Искры

      Это первый Новый год, который они встречают вместе. Нет, Фома, конечно, и раньше заглядывал к Паше в ночь с тридцать первого на первое: когда они были детьми, то приходили в гости друг к другу с родителями, потом Фома старался обязательно побыть с Пашей подольше во время праздников, чтобы он не оставался один в пустой квартире, если не хотел выбираться куда-то с компанией их общих друзей. Время шло, принеся за собой Пашину семью, и если уж Фома приходил к нему в новогоднюю ночь, то они неминуемо оставались вдвоем на кухне, спровадив Юлю с Сашей спать; пили, разговаривали обо всем и ни о чем, а потом Паша и глазом моргнуть не успел, как эти посиделки сменились телефонными звонками и сообщениями: Паша частенько работал во время новогодних праздников, не спасало даже наличие семьи — ему старались дать выходные хотя бы на пару дней подряд, но получалось не всегда, что очень раздражало Юлю. Иногда Паше меньше всего хотелось возвращаться с суток домой, где его продолжали бы пилить, и он заваливался в кабак к Фоме: даже если сам Фома в это время был где-нибудь в области по своим делам, то обязательно возвращался, не скрывая радость в глазах. Он никогда ничего не спрашивал, понимая прекрасно, что Паша не от хорошей жизни прячется от собственной жены, просто садился к нему поближе и подвигал пару стопок и тарелку с закуской. Иногда у них совсем не выходило встретиться и поздравить друг друга лично, как и в прошлый Новый год, который Паша старается не вспоминать — или наоборот не забывать никогда, чтобы никакой праздник не закончился больше трагедией. Приближающееся тридцать первое декабря в этом году Пашу несколько волнует вовсе не потому, что он наконец-то проведет его с самым близким и родным своим человеком наедине — хотя и поэтому тоже, но Фома становится более беспокойным, то и дело у него подрагивает веко, когда возвращается старый тик. Почти двенадцать месяцев назад, немногим позже окончания праздников, он и угодил в изолятор: судью, закрывшую его — к счастью, только на полтора месяца, благодаря Маше Завьяловой, — Паша до сих пор вспоминает недобрым словом, Фоме было бы куда легче жить, не случись с ним это неожиданное заключение, едва не потянувшее его потом на дно. Жалеть об этом поздно, и Паша теперь старается разгребать проблемы по мере их поступления: несмотря на предновогодний завал, не пропадает сутками на работе, обязательно ночует дома — и ругается с коллегами, конечно же, во время обсуждения графика дежурств на праздниках. У Паши неожиданно обнаруживается всего одно — и он думает вдруг, что в этом замешан Фома, но доказать никак не может, да и зачем? Паша свое уже отбегал, частенько работая во время новогодних праздников каждый день, пока вся страна отдыхала — относительно, конечно, многие не видели этих выходных так же, как и он, но предстоящие девять дней «каникул» обещают быть поспокойнее: Фома и здесь постарался. Конечно, даже у криминального мира бывают периоды плато, когда мелкие преступления и бытовуха продолжают случаться, как и прежде, но не происходит ничего такого, что требовало бы внимания смотрящего, однако Фома с самого начала декабря приложил все усилия, чтобы на праздниках вся городская нечисть сидела тише воды, ниже травы — и Пашу никуда не дергали, чему сам Паша в общем-то радуется, но, с одной стороны Фома выбивает для него такие нужные выходные — как бы он это ни организовал, Паша не хочет знать, а с другой — Фома намеренно придерживает его возле себя, чтобы избежать повторения событий годовой давности, включавшие болезненный разговор по телефону. Приехать тогда Паша не мог, работа не позволила, да и нечего ему было делать в «Трех кабанах», где были в основном авторитеты с женами, однако по прошествии времени он думает: надо было заехать. Может и гибель Саши Крана смог бы предотвратить, но, самое главное, побыл бы с Фомой, который в этом очень нуждался. Винить себя тоже бессмысленно, нельзя же вернуться в прошлое и хорошенько наподдать себе, но можно поступить правильно в настоящем. Тридцать первое декабря Паша должен провести дома, рядом с Фомой, в спокойствии и тишине, нарушаемой только бормотанием телевизора: старые фильмы они вдвоем любят, а у Паши это еще и очень светлое воспоминание о родителях, его мама тоже включала старый