Искры

      Никогда в своей жизни Паша не мог подумать, что у внешней разведки будут какие-то вопросы к Фоме. Его личностью с довольно юного возраста интересовалась сначала милиция, потом уже полиция: как-никак самый молодой смотрящий, при этом успешно поддерживающий порядок в своем районе и не допускающий беспредела. Интерес этот увеличивался прямо пропорционально тому, как разрасталась власть самого Фомы, а уж когда он стал смотрящим по региону, его действия разве что под микроскопом не разглядывали, особенно старался Арсеньев, но все это было закономерно статусу криминального авторитета — и Паша всегда мог помочь Фоме, вытащить его, как бы глубоко тот ни старался закопаться. Но теперь Паша понимает с отчетливой ясностью, что своими силами не справится в случае чего, однако у него в должниках Тучков, который один раз уже прошляпил эту Анну, из-за которой и завертелась эта история, а сам Вася и его невеста чудом выжили благодаря Паше — не без нюансов, конечно. И Максимов, которому достаточно пообещать новую зацепку по делу Архитекторов. Ради Фомы Паша готов и на столе у товарища полковника посидеть, и ресницами похлопать — Паша всё про себя знает, особенно как Максимов на него реагирует, и воспользуется этим знанием при первой необходимости, однако всей душой надеется, что этот момент не наступит: Фома в этот раз ни в чем не виноват. Его прошлое догоняет теперь уже их обоих спустя два года после того, как Паша холодным февральским днем забрал Фому от здания суда после полутора месяцев в изоляторе и не знал, каким несуществующим богам молиться, чтобы Фома больше ни во что не влип так по-крупному, однако с того момента Леша и сам стал чрезвычайно осторожен — что совсем не мешает ему иногда идти на чудовищный риск, чтобы провернуть очередную схему, — но выйти на него не удастся ни одному даже самому талантливому оперативнику или следователю. Паша иногда думает, что и сам не смог бы, не будь он посвящен в большинство идей Фомы — не все, конечно же; и ход его мыслей Паша в основном понимает, но у Леши время от времени получается его удивить не в самом хорошем смысле. Появление этой Анны-Марии становится одним из таких сюрпризов: она заявляется к Фоме в «Три кабана», явно не ожидая увидеть там Пашу, немедленно заслонившего собой Фому, стоило ему увидеть незнакомую женщину, от которой физически исходила опасность, как бы она ни старалась показаться пай-девочкой в бегах от жестокого мужа. Разговаривает с Фомой она тоже в Пашином присутствии, и ее истории Паша не верит ни на грош, о чем предупреждает Лешу, постукивая пальцами по стакану с недопитым виски в одном им известном ритме. Это не общеизвестная азбука Морзе, но придуманный ими самими шифр как раз для подобных ситуаций, и Фома кивает, словно бы соглашаясь со словами Анны, но на самом деле кивок предназначен Паше. Бросить даму в беде Фома тоже не может и предлагает ей остаться в городе, под Толиной защитой в одной из квартир. Анна совершенно не в восторге от этого: она явно рассчитывала на более теплый прием — но почему-то не выяснила перед своим приездом, кто партнер Фомы, а это секрет Полишинеля. Паша при этом глубоко уверен, что Фоме нужно как можно меньше взаимодействовать с Анной, пусть даже сам Паша о ней мало что знает. Фома ему практически ничего не рассказывал о том, как жил на острове, но то, что он хотя бы раз спал с этой женщиной, Паша понимает: в конце концов за полтора года на клочке канадской земли посреди Атлантики любой бы оголодал по банальному человеческому вниманию и теплу. При этом Паше приходится старательно заглушать мерзкий голос внутри собственной головы, не устающий ему напоминать о том, что всего этого могло не быть, останься тогда Паша вместе с Фомой в том доме на Выборгском шоссе. Вдвоем они бы точно отбились без ранений, но, даже если бы Фома все-таки схватил бы пулю, Паша вызвал бы ему «скорую», а не бросил, посчитав Лешу погибшим. Сам Фома остро чувствует Пашины переживания, замечает у него отсутствующий