Искры

      Способностью Фомы выглядеть, как с картинки, при любых обстоятельствах, Паша буквально восхищается. Он сам так не умеет: ни в обычной жизни, ни в постели. Это Фома может разложить его на диване в кабаке, если у Паши есть хотя бы лишние полчаса, но выглядеть он потом будет соответствующе и смущать коллег — тоже. Мало у кого есть возможность даже изредка, среди дня, потратить время не только с пользой, но и с удовольствием от близости со своим любимым человеком. Так вот в кабаке Фома всегда предельно аккуратен, он даже не всегда раздевается полностью, предпочитая иногда обнажить только самые нужные участки тела: своего и Пашиного, а иногда только Пашиного. После такого Пашу не спасает ни возможность принять душ, ни переодеться: у него на лице все написано. Нализавшийся сметаны кот и то выглядит менее счастливым и удовлетворенным, чем совершенно расслабленный Паша, которого Фома раз за разом доводит до искр перед глазами без всякого проникновения, оставляя его до дома: на просторной кровати все-таки удобнее, и спальня звукоизолирована лучше кабинета в «Трёх кабанах», чтобы Паша мог не сдерживать стоны. Сдерживаться ему приходиться в целом, потому что последнее время к Фоме он заезжает исключительно по рабочим вопросам, на большее просто не хватает времени, но Фома старается улучить момент, чтобы утянуть Пашу к себе на колени и поцеловать, и забраться руками ему под рубашку или тонкий свитер, погладить по лопаткам вниз, потом коснуться живота и замереть у края ремня, когда у одного из них начинает звонить телефон, снова, и Пашу ждут на очередной труп, или Фоме нужно срочно ехать по делам, но он-то осторожно спускает Пашу со своих колен и встает из-за стола, лишь немного одернув пиджак. Паше же приходится прикрываться курткой, он вообще старается не ходить без верхней одежды, чтобы не шокировать общественность, и смиряется с тем, что терпеть придется до вечера или ночи — и вовсе не для того, чтобы оказаться так сладко прижатым к постели навалившимся сверху Фомой, но хотя бы вспомнить их короткую встречу в кабаке и помочь себе рукой в душе. Увы, их с Лешей реалии таковы, что на полноценный секс не приходится рассчитывать: Пашиной управе делает мозги комиссия из Москвы, а у Фомы очередной период отчетности по всему его бизнесу — определенная часть которого зарегистрирована совсем на других людей, в том числе некий колбасный завод под Новгородом: Паша узнал о его наличии, нечаянно заглянув в документы на столе Фомы, что стало поводом для шуток с Пашиной стороны — но только с одной, с другой ему иногда трудно в полной мере осознать, что его Лёша, ласковый и бережный, с которым он делит постель, и известный бизнесмен Фомин — это один и тот же человек: целующий Пашины пальцы и управляющий компаниями не только в их родной стране, но и за границей. Как говорится, кто на что учился, пусть Паша и ненавидит эту фразу: как-никак он прошел долгий путь, чтобы из курсанта школы милиции дорасти до целого майора Семёнова, которого весь город знает, а незаконопослушные личности в большинстве своем побаиваются. В некоторой степени он личность легендарная и предпочитает, чтобы окружающие так и думали. Им вовсе не стоит знать о некоторых Пашиных особенностях, в том числе — определенной невнимательности во многом, что не касается работы: его мозг очень старается хотя бы иногда отдыхать, выбирая для этого самые неподходящие моменты. Иначе как объяснить, что в первый — и, судя по всему, единственный раз, когда Паша собрался выбрать и заказать для них с Фомой что-то, способное составить им компанию в постели, разнообразить и без того нескучную жизнь, он не то, что промахнулся мимо нужной вещи, но совершил покупку с закрытыми, видимо, глазами. И, вместо небольшой коробки с того же сайта, откуда родом небезызвестное щупальце, Паша теперь с недоумением рассматривает его. У этой, с позволения сказать, игрушки, упаковка в два раза больше, потому что она сама такая и есть. Вернее, он: крюк, только не абордажный, длинная загогулина из медицинской стали, заканчивающаяся шаром-насадкой — достаточно увесистым и большим, Пашина любимая вереница анальных бусин и то гораздо меньше на конце будет. Крюк, однако, куда более впечатляющий: Фома вертит его в руках с нескрываемым интересом. К игрушкам он неравнодушен, но куда больше любит наблюдать, как от них получает удовольствие Паша — который прямо