пузатый телевизор фоном, но примерно на середине смены профессии Иваном Васильевичем Пашу все равно выдергивают на очередной убой, с которым все оказывается совсем просто: некоторые, однако, поленились нормально провести поквартирный обход, едва не упустив важного свидетеля, который не только видел предполагаемого убийцу, но и оказался способен составить фоторобот, совпавший с недавно откинувшимся из колонии преступником. И Паша по случайности его когда-то ловил, поэтому теперь знает, где искать — товарищ там не из умных и расторопных, так что Паша задерживает его снова, с наслаждением приложив мордой в пол, и не сразу понимает, почему Михайлов его едва ли ни пинками гонит домой — а на часах оказывается двадцать два тринадцать, и телефон у Паши моргает, показывая один процент заряда, прежде чем выключиться и отказываться оживать. В их с Фомой дом Паша возвращается в начале двенадцатого, здоровается со сменившимися охранниками, которых и на Новый год не отпускают, увы, такая работа — чтобы никакие больше Вени и прочие хрени не нарушили покой обитателей коттеджа, которым хватает трудностей и без посторонних вмешательств. Фома не обнаруживается ни в гостиной, ни в большой столовой, и Паша поднимается на второй этаж, сразу замечая приоткрытую дверь в Лешин кабинет, куда и заглядывает, успевая увидеть Фому с совершенно застывшим выражением лица, нахмуренными бровями и сжатыми зубами, и резко выступившими грубыми морщинами; он сидит за ноутбуком, но смотрит сквозь него, и Паша стучит легонько в дверь, чтобы не вламываться без предупреждения — Фома не дергается, переводит медленно взгляд и так широко улыбается вдруг, создавая невозможный просто контраст между улыбкой на губах и затаенным, не проходящим страхом в глазах, что и этот Новый год он встретит без Паши, а раз так — то и потом все снова может повториться; Паше примерно понятен механизм этой травмы, но менее мучительным он не становится, по крайней мере не сейчас, и Паша намерен бережно восполнить свое отсутствие в течение дня, памятуя о том, что как Новый год встретишь, так его и проведешь. Паша не сомневается, что работать будет много, как сегодня, но обязательно вернется к Фоме, сглаживая его тщательно скрываемую боль и тоску. Свой телефон Паша даже не ставит на зарядку: ночь он хочет провести только с Фомой, и этому никто не должен помешать. Время до полуночи пролетает почти незаметно, они устраиваются перед камином в уютной гостиной, слушая потрескивание дров: устраиваются на широком диване, в окружении одеял и подушек, и Паша помогает Фоме лечь спиной к себе и обнимает его, обхватывая двумя руками, щекой прижимается к чуть взлохмаченной голове, зарывается носом в волосы, ощущая, как расслабляется Фома, прикрывает уставшие глаза. В такой мягкой полудреме Паша едва не засыпает, но за минуту до полуночи дотягивается до небольшого столика с двумя бокалами — в которых фруктовый сок; Фоме нельзя пить ничего крепче из-за таблеток, тем более доза у него сейчас увеличена — его врач тоже в курсе всех дат злоключений своего пациента и корректирует прием препаратов иногда еженедельно, так что из солидарности с Фомой Паша тоже не пьет, это самый трезвый их Новый год — и самый спокойный. Под бой курантов Фома тянется к нему и целует, и его губы на вкус как мультифруктовый сок, и Паша отвечает ему медленно и ласково, переплетает их пальцы, чтобы этот миг стал новогодним желанием. Весь дом отлично звукоизолирован, а на территории закрытого поселка, где он находится, запрещены фейерверки, и тишину теперь нарушают только постепенно сгорающие дрова в камине, поэтому ночь на первое января Паша с Фомой проводят, укутавшись друг в друга и в одеяло, и Фома сворачивается удивительно небольшим для своего роста клубком у Паши на груди, гладит его по теплой коже — на самом деле успокаивая и заземляя самого себя, убеждаясь, что всё это не сон, и Паша, разморенный совершенно близостью Фомы, полусонный, бормочет, едва выговаривая слова: «я с тобой, все хорошо», находит губами Лешину щеку и так засыпает. Утро первого и числа, и выходного дня ощущается странно: никуда не нужно бежать, не за кого переживать — единственный источник Пашиных волнений лежит у него же на руках: они вдвоем, кажется, так и проспали в одном положении. Паше кажется, что он может