взгляд: Пашу иногда тоже накрывают воспоминания, болезненно-мучительные, и Фома в такие моменты старается крепко его обнять, нашептывая в самое ухо, что Паша ни в чем не виноват. Не то чтобы Паша до конца в это верит, но ему достаточно того, что Фома его простил — но вероятнее всего он никогда и не держал зла на него, не умеет так. Пока Анна находится в Петербурге, им обоим нелегко, Фоме — особенно, и Паше очень хочется засунуть эту барышню в машину, чтобы собственноручно довезти до ближайшей границы с любым соседним государством и придать необходимое ускорение, чтобы она не появлялась в их жизни в ближайшем тысячелетии. Что бы ни случилось с Фомой на острове, присутствие Анны заставляет его снова все вспомнить с прежней остротой, и два года медикаментозной терапии едва не вылетают в трубу. Вот за это Паша готов причинить Анне физический вред, в том числе с применением оружия, потому что поутихшие кошмары Фомы приходят к нему с новой силой, да так, что Паше в первую же ночь, когда Анна ночует в квартире под охраной Толи, кажется, что он неведомым образом видит сон Фомы, словно их соединяет невидимой нитью. Паша ничего толком не может разобрать: Фома бежит, стреляет из лука, с кем-то сражается, падает на камнях, засыпает землей глубокую яму, ставшую последним пристанищем как минимум для четырех трупов — а потом его сон резко меняет локацию, и Паша будто наблюдает со стороны, как Фома тонет, задыхаясь одновременно от накрывшего его приступа и от заливающейся в глотку воды. К счастью, у Паши получается вовремя проснуться и разбудить Фому до того, как у него начнется приступ в реальной жизни. Фома все равно пробуждается с хрипом, практически с криком и сам в ночи вызванивает своего врача, и Паша ощущает вскипающую ярость, когда дозировки лекарств возвращаются к прежним значениям, как и два года назад, но все это происходит вовремя, чтобы Фома остался в относительно стабильном состоянии, разве что чуть более дерганым — и снова с тиком, но он более-менее нормально спит, не забывает о еде и сохраняет критику к своим и чужим поступкам. Паша предполагает, что Фома захочет нанять киллера, чтобы предполагаемого мужа этой Анны ликвидировали в Лондоне, но изнутри его подтачивают сомнения — и Паша просит Фому не торопиться, чтобы выгадать себе время во всем разобраться. По его линии на Анну-Марию найти ничего не удается, и Паша обращается за помощью к Васе Тучкову, неофициально, конечно, чтобы через несколько часов узнать от него, что все документы на имя Марии фальшивые, такого человека не существует, зато Анну разыскивает Интерпол. Паша не особо даже удивлен, что Фоме пришлось столкнуться с такой женщиной, в него словно встроен магнит для ненормальных дам. Паша думает сначала ничего ему не рассказывать, пока Вася со своими людьми не задержит Анну, но информация о предстоящей операции утекает, Анна ранит Толю ножом и исчезает из квартиры, только ее и видели. Паша уверен на все сто, что она попытается прийти за Фомой, как минимум потребовать у него помощи, чтобы исчезнуть из страны, потому что никто в полиции не будет ей помогать, а для братвы Фома распорядился отдельно, чтобы не лезли на рожон. Паша больше переживает, чтобы сам Фома не полез, особенно после того, как попытка задержать Анну проваливается и приводит к гибели нескольких авторитетов помельче вместе с охраной после взрыва в ресторане: Фома выживает чудом, потому что Паша звонит ему за две минуты до трагедии и просит выйти во внутренний двор. А потом грохот взрыва, треск разлетевшегося стекла, огонь и клубы дыма. Паша-то и ехал к Фоме, чтобы увезти его из города — и даже гораздо дальше, чтобы он переждал розыск Анны без риска для себя, и Фома скорее всего воспротивился бы, но после такого неудавшегося — для него — покушения соглашается без возражений. После этого Паше буквально становится легче дышать: Фома в одном из своих домов в Финляндии, с ним вооруженная группа проверенных бойцов и никакой связи с внешним миром. Есть только