Искры

      Даже спустя годы Фома продолжает думать, что стал смотрящим сначала по своему району, потом еще и по Центральному, и совсем недавно — по всему Петербургу совершенно случайно, словно по злой и жестокой шутке судьбы. Он никогда не рвался к власти — как и сказал когда-то Паше, но его словно что-то насильно тянуло к верхним эшелонам. Три дня в подвале, предшествующие назначению Фомы на первый высокий пост, до сих пор приходят к нему в кошмарах: тусклая лампочка над головой, пробирающий до самого нутра холод, сильная жажда, стертые до мяса руки и ноги, скрученные грубой веревкой, бесконечные побои и вопросы, на которые у Фомы не было ответа. Сурена он и пальцем не трогал, никакого заказа Архитектору не делал, однако доказать всё это тем, кто избивал его до потери сознания, казалось невозможным. Фома в какой-то момент был уверен, что живым из подвала не выйдет, его просто вывезут в лес или сбросят в котлован на одной из многочисленных строек, но среди братвы прошла информация, словно заказ поступил от смотрящего по Петродворцовому району, и Фому отпустили. Это никогда не было настоящей проверкой, его забили бы до смерти, а смотрящим поставили бы одного из оставшихся бригадиров Сурена. Фому спасла случайность, но все пережитое оставило шрамы: и не только те, что на лице и теле, практически незаметные теперь, если не знать, куда смотреть. Случившееся в некотором смысле лишило Фому голоса: его били просто так; били, когда он молчал, потому что единственным правильным ответом было бы признание в том, что он заказал Сурена Архитектору, однако особенно сильно ему доставалось, если он не кричал даже, но хотя бы стонал от боли сквозь грязную тряпку, которой ему затыкали окровавленный рот. Только из-за нее Фома не откусил себе язык в попытках не заходиться криком, от чего мог и умереть в случае большой кровопотери, но он выжил, избитый и едва живой. Отлеживался тогда у товарища, которого сначала напугал своим появлением, а потом тем, что лежал, как труп, весь в фиолетово-синих гематомах, безмолвно-тихий, только пить просил и стискивал зубы, чтобы не издать ни звука, когда не мог без боли даже пальцем пошевелить. К нему пришли потом, когда он снова смог ходить, изуродованный и страшный, следы побоев сходили медленно, и те же самые люди, едва не разорвавшие его на части в том подвале, сказали Фоме, что его будут ставить на район. У Фомы не оставалось выбора, отказ был бы равносилен смерти. Постепенно он избавился от тех, кто его пытал, каждый раз обставляя все как случайность: несчастный случай, аварию, срикошетившую пулю и неудачное падение на нож. Однако легче ему не стало, трех дней практически непрерывных издевательств оказалось достаточно, чтобы мозг выстроил четкую логическую цепочку: крик или стон равняются удару и боли. Даже будучи смотрящим, то и дело ему приходилось допрашивать очередного проштрафившегося самостоятельно, выбивая информацию, и звук чужого голоса раздражал Фому до зубовного скрежета, поэтому он бил и бил больно: если ему тогда не было дозволено кричать, то почему человеку перед ним должно быть можно, однако Фому так и не отпустило. Образ жизни криминального авторитета не предполагал отсутствие травм, и каждую свою следующую рану Фома превозмогал молча, позволяя себя хрипло выдохнуть сквозь зубы, рвано выругаться или, когда боль была невыносимой, сжать челюсти на чем-нибудь с глухим «а-а». После страшных ранений, полученных в перестрелке на даче, реабилитация была тошнотворно-мучительной, Фома поначалу терял сознание, когда пытался повернуться в постели, но ни разу не застонал, не пожаловался, и покинул страну, когда едва-едва мог ползать по стенке на своих ногах. Он предполагал, что останется в Лондоне, но, несмотря на все усилия британских докторов, был откровенно нездоров и в какой-то момент полностью уверен, что свой ближайший день рождения вряд ли встретит, но не был готов сдаться ради единственного своего родного человека, которого мечтал когда-нибудь снова увидеть вживую. Поэтому Фома улетел в Штаты, с трудом перенеся перелет и уже имея место на кладбище близ Лос-Анджелеса, чтобы не было сложностей с репатриацией. Но ему снова повезло: врачи госпиталя для военнослужащих в Мэриленде видели и не такие травмы и буквально вытащили Фому с того света — снова, попутно объяснив, что без регулярной физической