так и окуклиться в компании Фомы до конца праздников, никак не взаимодействовать с внешним миром, отдыхая от всех — тем более, что Паша, едва успев поставить телефон на зарядку, обнаруживает сообщение с информацией, что его единственное дежурство отдали кому-то из молодых. И это совершенно точно связано с Фомой — тот не признается, даже когда Паша спрашивает прямо, но не допытывается совсем уж безжалостно: всё ему понятно по Лешиным глазам, и в глубине души Паша ему очень благодарен — последний раз они проводили вместе всего лишь пару дней в октябре при невеселых обстоятельствах, а теперь могут в полной мере наверстать упущенное. Фома все равно по несколько часов каждый день проводит в кабинете с бумагами и ноутбуком, его дела — законные и не очень — нельзя бросить на самотек, и Паша предпочитает устроиться рядом с Лешей, на небольшом диванчике, подремать немного, пока сам Фома его же и не разбудит осторожным поцелуем, который то и дело перерастает в жаркую возню, плавно переносящуюся в спальню. На кровати, конечно, удобно и практично, однако у Паши свербит одна мысль, становящаяся настойчивей благодаря долгим выходным и возможности реализовать что-то новое. Дело в том, что у них дома есть бильярд: не ехать же в кабак каждый раз, когда у Паши возникает желание попробовать раскатать Фому в этой игре. Покупка стола тоже была целиком и полностью Пашиной инициативой: до того, как Фома продал свой дом-склеп и приобрел совершенно другой коттедж в закрытом поселке, он в основном обитал между кабаком и офисами. Это сейчас и ему, и Паше есть ради кого возвращаться, поэтому некоторые активности вне города либо становятся недоступными, или же требуют определенных вложений. Обустроить бильярдную комнату Фома легко согласился, она у них еще в конце лета появилась: просторная, роскошная и временами очень волнующая. Настолько, что в углу комнаты есть специально выбранное большое кресло, стратегически поставленное там после нескольких игр: ну не мог Паша спокойно смотреть, как Фома нагибается над столом, выбирая позицию для удара — его гибкость позволяла занимать совершенно удивительные положения, касаясь одной ногой пола, разумеется, все строго по правилам. Паша их ни разу целиком не читал, но совершенно уверен, что одним из пунктов там прописано непременное желание одного из участников оказаться на столе в самом плотском значении. Теперь, когда они с Фомой близки и можно всё, и опасаться никого не надо, они в своем доме, Паша все равно краснеет, не зная, как это предложить. Однако его желание — это половина успеха, и хитрый план у Паши созревает быстро: они оба достаточно азартны, чтобы согласиться на пари. Его условия он и озвучивает Фоме, все довольно просто: в ближайшую их партию проигравший должен будет выполнить желание победителя.       — Завтра тогда, — соглашается Фома, потому что Паша предлагает это в темноте спальни перед сном, чтобы спрятать свой румянец под одеялом. Ему все равно приходится подождать до середины дня, потому что утром у Фомы всплывают неотложные рабочие вопросы, что-то там с зависшими платежами, и это слегка затягивается, однако около трех Фома наконец-то встает из-за стола и говорит Паше:       — Иди, готовься к игре. Паша этим и занимается со всем усердием, проводит некоторое время в ванной, подготавливаясь и игнорируя внезапно проснувшееся чутье, которое полностью оправдывается, когда в бильярдную Паша приходит первым и думает было сходить за Фомой, но успевает только повернуться к двери и поймать упавшую челюсть, потому что в комнату как раз и заходит Фома, и выглядит он так, словно не в подвал своего дома спустился, чтобы провести одну партию, а прибыл на официальные соревнования под эгидой Федерации бильярда, уровнем никак не ниже чемпионата страны. Черные брюки, идеально белая рубашка, галстук-бабочка, жилет и начищенные до блеска туфли: Паша отчетливо ощущает, как во рту у него интенсивнее выделяется слюна. Он готов сразу присудить себе техническое поражение, чтобы сначала затолкать Фому в кресло и вписаться между его бедер, расстегнуть ему ремень и брюки, чтобы, даже не снять их — приспустить немного и забрать в рот член Фомы, неглубоко, облизывать его и посасывать, пока Фома сам не решит все это прекратить — и, может быть, догадается даже разложить Пашу на этом потрясающем столе. Однако реальность такова, что Фома не отказывается от игры — и раскатывает Пашу всухую, чему сам Паша даже рад: ход ни разу не перешел к нему, а играть возбужденным и упираться членом в стол не очень приятно. Одновременно Паша осознает, что все те разы, когда они с Лешей решали сыграть, и тот позорно продувал, были тщательно продуманы и столь же старательно реализованы, чтобы Паша на волне радости победы забыл все свои невзгоды, зачастую связанные со службой, и улыбнулся. Сегодня у Фомы нет цели поддаться, и восемь шаров он играючи отправляет в лузы, даже не вспотев.       — Не стыдно тебе? — ворчит Паша, но на самом деле не злится, конечно, и не обижается: да, Фома играет гораздо лучше его самого, а сейчас еще и очень старается, сверкая глазами. При этом собственная победа его мало интересует, он убирает все шары и оба кия, вешает треугольник на специальный крючок и раньше, чем Паша успевает сообразить, тянет его к себе за руку, заставляя шагнуть в сторону и перестать пытаться спрятать очевидное возбуждение. Паша звонко ахает, когда Фома, такой прекрасный в строгой одежде, совершенно бесстыдно сжимает Пашин член через мягкие домашние штаны — Паша-то и не подумал как-то приличнее одеться, хотя ради пари и стоило бы, но он даже не сожалеет об этом, когда Фома одним слитным движением оставляет его полуобнаженным, избавив даже от белья — Паша торопливо вышагивает из него, мелко дрожа от предвкушения — и едва не задыхается, когда Фома снимает с него и футболку, оглаживает большими ладонями от шеи до бедер, прежде чем выдыхает в самое Пашино ухо:       — Я все ждал, когда же ты попросишь, а ты вот так решил, на желание, — он немного отстраняется, жадно впитывая Пашино смущение и усиливающееся возбуждение, после чего продолжает. — Моё желание сегодня — взять тебя на этом столе. И всё это: облик Фомы, его спокойный голос, наполненный уверенностью в собственном праве — и своей правоте, и то, как он продолжает касаться, разгоняя мурашки, едва не заставляет Пашу пошатнуться и упасть на колени, которые откровенно подрагивают, но он хочет не этого — и Фома это знает, поэтому мягко подхватывает его под бедра и усаживает на стол, чтобы Паша приземлился на зеленое сукно: и это не дешевый полиэстер, расползающийся после нескольких партий, а дорогое покрытие от Симониса из смеси шерсти и синтетических волокон. Паша ерзает: немного шероховато, чуть жестковато, но это его волнует мало, однако обнаруживается еще одна сложность: бильярдный стол не приспособлен для их нецелевой активности; из-за выступающих резных бортов Фоме неудобно будет наклониться — это раз, и даже если Паша будет лежать на самом краю, край борта больно упрется ему в спину — это два, ни один из них не сможет так продолжить. Но Паша не успевает начать из-за этого всерьез беспокоиться, потому что Фома просит его перебраться к началу стола, что Паша и делает, а потом смотрит, приоткрыв рот, как Фома избавляется от своей обуви — вообще Паша его кое-как переучил на уютные тапки вместо туфель, чтобы Лешины ноги хоть где-то от них отдыхали, — и легко забирается на стол, устраиваясь рядом с Пашей. Словно они в постели сейчас. Однако постель двумя этажами выше, и ни один из них не готов сейчас все прекратить исключительно ради того, чтобы переместиться на простыни. Паша некстати вспоминает, что смазку спрятал в одном из скрытых в стене шкафов для бильярдного оборудования, и порывается было встать, но Фома жестом фокусника достает небольшой бутылек из стаканчика под одной из луз, предназначенного для приема шаров. Паша на миг задумывается, сколько раз лубрикант мог там лежать, когда они с Фомой играли — а Паша отчаянно боялся вот это все предложить, но все лишние мысли покидают Пашину голову, когда Фома перекидывает ногу через его бедра и укладывается сверху, опирается локтями по обе стороны от Пашиного лица — и Паша немедленно понимает, что Фома переносит большую часть своего веса на руки, явно жертвуя ими в пользу своих коленей: в отличие от ортопедического матраса, стол мало приспособлен для сексуальных утех, и его покрытие нисколько не поддерживает суставы. Паша успевает подумать, что вот она, взрослая жизнь: вместо горячего разнузданного секса они никак не разберутся с удачной позой, и Фома явно собирается