одноразовый номер для экстренного случая, который, однако, не наступает, потому что из страны Анна так и не выбирается. Сбежать по воде у нее не выходит, пусть она и раскидывает Пашиных коллег, как котят, на Морском вокзале, и Паша едва не хватает от нее пулю, по-глупому подставившись, за что потом ругает себя: ему действительно очень повезло, а иначе Фоме пришлось бы его хоронить, и Паша искренне этого страшится, не представляя, сможет ли Леша такое пережить. Приходится быть осторожнее — и не рваться задерживать Анну в одно лицо, к многоэтажке на Комендантском проспекте Паша приезжает в компании Васи и офицеров спецназа, делает ложный звонок о заложенном взрывном устройстве, а дальше уже дело техники; спецназ упаковывает Анну в той арке, не позволив ей даже пикнуть. Радость, однако, выходит недолгой: на следующий день Паша только собирается организовать возвращение Фомы обратно в Петербург, как ему звонит Вася и велит срочно приехать. Паша долго и витиевато матерится, стоит ему узнать, что Анна не только сбежала, но и взяла в заложники Васину девушку, Олю, и требует вернуть красную флешку, о содержимом которой Тучков не распространяется. Они решают действовать вдвоем, и уже ночью Паша приникает к прицелу винтовки, наблюдая, как Вася заходит в огромный ангар. Расстояние слишком большое, чтобы различать голоса, но что-то еще идет не так, и Паша видит, что у Анны под курткой оказывается пояс со взрывчаткой и детонатор в руке. Но не он стреляет первым: выстрел сначала гремит в ангаре, и Анна разжимает пальцы на взрывателе, а вторая пуля, выпущенная уже Пашей, попадает ей прямиком в голову. Паша приходит в ангар, полностью уверенный, что стрелял Тучков, но он лежит с разбитым затылком, а Оля сквозь рыдания говорит, что здесь был третий человек. Буква «А» на теле Анны, а также пропавшая флешка снимают все вопросы — Паша выскакивает из ангара, чтобы едва не оказаться сбитым квадроциклом, водителю которого стреляет вслед, но все пули уходят в молоко. Максимов потом в бешенстве, конечно, что Архитектор не задержан, но Паше плевать: самое главное, что Фоме больше не угрожает безумная женщина. Вместо нее появляется Вадим, который точно так же наведывается в «Три кабана» через пять минут после того, как туда привозят Фому, и он отчаянно обнимает Пашу, который с тревогой видит, что Леша все равно несколько осунулся и похудел, переживая за родного своего человека, которому ничем не мог помочь, находясь за сотни километров в другой стране. Вадим не приходит скрытно, охрану в коридоре вырубает с грохотом падающих тел, чтобы предупредить о своем визите — но, стоит ему появиться в дверном проеме, как его висок обжигает пулей, потому что Фома стреляет, не задумываясь, оттеснив Пашу себе за плечо — из-за которого Паша успевает заметить тот едва уловимый шаг, который Вадим делает чуть влево, что и спасает ему жизнь. К такому приему Вадим относится философски, берет салфетку с ближайшего стола и промокает ссадину на голове, прежде чем предлагает все-таки выслушать его. Ничего принципиально нового он не озвучивает, разве что посреди разговора вдруг заявляет, что Фома ему нравится — добавляет, правда, что у него есть стиль и принципы, но Паша все равно нащупывает кобуру на поясе — весьма бесполезно, потому что все патроны из его пистолета Вадим ссыпает в тарелку, успев незаметно разрядить всю обойму. Цель его визита неясна ни Паше, ни Фоме: информация о том, что Анна двойной агент, тройная дрянь и так далее, и по списку их уже не особо интересует, но Вадим говорит, что с Фомой хотят побеседовать. Не уточняет, кто и зачем, и Фома спрашивает, не скрывая издевки: «мне ехать одному и с собранными вещами?», но Вадим неожиданно усмехается, качает головой и говорит, что его коллеги не собираются никого задерживать. И добавляет: «полагаю, Павел все равно поедет с вами, даже если я сейчас скажу, что вы должны прибыть в одиночку». Паша и едет, конечно, больше все равно некому, Толя все еще в реанимации, дела у него не