сейчас пребывает в легком ужасе от того, что подобные вещи существуют в целом, но одновременно не может не краснеть, наблюдая, как подрагивают уголки губ у Фомы. Паша не сомневается, Фома позаботится о том, чтобы это стало последней его ошибкой при совершении заказа: точнее, чтобы Паша больше не пытался купить самостоятельно ничего из ассортимента секс-шопов — установит ему родительский контроль на все электронные устройства, с Фомы станется. Это и смешно, и обидно: Паша очень рассчитывал на ту игрушку, которую хотел приобрести изначально, но теперь-то какая разница, и он, не выдержав, фыркает от смеха — они с Фомой сидят посреди разобранной кровати, обнаженные и успевшие оставить друг другу не менее десятка насыщенных засосов, и разглядывают крюк, словно отобранный у одного капитана из детской сказки. Надо же им было вспомнить о нераспакованной накануне посылке: вечером Паша запихнул ее в шкаф, открывать просто не было сил, но утром и у него, и Фомы оказалось достаточно энтузиазма не только, чтобы перейти к столь желанным после долгой рабочей недели ласкам, но и для того, чтобы найти силы ненадолго прерваться и решить посмотреть на игрушку вживую. Паша и смотрит, понимая, что на такое вряд ли согласится даже в измененном сознании, а уж осознанно — тем более. Крюк выглядит скорее угрожающе, а не возбуждающе, напоминая средневековое орудие пыток, и Фома чувствует Пашин настрой, говорит сначала:        — Зависит от того, как его использовать. И с кем, — а потом вдруг продолжает: — Я бы попробовал, — и пожимает одним плечом. Фома куда лояльнее относится к подобным вещам, сказывается некоторый опыт, которым он редко делится вслух, и Паша не допытывается обычно, но сейчас вскидывает брови в ответ на Лешины слова. Потому что этот крюк не выглядит, как что-то безопасное для него ни размерами, ни способом крепления: у крюка на ручке стальная петля, от которой идет вверх средней толщины шнур, заканчивающийся широким ошейником на конце, предполагая, что каждый кивок головой или движение шеей будет смещать крюк внутри тела, обеспечивая стимуляцию. Паша ничего не имеет против такого способа получения удовольствия в целом, но для Фомы это совсем не удачный вариант: как минимум, он то и дело просыпается от кошмаров, в которых тонет, захлебываясь холодной океанской водой, и подолгу не может отдышаться. И Паша готов дать руку на отсечение, что ошейник вокруг горла, даже совсем слабо затянутый, станет отвратительным триггером, обеспечив Фоме накатывающие вновь тяжелые воспоминания, пару бессонных ночей и внеплановый визит его личного врача. Это тот самый случай, когда Паша не может пойти у него на поводу — как и сам Фома иногда мягко останавливает самого Пашу, не позволяя не то, что выйти из зоны комфорта, но безжалостно ее растоптать и рухнуть потом сверху. Поэтому Паша решительно забирает из рук Фомы этот крюк и прячет его обратно в коробку.       — Нам с тобой это не надо, — объясняет он, как может, зная, что Фома и так поймет — уже понял, судя по взгляду, в котором Паша замечает слабое раздражение и некоторое разочарование; Фома начинает загоняться, пока еще слегка. Конечно, неприятно так неожиданно осознавать собственные ограничения: Паша невольно вспоминает свою реакцию на зажимы для сосков, когда он откровенно струсил, — но буквально неделю спустя едва мог дышать, когда его маленькие и нежные комочки плоти были мягко стиснуты в этих самых зажимах, и Фоме не нужно было отвлекаться, чтобы приласкать Пашину грудь; вместо этого он предпочел устроить его ноги на своих плечах и предаться одному из своих любимых занятий, включавшему чувствительные Пашины бедра и сжимающийся вход в его тело, постепенно поддающийся напору умелого языка. Но у Паши тогда было время подумать, немного переосмыслить все свои «да» и «нет», после чего притащить Фоме эти зажимы и заявить, сверкая глазами: «хочу еще раз попробовать». С крюком все иначе: если бы он крепился по-другому, например, системой ремней, фиксирующихся на бедрах и талии, или на плечах, но уж точно не на шее; и шар-насадка был бы раза в полтора меньше, Паша и возражать бы не стал, с превеликим наслаждением понаблюдал бы, как красиво выглядели бы все эти ремни на сильном теле Фомы, и как он дрожал бы, прерываясь на стоны, когда сжимался бы вокруг игрушки. От этих мыслей у Паши рот наполняется слюной, которую он сплевывает на пальцы, добавляя