Искры

      Фома его хвалит. Вот так, просто, без всяких обстоятельственных наречий времени: редко, часто, периодически. Хвалит и всё. До начала их совместной жизни Паша и подумать не мог, насколько сильно в этом нуждается, хотя они с Фомой оба недохваленные с самого детства: даже в начальной школе в прописях вместо оценок большинству детей из их класса писали «молодец» и «умница» — но и Паша, и Фома имели почерки поистине куриные, и у них значилось суровое «старайся». Паша каждый раз злился, над всеми этими палочками и крючочками он корпел по несколько часов в день, но доброго слова ни разу не услышал. Зато теперь одно лишь мягкое Лешино «молодец» то и дело заставляет Пашу краснеть. Фома не ждет от него великих свершений, чтобы снизойти до похвалы, и особый повод ему тоже не нужен, однако чаще всего что-то нежное, ласковое и подбадривающее Паша слышит от него в постели, которая становится все менее неизведанной территорией, но Паша, осознав у себя эту потребность в похвале, жаждет ее, нуждается в ней, словно заблудший в иссушающей пустыне путник, особенно когда не совсем в себе уверен. Фома это знает и не устает хвалить. Когда это был первый раз в верхней позиции для Паши, и он от нервов не мог даже направить себя рукой и вдобавок боялся, что причинит боль Фоме, который переживал никак не меньше — но за Пашу, однако не показал свою тревогу ни лицом, ни жестом: сел перед Пашей, как был, обнаженный, подготовленный и очень возбужденный; мягко попросил Пашу поднять глаза, погладил его по судорожно сжатым губам и стиснутым челюстям и полным уверенности голосом произнес: «я знаю, что ты мне не навредишь», и на этих его словах Паша смог немного выдохнуть, а Фома обнял его, напомнил осторожно, что они всегда могут остановиться, но сейчас не происходит ничего ужасного, и что у Паши все получится, и Фома ему поможет — и действительно помог, обхватил своей рукой Пашину, сжавшую член, чтобы медленно протолкнуть его в себя, преодолевая легкое сопротивление отвыкших от подобного мышц, и попросил Пашу замереть, позволяя привыкнуть им обоим, а потом сам немного перелег, меняя угол проникновения, и короткими фразами подсказывал Паше, как лучше двигаться: где замедлиться, а где наоборот чуть ускориться, и хвалил-хвалил-хвалил, срываясь на тихие стоны на особенно удачных толчках, после одного из которых и кончил. Паша же думал, что не сможет, перенервничав, и собирался было отстраниться, но Фома надежно зажал его между своих ног, не позволяя вытащить член, и выговорил «давай, мой хороший, кончай», и Паше этого хватило, чтобы совсем слабо двинуться и выплеснуться с громким стоном. Фома не перестает его хвалить всякий раз, когда Паша со стоном устраивается на нем, приняв член до конца, и не начинает двигаться сразу, тянется к губам Фомы, целует их, чуть оттягивая зубами, лезет в рот языком — и стонет, когда Фома толкается в него, от чего Паша падает ему на грудь и может почти не шевелиться, срываясь на тонкие постанывания, почти скулеж, потому что Фома не трогает его член, зажатый между их телами, и так славно двигается, задевая на каждом толчке простату, и Паша перемазывает живот Фомы естественной смазкой, и за это Фома его тоже хвалит, смущая до невозможности. Паша заливается румянцем, даже когда они проводят в постели не один час, и у него уже нет никаких сил: он не помнит, какой это по счету оргазм — да что там, свое имя или день недели не назовет, весь мокрый от пота, смазки и спермы, но отчаянно желающий продолжить, и Фома соглашается, только если видит, что Паша действительно еще что-то может без чрезмерного напряжения для себя, не на грани с потерей сознания, и устраивает его на подушках, чтобы Паша полностью расслабился и Фома мог его взять медленно и бережно, добывая глубокие стоны