очень, несмотря на лучших врачей, трое из которых приехали из Москвы по звонку Фомы, который в теории мог оказаться на месте Ежова, реши Анна избавиться от него. Но она мертва, а люди в дорогих костюмах со словно отпечатанным на лице грифом «совершенно секретно» вполне себе живы и реальны и места для своих бесед умеют выбирать: Вадим присылает координаты дома неподалеку от Приветнинского карьера, на территории заповедника Форт-Ино. Въезд на машине запрещен, но лендровер Фомы с Пашей за рулем пропускают, как и разрешают ему потом побыть на веранде перед домом — Паша рвется было пойти с Фомой, и местная охрана явно готова прикрутить его к ближайшей батарее, горячей, чтобы проняло, но из дома выходит Вадим, непохожий на ту версию себя, которую Фома с Пашей видели в кабаке, у него совершенно ледяной взгляд и кривая ухмылка, с которой он и приказывает не трогать Пашу — а ему самому предлагает либо тихо посидеть, или же ему помогут это сделать. Фома на этих словах дергается: Паша не готов отпустить его одного, Фома не хочет оставлять его здесь, но пути назад нет, им не позволят уйти, пока так называемая беседа не состоится. Паша заставляет себя вдохнуть и выдохнуть, и одними губами сказать Фоме «все будет хорошо», прежде чем Вадим уводит его за собой. Одежда Фомы снова напичкана жучками, но дом накрыт глушилкой, и у Паши не работает ни телефон, ни наладонник, и он может только гипнотизировать входную дверь, надеясь, что Фома выйдет живым и здоровым. Охранники тех, кто сейчас в доме, хмуро зыркают на Пашу, ожидая от него чего угодно, но сохранять спокойствие не только в его интересах — навредить Фоме неосторожным действием куда страшнее. Время тянется неповоротливой вязкой субстанцией, дождь переходит в снег и снова превращается в дождь: Паша вяло радуется, что веранда крытая и отапливаемая, но внутренне он на взводе, пусть и понимает, что даже если он услышит доносящийся из дома крик или выстрел, то сделать ничего не сможет: безоружный против местных бойцов, которых только рядом с ним восемь человек, а в доме явно еще больше. И у Паши едва не кружится голова, когда спустя три с половиной часа Фома выходит из дома снова в сопровождении Вадима. Паше приходится заставить себя встать на чудом не задрожавшие, занемевшие в одном положении ноги, и подойти к Фоме. Тот чрезвычайно серьезен, немного бледен, со сжатыми в тонкую нитку губами, но цел и невредим — и придерживает Пашу за локоть, стоит ему оказаться рядом, словно Паша может вдруг решить броситься на Вадима или вломиться в дом. Паша, конечно, всегда полон замечательных идей, но не настолько самоубийственных, и он немного качает головой, замечая, как Фома чуть выдыхает, а Вадим внимательно смотрит на них двоих: не по отдельности на каждого, но оглядывает их вдвоем, словно единое целое, прежде чем протягивает Фоме руку и говорит: «мы с вами больше не увидимся, поэтому — прощайте». Паша ему охотно верит, такие люди не разбрасываются словами, но по взгляду Вадима понимает — надо задержаться, причем одному, и Паша просит Фому пойти в машину — тот молча кивает и выходит с веранды на улицу. Несколько мгновений Паша вместе с Вадимом смотрят ему вслед, и Паша вопросительно приподнимает брови, когда Вадим поворачивается к нему. Паша ожидает какой-нибудь угрозы, но Вадим произносит негромко и вкрадчиво: «берегите его». Будь это кто-то другой, Паша бы приревновал: да, Фома умеет нравиться: харизматичный, обворожительный, однако для Вадима он точно не старался, это что-то личное. Как минимум, Вадим не может не понимать, что авторитет Фомин в качестве смотрящего — лучший вариант, достойнейший, и поэтому весьма ценный ресурс. Так что Паша кивает в ответ и уходит, не оглядываясь. С территории заповедника они выезжают молча, Паша беспокойно посматривает на Фому: тот сидит, неподвижный, взгляд его зафиксирован в одной точке, но спустя едва ли полтора километра, когда они выезжают на трассу, Фома вдруг просит: «останови», хрипнув посередине слова, и