нагрузки он посыпется. Фома и раньше не пренебрегал тренировками, разве что времени не всегда хватало на что-то сложнее быстрой зарядки утром, но теперь зал стал неотъемлемой частью его жизни. Фома молчал и там, даже когда все его мышцы горели от боли и воздуха переставало хватать, когда он пропускал удары на ринге, когда вывихивал пальцы и повреждал связки, но вбитое кулаками в голову «шуметь нельзя» оставалось одной из важнейших констант. Параллельно Фома освоил некоторые дыхательные практики и пару упражнений из йоги, помогавшие лучше себя контролировать — и игнорировать боль, чтобы у него и потребности не возникало застонать или закричать. Всё это, тщательно подавляемое, прорывается в дурных снах: у Фомы достаточно поводов видеть кошмары, после которых он обычно просыпается молча, но некоторые из них жестокие и болезненные настолько, что он выдергивается с криком, который часто переходит в глухое короткое рыдание — вовсе не от того, что привидевшийся сон так ужасен, но из-за непроходящего страха получить удар за свой крик. Когда Фома в последний раз был в изоляторе — относительно недавно, — спал он по чуть-чуть: не только ради своей безопасности, но сокамерники редко жаловали нарушителей ночного спокойствия, и от надзирателей легко можно было выхватить за шум: Фоме все равно от них доставалось, Арсеньев старался еще сильнее испортить ему жизнь, но людям в форме не было интересно избивать его — реакции никакой, Фома вздрагивал от ударов, но не позволял себе даже охнуть. А потом, морозным февральским днём, возле здания суда оказался Паша, спасший Фому от самого себя не только своей близостью и любовью — в основном ими, конечно же, но и тем, что заставил Фому обратиться за медицинской помощью, чтобы его голова, а именно сама психика, не старалась самоуничтожиться вместе с хозяином. Посттравматическое расстройство у Фомы было годами, он достаточно читал, чтобы все это знать, однако упорно стремился справиться самостоятельно, но после клинической смерти сначала в машине «Скорой» после ранений, потом — на острове, после того, как он едва не утонул, а следом возвращения в Петербург, где в первую же неделю по счастливой случайности погиб двойник Фомы, а сам Фома дважды оказался за решеткой, справляться он, откровенно говоря, перестал. С правильно подобранными препаратами ему стало получше, пусть далеко не сразу и не до конца, но самое главное, что у него теперь был Паша. Фома до сих пор не знает, что заставило тогда Пашу приехать к суду, забрать его к себе домой, потом — признаться и остаться с ним, но лезть в это Фома не собирается, ему выпал шанс на миллион, что друг его детства, в которого он был влюблен с юных лет, ответит ему взаимностью. Разрушить такое нельзя — как и нельзя исправить никакими таблетками то, что Фома очень тихий, и это связано со стонами, вызванными не только болью, но и удовольствием. Его редких партнеров на одну ночь никогда не смущало подобное, но с тех пор, как Фома близок только с Пашей, он чувствует некоторое вызванное этим напряжение, пусть не особо понимает, почему Паша так беспокоится: в конце концов многие люди бывают негромкими во время секса, но Паша, скорее всего, подсознательно понимает, что у Фомы это приобретенный навык не шуметь, за которым скрывается нечто страшное, и Паша явно надумывает себе что-то, пусть Фома регулярно напоминает ему, что он никак с этим не связан, но не делится подробностями. Даже просто проговорить то, что случилось почти пятнадцать лет назад, Фома не готов и вряд ли когда-нибудь будет. Иногда он удивляется, каким тактичным в этом вопросе оказывается Паша: он периодически пробует спросить довольно-таки прямолинейно, но не напирает и не настаивает, чтобы не прижимать Фому к стене как в переносном, так и в буквальном смысле. Точнее, иногда Паша прижимает его к чему-нибудь, чтобы вклинить колено между ног Фомы и жадно поцеловать его — при этом сам Паша частенько стонет уже на этом моменте, когда Фома вылизывает ему рот, а уж стоит им оказаться в горизонтальном положении (потому что они редко трахаются стоя), то Паша расходится всем диапазоном звуков. Фоме нравятся его стоны, у Паши очень приятный голос, особенно когда он теряется в удовольствии и полностью отпускает себя, невольно заставляя Фому радоваться: хорошо, что все это случилось с ним, а не с Пашей, и это он вынужден