на них еще и немного лубриканта, и осторожным жестом просит Фому лечь, намереваясь прогнать его тоску: лицо у Леши не то, чтобы совсем печальное, но глаза помутневшие, и губы сжаты плотнее, — однако он размыкает их, сдавленно ахнув, когда Паша, не размениваясь на прелюдию, толкается в него одним пальцем, сразу же его сгибая, чтобы костяшка уперлась ровно в то место, которое массировала бы насадка крюка, но Паша предпочитает думать, что чуткие пальцы внутри куда лучше любой игрушки: Фома это успешно демонстрирует всякий раз, когда тщательно растягивает или же просто ласкает Пашу, от чего он частенько кончает без рук. Сам Паша, конечно, не настолько опытный, но с лихвой компенсирует это горячим желанием доставить Фоме удовольствие, чтобы он и думать забыл об этом крюке, из-за которого Паша чувствует себя виноватым: дурацкая ошибка во время оформления заказа ощутимо подпортила сегодняшнее утро, даже если Фома в этом не признается, но от невеселых мыслей Паша его старательно отвлекает. Как-никак сам Фома его этому и научил преимущественно личным примером, и Паша применяет все полученные знания на практике по программе-максимум: помогает Фоме устроиться на боку, чтобы облепить его всем собой со спины и немедленно прикусить кожу между шеей и плечом, от чего Фома не может сдержать тихий стон, который становится протяжнее, когда Паша проводит скользкими пальцами вниз вдоль его позвоночника, прежде чем снова помассировать чуть мягкий уже вход и ввести в него уже два пальца, которые немедленно оказываются стиснуты сжавшимся Фомой, который тут же явным усилием заставляет себя расслабиться — но снова сжимается и едва слышно стонет, когда Паша чуть сгибает пальцы ровно возле маленькой и немного набухшей уже железы, чтобы настойчиво ее потереть. По сравнению с такой лаской крюк, конечно, проигрывает: разве он может почувствовать, как дрожит Фома от самых слабых поглаживаний — он всегда так реагирует после перерыва, снизу Фома не очень часто бывает, а Паша и не просится, зная благодаря своему маэстро множество других способов довести до оргазма без всякого проникновения. Но Фома же хотел опробовать крюк — и Паша нашел достойную замену: его собственных пальцев, согнутых внутри, становится три, от чего Фома прикусывает свою ладонь. Он менее чувствителен, в отличие от Паши, который к этому моменту мог бы и кончить раза два, но Паша достойный ученик, поэтому очень твердый член Фомы настойчиво жмется к его животу, выпускает естественную смазку по каплям: Паша размазывает ее большим пальцем другой руки, которую проталкивает Фоме под бок и нащупывает его член, не глядя. Своим же очень влажным и текущим стволом Паша бессовестно утыкается Фоме в поясницу, понимая, что ему до оргазма всего ничего — и Фома это прекрасно чувствует. Паша и охнуть не успевает, как Фома снимается с его пальцев, словно соскальзывает, как перчатка, и поворачивается к Паше лицом, на котором больше нет той туманной дымки навалившейся печали. Он дышит тяжело, весь румяный, взмокший и отчаянно прижимающийся ближе: губами к Пашиному рту, сразу глубоко, с языком, целует жадно; притягивает Пашу к себе за плечи, ощущая его острые соски своей грудью; и колено пропихивает между Пашиных бедер, сплетаясь с ним всеми конечностями. И теперь уж Пашина очередь застонать, громко, срываясь, когда Фома сжимает оба их члена, зажатых между жаркими телами, и даже почти не двигает рукой — слишком уж тесно там, и едва касается чувствительных головок, но перевозбужденному Паше этого оказывается достаточно, чтобы прикусить Фоме губу едва ли не до крови и кончить, содрогаясь и заливая спермой их с Лешей животы и члены. Фома не позволяет ему отодвинуться, целует в ответ — на языках все же остается железистый привкус, — и доводит самого себя, размазывая Пашино семя по собственному стволу: Паша распахивает глаза в этот момент, чтобы увидеть это беззащитно-мягкое выражение лица Фомы, срывающийся с его губ стон немногим громче обычного, и как он обмякает всем телом, не отпуская Пашу от себя. Паша после оргазма, словно тряпичная кукла, едва может пошевелиться, но кое-как устраивает руку у Фомы на шее сзади, пачкая его в смазке и их смешавшемся семени, и притягивает его к себе, наплевав на липкий беспорядок, в котором они лежат и склеиваются кожей, и ощущает невесомый почти, благодарный поцелуй, с которым Фома трогает губами его надплечье. fin.