вываливается из машины, стоит Паше затормозить. Фому скручивает сухим спазмом, он сплевывает одну густую слюну, густыми нитями потянувшуюся от его губ на подбородок, откашливается и вдруг почти остервенело сдирает с себя галстук, словно тот его душит. Фома ничего не говорит, Паша, выскочивший следом, не спрашивает, они мокнут под холодным дождем, пока Фома не выдыхает, растирая мокрое лицо и сбившиеся в сосульки волосы. Только тогда Паша бережно берет его за руку. Вокруг них ни души, ни машины, и он спокойно обнимает Фому, прижимает его, промокшего, к себе — хотя Паша и сам вымок, и Фома чувствует его пропитанную дождевой водой рубашку, бормочет «прости», и они возвращаются в машину. Фома сам садится на водительское место, говорит: «мне нужно чем-то занять руки», но взгляд у него снова мутнеет, и Паша негромко зовет его, дожидается, пока Фома не посмотрит ему в глаза, и медленно выговаривает: «аккуратно, хорошо?». Этого оказывается достаточно, чтобы Фома словно сморгнул невидимую пелену и сконцентрировался на дороге. Его медленно, но отпускает, и Фома дотягивается до Паши правой рукой, сжимает его пальцы и все еще молчит. Наверное, в такой тишине, обдуваемые горячим воздухом из печки и согреваемые подогревом кресел, они и вернулись бы домой, но дорога затягивается: на шоссе большая авария, а объехать не выйдет, и они сначала ждут, пока разбитые машины не растащат, и за это время обычный дождь превращается в ледяной, продолжать ехать становится опасно для жизни — опаснее вынужденной остановки на базе отдыха при горнолыжном курорте, отсюда до их дома чуть больше часа езды по пустым дорогам, но риск намотаться на столб или врезаться в отбойник во время заноса более чем реален, и Паша с Фомой, не совещаясь, принимают решение остаться на ночь здесь. Свободным оказывается небольшой дом с хорошим видом — о чем сообщает администратор на ресепшене, словно Паша выглядит так, будто его интересуют подобные вещи. С его паспорта снимают копию, и Паша не сообщает, что он не один, Фоме не нужно лишний раз нигде светиться, и перед въездом на территорию базы он перебрался на задние сиденья машины, которую Паша сразу загоняет в гараж при доме, скрывая второго пассажира от камер во дворе. Фома не выходит из машины сразу, и Паша пересаживается к нему, позволяет положить голову себе на колени и хочет было погладить его по лбу, но тут же замирает, стоит ему коснуться кончиками пальцев ненормально теплой кожи Фомы, почти горячей на контрасте с его ледяными руками.       — Знобит тебя? — спрашивает Паша, не зная, надо ли начинать переживать, потому что лихорадка у Фомы — это всегда заоблачные цифры; он нечасто болеет, но температурит высоко. Фома бормочет: «нет, просто устал», но Паша беспокоится: они оба промокли и немного замерзли, пока стояли под дождем, иногда и такой малости достаточно, особенно после пережитого стресса, и он все-таки заставляет Фому выбраться из машины и пойти в дом. Спален в нем две, и Паша привычно выбирает ту, которую в случае внезапной атаки будет проще всего оборонять. В большой ванной, кроме душевой кабины, занимающей едва ли не половину комнаты, обнаруживается белый пластиковый ящик с красным крестом на крышке, и среди многочисленных пластырей — курорт же горнолыжный, ноги сбить новыми ботинками проще простого, — находится даже электронный градусник, который Паша собственноручно запихивает Фоме подмышку, однако через несколько минут процесса измерения термометр противно пищит, показывая на крошечном дисплее 34,4, после чего цифры сменяются буквой E, и градусник выключается. Фома при этом чувствует себя неплохо, разве что они оба голодны, но не настолько, чтобы Фома был готов отпустить Пашу даже до ближайшего автомата с шоколадками. Время относительно не позднее, десятый час, однако они оба так устали, что не могут больше находиться на ногах — но в ванную все равно идут, жмутся друг к другу под потоком горячей воды, и у Фомы подрагивают пальцы, поэтому Паша бережно моет его сам, потом