откуда-то из Пашиной груди каждым своим толчком, и целовать его ласково, нашептывая, как сильно его любит, какой Паша молодец, так старается и может много, и как его прекрасное сильное тело замечательно выглядит теперь, покрытое засосами и укусами, и как много Паша продолжает течь, даже совершенно вымотанный, и у Паши теплеют щеки, наливаются краской уши, хотя, казалось бы, вся кровь стекла вниз к очень твердому члену, который Фома забирает в свою большую ладонь и едва массирует ноющую головку, ускоряет свои толчки, пока они оба не кончают. Особенно сильно Фома его хвалит, когда Паша хочется по-другому и он набирается смелости попросить: сейчас это довольно легко для него, но раньше он долго мялся, прежде чем приникнуть к самому уху Фомы и озвучить свое желание. Фома всегда кивает в ответ, чуть улыбаясь, и говорит: «видишь, чем чаще ты просишь, тем легче становится», и Паша это знает, но все равно немного краснеет, когда Фома потом устраивает его на своих коленях и бормочет ласково, как хорошо сейчас будет Паше, и как сам Фома им гордится за то, что Паша не молчит, а просит. И это, казалось бы, такая мелочь, но огромный шаг для Паши, не привыкшего тогда еще, что он может просто сказать — и ему доставят неземное совершенно удовольствие; и Фома будет вытягивать из него оргазм буквально через сосок, облизывая его и посасывая, легонько прихватывая зубами маленький темный комочек, — и самого Пашу будет называть маленьким, и не просто хорошим, а самым лучшим, и Фома наслаждается самой возможностью хвалить Пашу, а заодно и наблюдать, как он реагирует на такие нужные, но очень смущающие слова. Когда Фома заставляет его терпеть, снова и снова подводя к краю, чтобы оборвать оргазм, Паша стонет, что не может больше, но и прекратить не хочет, и Фома обнимает его со спины, позволяя немного подышать, целует и гладит, и говорит, не прекращая, какой Паша молодец, как долго уже держится, и они могут, конечно, закончить, — но Паша сдавленно выговаривает «нет», наблюдая, как с головки его перевозбужденного члена стекает предэякулят, за что получает новую порцию похвалы, от которой стонет, и Фома частенько произносит нечто вроде «дорогой мой, старательный такой», и его голос переполнен искрящейся нежностью, и Паша к своему стыду срывается на скулеж от этой короткой фразы, от которой его член дергается, выталкивая сперму. Когда Фома в отъезде по рабочим делам, они общаются по видеосвязи, частенько устраивая друг другу маленькое шоу, и у Паши иногда подолгу не выходит кончить — потому что без Фомы рядом неправильно, — и Фома нашептывает ему едва ли не в самый мозг благодаря дорогим наушникам-каплям, какой он молодец, как хорошо себя ласкает, и должен вот сейчас прикрыть глаза и погладить свой член самыми кончиками пальцев, не прилагая никаких усилий, и Паша выплескивается едва ли не с воем. Когда это новая игрушка, на которую Паша долго не мог решиться, а теперь сидит на ней, вертикально стоящей на постели, перед таким же обнаженным Фомой, придерживающим игрушку и мягко подсказывающим Паше, как ему двигаться, где остановиться — иногда на самой середине игрушки, и это мучительное удовольствие, ни туда — ни сюда, и, когда Паше снова позволяют до конца опуститься на игрушку и ее конец проезжается ему по простате, он отчаянно сжимается и кончает, не в силах даже приподняться потом, и Фома осторожно помогает ему слезть с игрушки и забирает Пашу к себе в объятия, нахваливает негромко, заставляя его краснеть еще сильнее и прятать лицо у Фомы на груди. Когда Паша просыпается вспотевшим, в мокром белье после очередного насыщенного сна, но хочет еще, стонет жалобно, и Фома легко прижимает его к постели, крадет стоны и воздух с каждым своим поцелуем, прежде чем спросить, что же Паше снилось. Паша мнется, особенно