сказать что-то вроде «все хорошо, Паш, потерплю», и он, безусловно, выдержит и такое — а потом не сможет ногу согнуть. Поэтому Паша нащупывает свои скомканные штаны, так удачно брошенные на стол, и складывает их, прежде чем вручить Фоме: его правое колено с множеством шрамов точно скажет спасибо, и у Фомы немедленно уходит все напряжение с лица, стоит ему опереться ногой на сложенную в несколько слоев ткань. Паша негромко спрашивает: «получше?», желая именно услышать ответ, но вместо него Фома припадает к Пашиным губам, целует с жадной, яркой благодарностью: за то, как они дополняют друг друга, когда планирование у одного из них дает небольшой сбой. Паша в ответ прикусывает губы Фомы, немного оттягивая, толкается ему в рот языком, желая ощутить его в себе во всех возможных смыслах, и старается избавить Лешу от всех слоев одежды, так некстати застегнутых на молнии, пряжки и пуговицы. Фома охотно позволяет снять с себя галстук-бабочку, сбросить на пол жилет и расстегнуть свою рубашку, чтобы Паша мог гладить его и трогать, как только захочет, забираясь под дорогую ткань, но вот ниже ремня уже не пускает Пашины руки, прижимает их к столу, а сам сползает немного ниже, старательно контролируя положение своего колена относительно сложенной под ним ткани, и широко лижет Пашину кожу от ключиц вниз, к груди, от чего Паша вздрагивает и подается всем телом вверх, так удачно успев потереться о Фому текущим членом, размазав предэякулят по низу его рубашки и все еще застегнутым брюкам, ничуть не скрывающим напряженный под ними член. Фома бормочет что-то вроде «не балуйся» и зажимает Пашины ноги своими бедрами, чтобы теперь настойчиво прикусить его сосок, обвести языком и снова сжать зубами. Паша стонет, он ничего больше и не может: его запястья мягко сжаты пальцами Фомы, ноги надежно зафиксированы, дергаться способен только его мокрый и очень твердый член, на который Фома не обращает еще никакого внимания, сосредоточившись на нежных ареолах — Паша уже может представить россыпь мелких засосов, которые там останутся. Свой приближающийся оргазм он представляет еще ярче, но не хочет получить его так, и возится, стонет просяще, заставляя Фому оторваться от своей зацелованной груди. Фома шепчет «сейчас, маленький», и Паша едва не скулит от этого: никто больше не называет его так, вкладывая в каждую букву столько нежности и любви, и Фома не останавливается на этом, хвалит тихонько, особенно когда отпускает наконец Пашины руки и ноги, чтобы перебраться еще ниже, помогает ему теперь раздвинуть колени и усаживается между них. Паша не дотягивается до лица Фомы, но нащупывает его пальцы, любуется им, раскрасневшимся, с выбившимися из тщательно уложенных волос прядями, в белой рубашке, съехавшей с одного плеча, и отчетливо выделяющимся возбуждением, оттягивающим его строгие брюки. Паша просит его: «расстегни хотя бы ремень», зная, как это некомфортно — и немного ругает самого себя, что не попросил раньше; Фома слушается его беспрекословно, оставляя расслабленный уже ремень свисать из шлевок, и Паша говорит «молнию и пуговицу тоже», и Фома подчиняется, левой рукой тянет «собачку» замка вниз, а потом разбирается с пуговицей, выдыхает шумно, когда давление на член пропадает, но не позволяет Паше больше ничего сказать: щелкает крышкой бутылька с лубрикантом, мажет свои пальцы и проводит ими сначала от чувствительного места под тяжелой мошонкой до мягкого уже входа в Пашино тело. Смазка стекает между его ягодиц на стол, и Паша вяло раздумывает, получится ли это отчистить, или же придется менять покрытие, но это проблема его-завтрашнего, а сегодняшний Паша сначала поджимается весь, а потом стонет и подается навстречу умелым Лешиным пальцам, сразу двум, которые тот проталкивает внутрь: Паша в общем-то рассчитывал, что его возьмут без прелюдии, сразу, и готовился соответствующе, но где Фома, и где — отсутствие той самой прелюдии, буквально неразделимые понятия; ему нравится ласкать Пашу так, растягивать неторопливо и чувственно, но Паша очень хорошо постарался сам — за что его снова хвалят, заставляя все же заскулить и покраснеть, и тонко вскрикнуть, когда пальцы внутри него, которых уже три, так сладко давят на простату, стимулируя ее, от чего естественная смазка у Паши выплескивается длинной струйкой, он