помогает высушить волосы феном, Фома ненавидит ложиться спать даже с немного влажной головой и тянет теперь Пашины пальцы к своим губам, целует ласково, шепотом благодарит, и Паша поглаживает его по плечам. Свои таблетки Фома съедает так, запивает водой из-под крана: он совершенно неприхотлив, если обстоятельства вынуждают, и в спальне стоят несколько бутылок, вроде бы нераспечатанных, но Фома никогда не пьет из таких, его личная заморочка, хотя его ни разу не пробовали отравить. Паша таким не страдает, скручивает с минералки крышечку и жадно пьет, прежде чем забраться в кровать, и едва не стонет от облегчения, когда напряженные мышцы спины расслабляются — Паша и не осознавал, как у него все было зажато, и отмахивается теперь от Фомы, когда тот предлагает растереть спину. Паше просто надо поспать, как и Фоме, и он подгребает Фому к себе двумя руками, прежде чем уткнуться ему в плечо и мгновенно отрубиться. Просыпается Паша, как ни странно, от тишины: дождь закончился, на часах половина четвертого, и Фома тоже не спит, но Паша четко знает — дело не в дурном сне. В мыслях — да, скорее всего.       — Спи, еще ночь, — голос у Фомы на пару тонов ниже, хрипит немножко; он сам зарывается носом в волосы у Паши на макушке, целует мягко. В комнате жарко даже с приоткрытым окном, Паша во сне раскрылся, а Фома просто лежит поверх одеяла, и видеть его в одном белье, без прикрытия пижамы, непривычно, и, раз уж они оба не хотят пока спать дальше, Паша подлезает к нему еще ближе, целует в ключицу, в шею, тянется к губам, и Фома сам подается навстречу, целует неторопливо. От его кожи исходит только ровное тепло, никакого больного жара, разве что шрам на предплечье, который ему оставили на острове, ощущается на пару градусов выше кожи вокруг, но Паша думает, что это его собственное восприятие, и ведет языком по грубому рубцу. Эта рана совершенно точно нуждалась в швах, но Фома не обратился с ней к врачу, и она определенно имеет отношение к той драке, которую Паша нечаянно увидел во сне, но его прикосновения совершенно точно не пробуждают неприятные воспоминания у Фомы, он не пытается забыться в этой близости, ласкает Пашу губами и пальцами и просит его ласково: «тише, дорогой мой, тише», словно Паша сейчас в состоянии контролировать собственный голос, но это действительно необходимо: на этой базе дома тесно прилеплены друг к другу, планировка называется «загляни к соседу в окна», и звукоизоляция здесь гораздо хуже, чем в их собственной спальне, и вечно громкоголосому Паше сейчас нелегко, особенно когда Фома проталкивает колено между его бедер и обхватывает ладонями Пашины ягодицы, чтобы прижать его к себе всем телом. Паша прерывисто шепчет «подожди» и перегибается через Фому — который не пренебрегает возможностью лизнуть его живот, — чтобы дотянуться до сложенной на столе стопки полотенец из второго, неиспользованного ими комплекта, и не оставлять компрометирующие следы на постельном белье, преимущественно из-за самого Паши, но он едва не роняет самое большое полотенце на голову Фоме, когда тот, устав ждать, обхватывает Пашу под ребрами двумя руками и устраивает у себя на груди, чтобы ему в подбородок ткнулся полувозбужденный Пашин член, который Фома немедленно забирает в рот. Из-за положения, в котором Фома лежит, глубоко взять у него не получается, но Паше и так достаточно: он закусывает полотенце, чтобы только не стонать в голос, когда Фома обсасывает его головку, требовательно поглаживая под ней кончиком языка, и из небольшого отверстия течет предэякулят, которого много, как и всегда, и Фома совсем чуть двигает головой, но это не совсем удобно, и в основном он все же ласкает Пашу языком, лижет его член, прослеживает небольшие венки длинными мазками, толкается кончиком языка в отверстие уретры — и обеими руками продолжает тискать Пашины ягодицы, еще и пальцами старается забраться между них. Паша мычит с полным ртом махровой ткани, пропитывающейся его слюной, ерзает немножко, но не усердствует, чтобы