовольствия. fin.