Искры

      С того момента, как они с Фомой впервые опробовали их тайную комнату с зеркалами, Паша был в ней раз семь, не больше. Дело, конечно, не в зеркалах, но в Пашиной голове. Ему все еще до неловкого стыдно видеть себя такого в отражении: обнаженного, раскрытого, возбужденного, словно он оказывается выставлен напоказ перед толпой. Мысли эти совсем не правильные, рядом с ним в такие моменты один только Фома, но Паша все равно как будто начинает стараться больше, пытаясь что-то кому-то доказать. Фома очень быстро понимает его настроение и останавливается: иногда для того, чтобы Паша мог выдохнуть, закрыть глаза, отвернуться от зеркал, пока Фома его мягко успокаивает, снова и снова убеждая, что Паше не нужно ничего изображать: его любят ровно таким, какой он есть. Обычно этого оказывается достаточно, чтобы Паша расслабился в руках Фомы и с его лица исчезло немного вымученное выражение старания пополам со страданием, которое Паша отчаянно скрывает, но Фома слишком хорошо знает всю его мимику и вовремя на нее реагирует. Но иногда Паша понимает — дальше он продолжать не может, неспособный больше смотреть на себя, на что Фома гладит его нежно по голове, по плечам, говорит «ничего страшного, мой хороший, такое случается» и забирает Пашу в их спальню на втором этаже, где единственное зеркало скрывается в специальной нише, а они вдвоем спокойно устраиваются в объятиях друг друга, и Паша не может ни о чем переживать, когда Фома целует его в макушку и прижимает к своей груди, нашептывая ласковое. Такое нечасто, но происходит — и сегодня один из этих дней, осознает Паша, когда лежит на спине, вытянувшись поперек кровати так, чтобы его голова была у самого бедра Фомы, которого он уже раздел, зацеловал всего и одновременно сам постанывал под Лешиными губами, медленно и неумолимо расписывавшими все его тело бледно-розовыми следами от губ и зубов. Фома сейчас сидит и вычерчивает подушечками пальцев небольшие круги на Пашином животе, немногим выше текущего члена: мокнет не только он, но и постель, потому что Паша уже подготовлен, хорошенько смазан и готов принять не только пальцы. Вернее, был готов буквально три минуты назад, и никакие раздвинутые перед одним из зеркал портьеры его не смущали, как не смущали и накануне вечером, когда Паша сам предложил заняться сексом так. И он очень хотел, ночью промаялся от предвкушения, — но сейчас готов всё прекратить, и эта мысль крепнет в нем с каждой секундой, пока еще недостаточно явно, чтобы Фома заметил. Паша думает, что может перевернуться на живот, положить подбородок на бедро Фомы у самого паха и забрать в рот нежную головку его члена, ласкать его языком, ощущая капли предсемени до тех пор, пока Фома не вздрогнет, застонет тихо и кончит, и Паша не отпустит его сразу, продолжит легонько посасывать самый кончик ствола, слизывая всю выплеснувшуюся сперму без остатка. В Пашиной голове это выглядит как неплохой план, но претворить его в жизнь он не успевает: Фома немного двигается на постели, чуть ближе к зеркалу, устраивается не на самом краю кровати: Паша так побаивается, пусть и знает, что его удержат, и Фома не пытается с ним спорить или переубедить его, просто садится так, чтобы Паша мог опираться на кровать. Сам Паша разглядывает теперь эту возбужденную красоту с выделившимися мышцами плеч и спины, румянцем на щеках, от которого Фома выглядит словно на несколько лет моложе, и даже в его улыбке есть что-то по-мальчишески игривое, когда он ловит Пашин взгляд и зовет:       — Иди-ка сюда, — и Паша думает: «может быть, все и получится», пока перебирается поближе к Фоме, сдавленно выдыхая сквозь стиснутые зубы, когда каждое движение тревожит твердый член, требующий прикосновений. Фома ласкает его легонько, обводит головку вкруговую, собирая пальцами выделившийся в ответ на это предэякулят, и Паша стонет, забываясь, не слыша ничего, кроме грохота крови в ушах, и бедра у него горят, внизу живота пульсирует возбуждение, на волне которого Паша позволяет Фоме подхватить себя подмышки и усадить: сначала просто на кровать, а потом Фома помогает ему перекинуть ногу через собственные бедра и удобно устроиться на них, упираясь коленями в кровать — и лицом к зеркалу. Ровно так, как Паша просил ночью, и сейчас он разглядывает себя, раскрасневшегося, с небольшими засосами тут и там и следами укусов в тех местах, которые можно скрыть одеждой; и член у него стоит, тяжелый, налитой, немного наклоняющийся под собственным