Искры

      Этот разговор Паша начинает сам, старательно подбирая слова, чтобы Фома ни в коем случае не решил, что Паше его мало, вовсе нет. Ему просто хочется попробовать, как оно — когда удовольствие может быть больше и насыщеннее во всех смыслах. Фома внимательно слушает его, не перебивая, и только когда Паша замолкает, все-таки чуть покраснев, забирает его ладони в свои и говорит: «мы можем попробовать». Никакого третьего участника в человеческом обличии они, разумеется, не рассматривают, поэтому игрушку выбирают вместе: не вибратор, но именно искусственный член без дополнительных функций, и Паша все равно беспокойно поглядывает на Фому, пока тот сосредоточенно читает характеристики всех игрушек, которые добавил в сравнение. Пашин взгляд он, однако, сразу же чувствует и поднимает глаза. Планшет с открытым на нем сайтом одного известного интернет-магазина товаров для взрослых — и затейливых, — немедленно оказывается забыт, Фома прижимает Пашу к себе, устраивая его у себя на руках так, чтобы они могли видеть лица друг друга, и спрашивает негромко:       — Тебя беспокоит то, что мы собираемся сделать, или ты переживаешь, что я буду ревновать? Он делает паузы между частями своего вопроса, и Паша кивает в самом конце, прежде чем зажмуривается и прячет лицо у Фомы на груди, в складках его темно-серой домашней кофты с длинным рукавом. Вот что такое хорошее Паша в этой жизни сделал, за какие подвиги ему достался именно Фома, осознающий Пашино состояние гораздо лучше его самого. Вернее, сейчас как будто стало полегче, но в самом начале их совместной жизни Паша с трудом понимал, что вообще чувствует: годами он старательно подавлял эмоции, чтобы окружающие его шакалы не могли найти брешь в тяжелом панцире и вцепиться в живое тело, а потом вдруг понял, что все его ощущения словно выкручены на максимум в каждую сторону: слишком яркая радость, чересчур сильная, неконтролируемая злость, мгновенно вспыхивающий гнев — никаких полумер. А уж оттенки ощущений, нечто более тонкое, он и вовсе не различал, и это стало хуже после того, как он думал, что Фома умер у него на руках. Паша себя чувствовал так, словно внутри него глухая бетонная комната, в которой бесконечно отскакивает от стен небольшой мячик: удар — эмоция, отскок — нет ничего, пока мячик не долетит до противоположной стены и снова ударится о нее, чтобы снова отскочить, погружая Пашу в тревожную пустоту до следующего удара — в буквальном смысле, какого-то момента в жизни или события, на которые он должен отреагировать, все еще не понимая, что именно чувствует. Фома же, несмотря на всё то тяжелое и травмирующее, что пережил, внешне держал лицо и тоже нарастил себе панцирь — а как иначе, — но оставался очень чутким внутри и быстро принял тот факт, что отвечает теперь не только за свои эмоции, но и за расшифровку Пашиных для него же самого. Паша из-за этого не мог не вспомнить педиатра, много лет назад рекомендовавшего им с Юлей побольше общаться с сыном, в том числе проговаривать те самые эмоции — Пашу с Юлей тогда беспокоило, что Саша молчит, как партизан, когда все его сверстники уже болтали, доводя родителей бесконечными вопросами, и начинает истерить, если его не понимают. Паше это показалось глупым и бессмысленным, но к совету врача они все же прислушались, и Саша в итоге заговорил сразу же короткими предложениями. Фома же вряд ли хоть раз с кем-то консультировался по такому вопросу, но интуитивно делал и продолжает делать то же самое, чтобы постепенно Паша начал разбираться в себе и в том, что чувствует. Сейчас он, однако, точно знает, в чем дело, но все равно внутренне невероятно благодарен Фоме за то, что тот спрашивает прямо. И да, Паша переживает по поводу ревности, пусть и понимает, что Фома выше этого и не приравнивает желание попробовать двойное проникновение к непременной измене, а Паша по большей части сам себя накрутил, но быстро раскручиваться обратно ему все еще бывает нелегко. Фома успокаивает его спокойным своим и уверенным голосом, убеждая, что в желании попробовать нечто новое, поэкспериментировать, нет ничего предосудительного, и ревновать Пашу он точно не собирается — только не из-за этого. Игрушку Фома все-таки заказывает сам, чтобы Пашина способность промахнуться мимо нужных кнопок не привела к доставке каких-нибудь кандалов вместо фаллоимитатора, который