всегда смущается такого, но внутренне трепещет, потому что Фома не брезгует облизать ему живот, собирая все вытекшее, что и делает сейчас, и не останавливается: массирует внутри и лижет снаружи, переходя с живота на крепкий член с темной от прилившей крови головкой, из отверстия на которой вытекает предэякулят. Фома дразнит его так недолго, Паша держится из последних сил — и хочет чувствовать Фому всем собой без лишних барьеров, и он сжимает Лешины пальцы, не позволяя ему надорвать фольгированную упаковку, чтобы добыть презерватив. Фома нечасто соглашается, все-таки нежные слизистые не особо жалуют контакт со спермой, поэтому они в основном предохраняются, но иногда, когда Паша так просит, Фома идет у него на поводу, потом помогает вымыться и обработать все внутри специальным гелем, чтобы не заработать лишних проблем со здоровьем. Это Паша тоже любит: когда его, разнеженного близостью, устраивают в ванне, в которую Фома в таких случаях забирается вместе с ним, и вымывает из него все лишнее бережно, но быстро, чтобы не беспокоить натруженные мышцы еще сильнее, а потом уже, в спальне устраивает Пашу на постели, чтобы ввести в него, краснеющего, тонкий носик-аппликатор тубы с успокаивающим гелем и выдавить его внутрь, постепенно удаляя носик. Паша не знает даже, что это за гель, все надписи на латинице, а лезть во всемирную паутину откровенно лениво, но он здорово помогает Паше ничего не знать о дискомфорте после незащищенного секса. Для защищенного есть отдельный гель, которым Паша пользуется в приказном порядке, потому что то и дело старается откосить, прикрываясь аргументом «ну ты же был в презервативе, Фома, зачем все это». Ответ у Фомы один — некоторые места не предназначены, чтобы в них трахаться, но раз уж им обоим хочется, то за собой надо ухаживать. И ведь не поспоришь. Паша несколько теряется в мыслях о будущем, но стонет и промаргивается, когда Фома, успевший приспустить свои брюки и белье, гладит его по бедру у самого паха, привлекая внимание. Рядом с Фомой Паша забывает абсолютно обо всем, и твердый стол под спиной никак не беспокоит, хочется уже ощутить внутри себя крепкий ствол и кончить на нем, желательно не через три движения — настолько они оба возбуждены. Фома подтягивает его к себе, и Паша понятливо скрещивает лодыжки у него за спиной, чтобы Леша мог приподняться на коленях и длинным плавным толчком войти, что он и делает, и не торопится, Пашу крепко держит то за бедра, то повыше, за бока, чтобы не возить его по столу, рискуя обжечь кожу. Паша сам дергается немного, стараясь принять в себя побольше, насадиться, но Фома не позволяет, буквально вплавляя свои ладони, и начинает двигаться часто и мелко, неглубоко, чтобы не беспокоить свое колено сильнее нужного, но немного меняет угол, на каждом толчке задевая головкой Пашину простату, заставляет его течь пуще прежнего, и Паша находит руки Фомы, хватается за пальцы, стонет, и Фома совсем слабо постанывает, теряется в шумных выдохах, когда кончает первым, не в силах больше держаться, и Паша отзывается полустоном-полукриком, ощущая выплеснувшееся внутрь него семя, и одно это ощущение отправляет его за грань, нити спермы ложатся ему на живот, смешиваются с естественной смазкой, капают. Столу уже ничто не поможет, его покрытие даже не способно до конца впитать эту смесь телесных и не совсем жидкостей, которых становится больше, когда Фома со слабым вздохом отодвигается, придерживая твердый еще член, и между несомкнувшихся мышц Пашиного входа вытекает наружу теплое и липкое, и Паша краснеет ушами, ощущая, как мокро у него под ягодицами.       — Новый стол купим, — Фома хитро улыбается, устроившись поближе к Паше: тоже перелег повыше, растрепанный совершенно и во влажной рубашке, такой красивый, что Паша, не сдержавшись, лезет к нему с новым поцелуем, не позволяя отдышаться ни себе, ни Фоме, который охотно вылизывает всю изнанку Пашиного рта, прежде чем продолжает: — Чтобы помягче. И борта поменьше. Звучит как бильярдный стол, сделанный на заказ не с целью игры на нем, вернее и для нее тоже, но не той, которая спортивная дисциплина, а другой, тоже настольной и проводящейся исключительно для удовольствия обоих участников: прикладной секс, как иногда смеется Фома. Кровать, разумеется, практичнее. Но не так интересно. fin.