весом. Фома недолго позволяет ему только любоваться, обхватывает правой рукой поперек груди, немедленно нащупывая пальцами сосок, губами прижимается к шее, целует Пашу от самого уха вниз, по надплечью к плечевому суставу, трется носом, прикусывает кожу, и Паша стонет, прикрывая глаза, когда пальцы левой руки Фомы снова забираются ему между ягодиц, добавляя смазку — как будто она действительно нужна, а не Фоме нравится ощущать эту вязкую влагу внутри Паши. Пашу, впрочем, тоже все устраивает: в темноте под веками он может представить, словно никакого зеркала нет и в помине; они с Фомой в их спальне, и Паше совсем не нужно смотреть, чтобы наслаждаться близостью. Он ориентируется на негромкий голос Фомы, его направляющие прикосновения, по которым Паша понимает, что ему нужно приподняться — он послушно привстает на коленях, слушая набор привычных звуков, с которыми Фома вынимает презерватив из маленькой упаковки и раскатывает его по своему члену, потом дважды нажимает на дозатор их бутыли с лубрикантом, чтобы размазать смазку по всей длине ствола и прижать его прямиком к мягким мышцам. Паша довольно стонет: они уже недели полторы, наверное, не доходили до проникновения, пальцев и рта вполне хватало: о, особенно рта Фомы, умениям которого вытворять совершенно бесстыдные и потрясающие вещи Паша немного завидует. Он сам старательно учится, но Фому, наверное, никогда не превзойдет: опыт и талант все-таки решают многое — первого у Паши не очень много, но он наверстывает, а вот все таланты достались работе, на что Фома обычно улыбается и говорит: «ну нельзя же быть идеальным во всем, Паш», и Паша с ним в душе согласен, но внешне возмущается: чтобы его обняли, поцеловали и всячески убедили, что он самый-самый. Фома никогда не устает это повторять даже вне постели, даже когда они с Пашей видятся на бегу посреди дня, и Фома все равно старается незаметно придержать его за локоть, чуть ближе наклониться и выговорить в самое Пашино ухо: «я тебя очень люблю» или «прекрасно выглядишь, мой дорогой» — если Паша уехал раньше него, сподобившись надеть свежевыглаженную рубашку, и они еще не виделись с самого утра. Иногда, когда Паша уже к обеду совсем вымотанный, а впереди еще множество дел — и вокруг нет других людей, Фома обнимает его и просит: «выдохни, маленький», и действительно дожидается, пока Паша это не сделает, успокаиваясь в родных руках. У Паши много таких воспоминаний: его любят, о нем заботятся, его достаточно, но периодически накрепко вбитые в голову старые установки дают о себе знать — как сейчас, когда Паша успевает с длинным, раскатистым стоном полностью опуститься на член и пару раз сжаться на пробу — а заодно, чтобы почувствовать, как вздрогнет Фома и прикусит ему шею у основания, глуша собственный голос. Свежий укус приятно ноет, Фома зализывает его мелкими мазками языка, одной ладонью снова наглаживает Пашин живот чуть выше лобка, второй же стискивает в пальцах тугой сосок — от чего Паша едва не вскрикивает, острое удовольствие прошибает его до самого паха, заставляя распахнуть глаза, и Паша замирает, не в силах моргнуть, когда встречается взглядом со своим отражением, о чем немедленно жалеет: едва притихшие муторные мысли вспыхивают куда отчетливее прежнего, и вместо нового движения Паша замирает, немедленно напрягаясь в руках Фомы. Кажется, что все это некрасиво, неправильно: его крепкое тело, соединенное с чудесным мускулистым телом Фомы в одной точке, и Паша четко видит, как растянут вокруг члена, как покраснели и припухли края входа, а с члена стекает предсеменная жидкость, и он весь раскрасневшийся, потный, с насыщенно румяными щеками и приоткрытым влажным ртом, алыми от поцелуев губами, покрытый засосами и укусами; неподвижный, но все равно неконтролируемо вздрагивающий: уже не только от удовольствия, но и от накатывающего отвращения к самому себе. Обычно Пашу мало волнует, как выглядит он сам, интересует его только Фома, который особенно красив, когда возбужден, и его вспотевшее лицо Паша тоже видит в зеркале, как сильные ноги, мощные предплечья и большие ладони, и в облике Фомы ему нравится абсолютно всё, но собственный вид заставляет зажмуриться, сжаться всему — на что Фома негромко ахает, его член все еще внутри Паши, и Паша пытается было совершить то самое возвратно-поступательное движение, вверх и вниз, чтобы Фома получил своё, он-то ни в чем не виноват. Однако Паша сразу же осознает, что руки Фомы теперь надежно придерживают его