глушить стоны, бояться издать звук громче тихого поскуливания и едва слышного стона. Не то чтобы это бесполезный навык для криминального авторитета: его могут бить, резать, жечь — инцидент, к несчастью, был, — но Фома не закричит и не застонет. Это никогда не было связано с сексом напрямую, и Фома знает, что Паша не причинит ему боль во время их близости. Паша может его ударить — и то в основном уже не распускает руки почем зря, — но только применительно к работе, если Фома ставит под угрозу свою безопасность, к постели это не относится. Однако у них было несколько не самых приятных эпизодов на грани с жесткостью — не жестокостью, — и долей принуждения, но ни один из них не травмировал Фому психически, а Пашу даже чему-то научил: теперь он предпочитает молча помочь Фоме раздеться и лечь, когда тот возвращается домой едва живым от усталости после очередного дела, попадись он на котором — загремел бы в колонию, и глазом не успев моргнуть, поэтому Фома понимает, почему Пашин страх его потерять может выражаться рукоприкладством, ему самому иногда хочется хорошенечко постучать по нему, когда Паша на своей службе лезет один в самое пекло, рискуя не вернуться, но главный принцип Фомы гласит «Паша не должен пострадать», поэтому он старается уберечь его, где только может, а пар предпочитает сбрасывать на ринге. В постели с Пашей Фома всегда нежен и бережен — и Паша так же осторожно обращается с ним, чтобы только не причинить даже самый небольшой дискомфорт, и с наслаждением впитывает каждый вдох, самый слабый стон, но Фома не может не контролировать свою громкость, не позволяя ни единому шумному звуку вырваться из своего рта, но, если удовольствие становится слишком интенсивным, Фоме приходится прикусить губу или щеку, иногда сжать что-то в зубах: собственные пальцы, ребро ладони, подушку, что угодно; подушку, конечно, лучше, тогда он не повредит случайно свою кожу, и привкус крови во рту не напомнит о холодном подвале и грубо засунутой ему в рот грязной ткани, пропитанной алым. Фома знает, что Паша был бы рад его услышать, но ничего не может с собой сделать — а он пытался, действительно пытался, но его голосовые связки словно парализует от одной мысли, что проходящие через них колебания должны превратиться в громкий звук — именно крик или стон. Не просто повысить голос, чтобы кого-то позвать, предупредить об опасности или что-то в этом духе; Фома пробовал и выбраться куда-то далеко, орал посреди леса или бескрайнего поля до хрипоты, но возвращался домой, и у них с Пашей оказывалось немного времени, чтобы провести его вдвоем, или пропускал хороший хук, а то и получал травму в зале, и становился практически безголосым, едва поскуливающим и шумно дышащим, чуть слышно стонущим. Если они с Пашей в постели, тот частенько приникает к груди Фомы или утыкается лицом в шею, поближе к горлу, чтобы не услышать даже, но, скорее, почувствовать, как совсем слабый звук зарождается в его теле, и Паша старается сцеловать его с губ Фомы, запомнить и забрать себе. Особенно часто Паша старается целовать Фому, когда он дрожит, растянутый на Пашиных пальцах или его члене, и ему неминуемо становится так хорошо и много, что в попытках не застонать в голос Фома затыкает сам себя, оставляя ранки на своей коже, и Паша придерживает его руки, размыкает губы Фомы языком, пока он не зайдется от удовольствия, кончая. Но иногда у Паши не выходит все предусмотреть, и он потом беспокойно прикасается к костяшкам и ладоням Фомы со следами зубов, к его искусанному рту, выдыхает негромкое «Лёх…», и каждый такой раз Фома чувствует: Паша хочет спросить и не позволить уйти от ответа, надавить, гнуть своё, и он может попытаться — но только доведет Фому до срыва. Он никогда не расскажет Паше, в чем дело, опасаясь, что тот будет себя винить: что не искал тогда, не смог помочь, спасти — даже предотвратить, занятый тогда этим, как считалось, Архитектором, убившим Сурена, и совершенно не представлял, что Фому в это время избивали едва ли не до потери пульса. Всё произошедшее никак не связано с Пашей, это боль одного лишь Фомы: старая рана, так никогда и не зажившая до конца, незримо кровоточащая и ноющая. Фома не намерен поделиться этой болью с Пашей, заставить его увидеть кровь — и знать, что стало причиной. Пока Фома может сжимать зубы, заглушая свой голос, Паша ни о чем не узнает. fin.