нечаянным сильным толчком не заставить Фому подавиться, хотя тот явно предусматривает такой вариант развития событий и одной рукой теперь придерживает Пашин член у основания. Сверху для Паши это выглядит так, словно его облизывают, как рожок с мороженым — и капает с него соответствующе. С Фомы, кстати, тоже: Паша, не глядя, тянется назад и нащупывает его твердый член — Фома хрипло и тихо стонет, с Пашиным же членом во рту, и Паша прикусывает полотенце сильнее, иначе все постояльцы соседних домов узнают, как Паше хорошо. Еще лучше становится, когда Фома не может больше ласкать его языком, пока сам Паша наглаживает его член, с наслаждением ощущая, какой влажной становится головка, и мечтая почувствовать ее в себе, но для такого он не готов, поэтому приходится обходиться малым — относительно, конечно, вполне себе большим, просто Паша хотел бы насадиться всем собой на это большое и мокрое, и Фома обещает ему сорванным шепотом: «дома», и Паша согласно мычит, не выпуская полотенце из зубов. Другое полотенце, поменьше, Фома стелет на постель после того, как ссаживает Пашу с себя, и уходит в ванную, чтобы меньше, чем через минуту вернуться с небольшим пузырьком замечательнейшей универсальной мази, которая в основном идет от натертостей, опрелостей и прочего такого, и ею можно спокойно вымазаться с ног до головы: вполне достойная замена лубриканту. Паша все равно посильнее прикусывает полотенце, постепенно превращающееся в жеваную тряпку, со сдавленным «м-м-м», когда Фома укладывает его набок, подпихивает под него руку и обхватывает Пашину грудь, к которой и задирает его правую ногу, чтобы провести смазанной ладонью Паше по бедрам, по промежности, по члену от головки до самого основания, и Паша постанывает, уже немного тише, потому что от полотенца сохнет рот, и Фома бормочет «умничка», целует его в шею, разгоняя дрожь, прикусывает легонько крупный позвонок, лижет его сразу и прихватывает зубами Пашино плечо, прежде чем устраивает свой член между Пашиных ягодиц и своей рукой помогает Паше опустить ногу, чтобы он мог плотно свести бедра. Паша еще и лодыжки скрещивает, заодно и покрепче вцепляется в полотенце, когда Фома покачивает тазом, чтобы его крепкий ствол проехался от копчика ниже, проскользил по вязкой мази к сжимающемуся входу в Пашино тело, задел мокрую мошонку и коснулся Пашиного же члена. Паша стонет теперь в подушку, сжимает руку Фомы на своей груди, яростно вгрызаясь в полотенце, когда с каждым новым Лешиным движением всё Пашино возбуждение скатывается вниз по позвоночнику и стремится дальше, и нежная головка у него буквально горит, но Фома не трогает ее. Он наглаживает Пашин живот, лижет его шею, иногда замирает, не в силах целовать, когда для Фомы напряжение становится невыносимым, но он толкается вперед и назад, ровно и ритмично, сжимает Пашины колени своими, глушит стоны в Пашином плече, словно это Фома здесь самый громкий. Паша все-таки заходится едва ли не вскриком, когда кончает, но одновременно с крыши дома съезжает пласт снега и наледи, с грохотом, перекрывающим остальные звуки, и Пашин голос тонет в этом шуме. Фома кончает вслед за ним, и между Пашиных бедер становится еще более липко и влажно, стекает и капает: Фома осторожно забирает из-под Пашиной головы измочаленное полотенце, которое устраивает ему промеж ног, пока они оба не в состоянии встать. Паша с некоторым удивлением обнаруживает, как странно ощущается собственное не уставшее от шумных стонов горло, но себя-то он знает — это одноразовая акция в сложившихся обстоятельствах, так-то его не заткнуть, и Паша не собирается ничего с этим делать, ему все нравится — и Фоме тоже нравятся его стоны. Сейчас они, однако, лежат в тишине и тепле, и у Паши чуть занемела кожа на шее и плече сзади от того, как Фома целовал его — теперь он только легонько тыкается носом, целует уже в лопатку, и Паша рад бы пойти на второй заход, но хочется не так, а Фома пообещал, что всё будет, но дома, до которого еще больше ста километров