за бока, не позволяя и шелохнуться. Это безмолвный вопрос — хочет ли Паша продолжить? Фома намеренно не спрашивает вслух, как они давно условились, иначе такие моменты еще больнее врезаются в Пашину память, и он загоняется потом сильнее: что не смог справиться с самим собой, словно это соревнование — пересилит Паша себя или нет. Однако даже в таком состоянии он помнит, потому что Фома всегда так говорит: последнее, что он должен делать в постели, это принуждать себя к чему угодно. И пусть физически Паша продолжает хотеть, все еще возбужденный, но разумом понимает — не сегодня, морально ему совсем не хорошо. И он остается сидеть с закрытыми глазами, зная — его поймут, и через несколько секунд Фома отпускает его левый бок, чтобы нажать на пару кнопок на пульте, управляющем всей системой портьер, чтобы длинные шторы зашевелились и с тихим шелестом начали двигаться друг к другу, закрывая зеркала. Паша чуть-чуть приподнимает веки, убеждаясь, что видит перед собой только плотную светлую складчатую ткань портьер, и длинно выдыхает: от облегчения, от накатывающего разочарования, и покорно позволяет Фоме приподнять себя за бедра вверх, чтобы сняться с члена — и все равно после такой приятной заполненности Паша недовольно стонет, но Фома не говорит ничего, подхватывает его под локти и помогает развернуться к себе лицом. Паша ждет, что ему теперь разрешат снова опуститься на крепкий ствол, зеркала-то теперь спрятаны, но Фома не обращает никакого внимания на собственное возбуждение, даром что они с Пашей прижимаются друг к другу, и у Фомы так явно стоит, почти болезненно, но он только избавляется от презерватива и себя не трогает больше никак, всматривается несколько мгновений в напряженное Пашино лицо и с непонятной эмоцией сначала целует его в лоб, ощущая каждую проступившую морщинку, чтобы немного отстраниться после этого и поддержать Пашу под плечо, чтобы тот перекинул ногу через бедра Фомы и оказался полностью на кровати, но и просто сидеть Паше не позволяет, укладывает его набок, сам ложится вплотную, обнимает ладонью Пашино лицо.       — Ты очень красивый, Паш. Очень, — шепчет Фома, целуя его мягко в скулу, проводит губами по виску, пальцами поглаживает Пашину челюсть, щеку. — Самый прекрасный из всех. Паша, не сдержавшись, всхлипывает тонко, неспособный с этим согласиться полностью: он же обычный, ничем не выделяется среди других — только тем, что Фома его выбрал и теперь буквально боготворит, но Паша не понимает все равно, за что; как так вышло, что он заменяет Фоме небесное светило, заставляет его гореть, да так, что даже если все звезды погаснут, Фома будет светиться неугасаемым пламенем, пока рядом с ним есть Паша. Понимать это — страшно; понимать, что Фома любит его, забывая себя, принимает Пашу со всеми его мыслями, травмами, любыми поступками; искалеченного внутри всеми случившимися с ним отдельно — и с ними двумя — бедами и напастями, загнанного в жесткие рамки, из которых медленно выбирается, и все равно Фома дорожит им, своим драгоценнейшим сокровищем, и не собирается отступать перед клубящейся в Пашиной голове тьмой, в которой он сейчас не утопает только потому, что вжимается лицом в шею Фоме, дышит тяжело, мокнет ресницами — совсем чуть-чуть, но Фома это чувствует. И прихватывает легонько Пашу за подбородок, мягко просит поднять голову.       — Тяжело тебе в это поверить, да? — спрашивает Фома, бережно вытирая ему глаза, и Паша не может даже кивнуть, ему кажется, что явное согласие заденет Фому, и он молча смотрит в ответ, прикусив нижнюю губу, которая почему-то чуть дрожит — может быть, под тяжестью слов, которые Паша не может высказать Фоме: зачем тебе все это, приводить в порядок чужую голову, зачем тебе я — такой?.. Но Фома ощущает все то, что гнетет сейчас Пашу, давит на него нещадно, затягивает, стараясь убедить, что он ненужный и никчемный, неправильный и абсолютно не заслуживающий помощи — потому что подсознательно Паша уверен, что не заслуживает такого человека рядом с собой, только не после всего, что между ними было, а самое главное — чего не случилось, едва не разлучив их навечно. И им обоим тяжело: Паша мучается, и Фома тоже страдает, не может просто иначе, такая его сильная эмпатия распространяется исключительно на Пашу.       — Хороший мой, — Фома обнимает его крепче, одной рукой гладит по затылку, второй успокаивающе водит по спине. — Если бы ты только мог увидеть себя моими глазами… Он замолкает, зубы стискивает, но последняя его фраза буквально переворачивает все Пашино восприятие с ног на голову — или наоборот, возвращает в самое стабильное положение. Он сколько угодно может думать о себе невесть что, как и окружающие люди, спешащие повесить на него очередной клеймящий ярлык, не стараясь даже понять, что у него на душе, но Фома увидел в нем нечто совсем иное в их самое первое знакомство в коридоре районной спортшколы, и не потерял это ви́дение, сохранив его, пронес с собой через всю их непростую жизнь, чтобы всегда понимать, где начинается сам Паша, живой и настоящий, а где — все наносное, образовавшее его панцирь, непробиваемую для остальных броню, но пускающую через себя Фому, способного чувствовать Пашин разум, цепкий и холодный на службе, но светлый и смятенный в отношениях с другими людьми, вернее — одним конкретным человеком, чувствующим и чуткое Пашино сердце, каждый его истинный порыв. И если уж Фома осознает это, и все равно готов бороться за Пашу, видя его именно таким, как произносит вслух: идеальным для себя во всех отношениях, способным разобраться в собственной голове — не без помощи, конечно; и Фома всецело готов ему помочь, как и помогает сейчас, держит в своих руках, пока Паша переживает этот момент ясности: его любят любым, и даже если он не может целиком и полностью принять это сейчас, Фома никуда не уйдет, не бросит его, а уж вдвоем они должны справиться. Справляются и сейчас: успокаивают друг друга, выравнивают дыхание, и Паша перестает цепляться за Фому, словно утопающий — за спасательный круг, целует его мягко, выговаривает «спасибо», на что Фома только головой мотает, накрывает пальцем Пашины губы, помолчать просит, прийти в себя до конца, но Паше не лежится совсем. Ум у него легкий вдруг, как перышко, ничего больше не беспокоит — разве что полувозбужденный Фома: они ведь пролежали совсем не долго, да еще и кожа к коже, на что не обращали внимание, захваченные эмоциями, но сейчас Паше хочется все же доставить удовольствие Фоме — и его собственное тело слегка отзывается на эти мысли, особенно когда Фома ахает, стоит Паше обхватить ладонью его член и погладить легонько под головкой. Паша не позволяет теперь Фоме остановить его — но Фома все равно притормаживает Пашину руку, снова жестом просит его поднять голову, изучает лицо, убеждаясь, что Паша не делает это через силу — и через себя, и надавливает ему на плечо, укладывая на спину. Паша с наслаждением вытягивается во весь рост и жадно облизывается, когда Фома опускается на него сверху, притирается животом к животу до Пашиного стона и спрашивает ему в губы:       — Хочешь так? — и Паша хочет, конечно же, это и было целью их нахождения в этой комнате: медленный и бережный секс, спокойная близость, которая приобрела было приставку «бес», но сейчас возвращается на круги своя. Паша все еще мягкий и растянутый внутри, так славно подготовленный, но Фома качает головой, когда он пробует предложить продолжить начатое — и это спокойное, но строгое «нет» почему-то никак не тревожит Пашу: отказ не значит, что его не хотят вообще, просто сегодня будет по-другому, и Паша терпеливо ждет, пока Фома не откопает смазку в складках одеял и выдавит себе на пальцы достаточно, чтобы распределить лубрикант по каждому члену; Пашин еще и добавляет естественной смазки, и Фома хочет было сжать в ладони оба ствола, но Паша перехватывает его руку, кладет себе на бедро и просит: «давай так». Так — это чтобы Фома неторопливо двигал бедрами вперед и назад, проезжаясь своим членом по Пашиному. Подобная инициатива радует Фому куда сильнее Паши, он искренне гордится каждым таким моментом: Паша не ждет у моря погоды — или что Фома сам все поймет, но просит его первым. Фома двигается, не спеша, скользит по смазке то длинно, то совсем коротко, потирается, пока они с Пашей целуются, сплетаясь языками — так и кончают во время очередного поцелуя, от чего Паша едва не прокусывает Фоме губу, когда дрожит под ним, выплескиваясь, и с острым удовлетворением ощущает, как по его животу стекает и сперма Фомы, которой много — у него-то прелюдия совсем затянулась, терпел он долго, зато теперь обмякает всем весом на Паше с выражением упоенного блаженства на лице. Паша укладывается немного выше, на подушку, чтобы было удобнее обнять Фому, расслабленного и жаркого, и простыни под ними влажные, и они оба липкие от семени и смазки, и Фома дремлет, а у Паши слипаются глаза — и в голове у него нет ни одной тяжелой лишней мысли. fin.