если привиделось ему что-то совершенное невообразимое и очень стыдное, но Фома умеет добывать из него информацию, для чего вполне может сжать Пашины руки, не позволяя ему коснуться самого себя, и будет долго-долго вылизывать ему грудь или же спустится ниже к члену, все еще в потеках семени и смазки после первого оргазма. Фома умеет ласкать Пашу так, чтобы держать его на самой грани, не позволяя сорваться, пока Паша, заходящийся от стонов, не заговорит, и Фома будет то и дело отрываться от своего занятия, чтобы мягко попросить «рассказывай дальше, дорогой мой», если Паша вдруг замолкнет посреди фразы, а то и замотает головой, не в силах продолжать. И Фома перебирается к нему повыше, позволяя прижаться к себе, спрятать пылающее от смущения лицо между шеей и плечом — Паше кажется, что его горящие румянцем щеки буквально воспламеняются, пока Фома его в очередной раз убеждает, что нет ничего страшного в том, чтобы поделиться своими фантазиями — и как замечательно Паша их описывает, и как самому Фоме нравится его слушать. На этом моменте Паша понимает, что ему легче говорить самому, чем дрожать от этой похвалы пополам со стыдом, будучи уже полностью возбужденным и утыкающимся куда-нибудь в бедро или живот Фоме своим текущим членом. Паша особенно любит, когда Фома его хвалит, стоит им для разнообразия поменяться, и Пашу мелко трясет от предвкушения, пока он сам, своими руками готовит Фому, растягивает его неторопливо, и Фома выгибается на его пальцах, кусает губы, слабо постанывает, то и дело дергает бедрами, подставляясь поудобнее, и шепчет на выдохах, как ему хорошо с Пашей, как славно Паша его ласкает, от чего Паша утыкается лбом ему в колено, которое целует мягко, и часто моргает, отгоняя подступающую к глазам влагу от прилива нежности. И у Фомы ресницы частенько мокрые, когда Паша устраивается над ним, входит осторожно и двигается ровно так, как Фома любит, и целует его, губы лижет, перебивая поток чувственных слов, на которые Лешу иногда бесконтрольно совершенно прорывает. Паша не умеет так, с разговорами ему все еще трудно, но иногда и он, сорвавшись будто, прижимается лбом ко лбу Фомы, бормоча «я тебя люблю, я так тебя люблю», от чего Фома сначала замирает под ним, словно каждый раз заново привыкает слышать это, и губы у него дрожат, пока он беспорядочно гладит Пашу по лицу, по вискам, обхватывает его затылок. В такие моменты Паша задыхается от его взгляда — в глазах Фомы всегда отражается его сердце, которым он любит Пашу больше жизни, и, кажется, никаких слов ему не хватит, чтобы выразить всю глубину своих чувств, но он говорит: «я очень тебя люблю, мой хороший», и Пашу словно захлестывает ощущением переполняющего тепла и совершенно трепетного желания спрятать такого Фому у себя под сердцем, чтобы никто больше не смел его видеть, прикасаться к нему, чтобы они вдвоем были только друг для друга. Фома потом целует его ласково, вздрагивает мелко — и Паша вспоминает, что они лежат, словно сплавившись, единым организмом, соединенным в одной точке, и Фома очень возбужден, но сдерживается, потому что Паша нуждался в этой близости и всех прозвучавших «люблю», как и самому Фоме нужно было это услышать. Паша приподнимается на руках, шепчет «прости, прости», потому что он снова забылся, но Фома прикасается нежно к его щекам, говорит «ничего, мой дорогой, не извиняйся» — а потом стонет тихо, когда Паша немного ускоряется в своих толчках и ласкает Фому рукой осторожно, но настойчиво, пока Леша не выгибается под ним, заливая Пашину ладонь спермой, и Паша подкручивает пальцы под головкой, вытягивая из Фомы все до капли: и семя, и хриплые постанывания, и неосознанно нашептывает «умница» с его же интонациями. Фома только жмурится счастливо в ответ и целует Пашу в уголок припухших губ. fin.