по шоссе, и дразнить друг друга впустую даже немного жестоко, поэтому Паша проявляет поразительную для себя сознательность, когда тянет их обоих обратно в ванную. С горячей водой полный порядок, но моются они теперь по отдельности, иначе существует вероятность продолжить на полу в душевой кабине, откуда Паша выбирается, чтобы увидеть, как уже вымывшийся Фома застирывает в раковине перепачканные полотенца, чтобы не оставлять лишних биологических жидкостей — в том числе в качестве следов своего пребывания, — и все его движения плавные и мягкие, он выглядит настолько расслабленным впервые с начала этой истории с Анной. Паша не может удержаться, прижимается к его боку и целует Фому в щеку, в скулу, откровенно ластясь и ласкаясь, и Фома целует его в ответ, гладит мокрыми, пахнущими мылом руками, и пальцы у него больше не дрожат. Паше очень хочется узнать, о чем с ним разговаривали в том доме, но он предполагает, что Фома, как минимум, под подпиской о неразглашении, да и тревожить его лишний раз, снова заставляя вспомнить все события прошедшего дня, Паша не собирается: Фома расскажет сам, если будет готов — или же, если в этом будет необходимость. Они вдвоем пока не стремятся вернуться в постель, в которой, как оказывается, провозились довольно долго, уже почти пять утра, и перебираются в гостиную. Фома держится подальше от окон, его в этом доме видеть не должны, а Паша все-таки устраивается в мягком кресле возле окна, из которого в самом деле виден склон, подсвеченный фонарями; совершенно безлюдный сейчас, после прошедшего ледяного дождя выглядящий сплошной застывшей коркой. Паше вдруг все равно хочется туда, на гору, и Фома улавливает его мысли, подсаживается чуть ближе, все еще скрываясь за шторой, и легонько трогает Пашин локоть.       — В прошлый раз хорошо съездили, да? — Фома немного улыбается своим воспоминаниям. — Надо бы повторить. Паша кивает: да, было очень хорошо, они умудрились выбраться на десять дней в Шерегеш, и телефоны отключать не пришлось: Пашино начальство к тому моменту прекрасно понимало, что дергать его в отпуске не стоит, даже если нужно раскрытие за сутки — особенно, если оно нужно, потому что майор Семёнов имеет право на отдых согласно федеральному закону, Трудовому кодексу и множеству внутренних приказов, иначе господин Фомин организует ему этот отпуск через министра. Поэтому они вдвоем отдохнули почти как нормальные люди: Паша все равно умудрился найти себе работу даже на горнолыжном курорте, поймав воришку, который шуровал по шкафчикам в раздевалках. Благодарные сотрудники склона с подачи местной полиции расщедрились на безлимитный ски-пасс: Паша поблагодарил, конечно, изобразив радость, но не стал, разумеется, рассказывать, что у него и так бесплатный проход буквально везде — владелец курорта был партнером Фомы по одному из бизнесов. Сам Фома почти не катался, раз пять съехал по зеленой трассе, хотя, без сомнений, полез бы и на красную, но берег колено. Зато Паша не только впервые постоял на горных лыжах, но и освоил пару простых склонов — снова благодаря Фоме, который и в этом оказался хорошим учителем. Десять дней пролетели быстро, но сама возможность сменить обстановку — и полюбоваться на Фому в горнолыжном комбинезоне, так славно сидящем на нем, — весьма обрадовала Пашу, как и тот факт, что он мог бессовестно уронить своего товарища инструктора в сугроб и рухнуть сверху, даже без лыж, прикрываясь банальным «поскользнулся». Все-таки некоторая обезличенность катальщиков благодаря закрытой одежде, маскам и баффам позволяла чуть больше свободы. Повторить это было бы здорово, но Паша старается не загадывать так далеко вперед — Фома тоже. Планировать что-то с их стилем жизни трудно, да и смешить планами высшие силы не хочется. Получится — съездят, выдохнут немножко; не получится — ну что ж, были бы живы, здоровы и на свободе, остальное приложится.       — Пойдем еще поспим, — предлагает Паша, вставая с кресла, и берет Фому за руку. — А потом домой поедем. fin.