приезжает в тщательно запечатанной коробке накануне старательно подгаданных выходных, чтобы у Паши потом было два дня, в которые он бы мог спокойно прийти в себя после предстоящей весьма бурной ночи. Нова игрушка выглядит невероятно реалистично: и формой, и проработанными деталями вроде текстуры кожи и тех же вен, и на ощупь приятно-нежная, и совсем не большая, но для Паши все равно она достаточно внушительная, хотя до покупки он рассматривал её со всех сторон на фотографиях с сайта, однако реальность в итоге превзошла ожидания. Фома внимательно наблюдает за Пашей, пока тот вертит в руках игрушку, и чуть хмурится: вся эта затея его совершенно точно напрягает, но Паша не готов сдаться, не успев начать, и после душа расчетливо укладывается на Фому, голый и мокрый, прижимающий его к постели с жадными поцелуями и просяще постанывающий. Фома никогда не идет безвольно у него на поводу, но и не отказывает без повода, поэтому укладывает Пашу с подушкой под спиной, чтобы облегчить потом проникновение, и говорит:       — Мы начнем, никуда не торопясь, и ты посмотришь, как тебе будет, хорошо? — он напоминает Паше об этом в седьмой раз — да, Паша считает. И пока еще не может понять, почему Фома так беспокоится, учитывая, что он, как и всегда, контролирует абсолютно всё, чтобы Паша не запрыгнул с разбега на Эйфелеву башню, вернее, на два члена сразу. Сама по себе идея засунуть в себя что-то еще одновременно с членом Фомы не появилась у Паши просто так, он загорелся ею после одного весьма откровенного ролика и немедленно захотел попробовать. В этом ролике была еще и интересная смазка: плотный порошок, превратившийся в густой лубрикант после добавления в него воды, и Пашу это заинтриговало ничуть не меньше. Настолько, что он нашел такую смазку сам и сбросил ссылку Фоме — который глянул состав и сразу сказал «нам с тобой не нужна такая», и прислал Паше пару полезных статей на эту тему в качестве сказки на ночь, после чего не преминул и здесь напомнить, что сам Паша чувствителен не только к прикосновениям, но и к компонентам смазки, за чем Фома внимательно следит. А Паша во всех этих вопросах был человеком пещерным, у него первый опыт почти двадцать лет назад случился едва ли не с вазелином, а лучше бы с презервативами, но об этом уже поздно думать. Главное, что теперь, благодаря Фоме, Паша вполне себе просвещен о разновидностях лубрикантов и может даже рассказать, почему смазка должна быть зарегистрирована как медицинское изделие, а не в качестве косметики, и много чего еще, но иногда Пашино «хочу» бежит впереди него, отринув логику, и Фоме приходится его тормозить, пока сам себе не навредил. Поэтому сейчас он удерживает Пашу за бедро правой рукой, чтобы не ерзал и не мешал, но Паше невтерпеж: в нем уже четыре пальца, так славно растягивающих его, легонько поглаживающих простату, но в основном Фома ее не трогает, иначе им придется ждать, пока Паша отдохнет после первого оргазма, а ему уже неймется, да так сильно, что твердый член тыкается под пупок, истекая предэякулятом, и живот у Паши то и дело подрагивает, когда Фома особенно хорошо поворачивает в нем пальцы, длинные и крепкие. Паша сейчас довольно сильно раскрыт, его тело привычно расслабляется под прикосновениями Фомы, пропуская его в себя до самых костяшек, все больше ощущая себя расшитой перчаткой на руке у кукольника, и ведь он вполне себе управляется таким способом: стонет, дергается невпопад, стараясь насадиться, поэтому Фома его и держит — и держится сам, он очень возбужден, весь в испарине, иногда пережимает свой член у основания, чтобы не кончить раньше времени, просто наблюдая за таким Пашей. Когда он осторожно пробует протолкнуть еще один палец другой руки, Паша тонко ахает и замирает, сжимается весь. Ему не больно, Фома очень бережен во время подготовки, но ощущение того, насколько он уже растянут, начинает напрягать, хотя Паша сейчас раскрыт лишь ненамного больше обычного. Но нужно будет еще: Фома сам по себе немаленький, а Паша хочет ощутить в себе и его член, и искусственный, и он ведь был так в себе уверен, очень хотел, а сейчас… Паша понимает — не сможет, и Фома, словно подслушав его мысли, останавливается и негромко просит: «расслабься, мой хороший» — Паша и не осознавал, как сильно напрягся, но его мгновенно отпускает, стоит Фоме плавно вытащить пальцы; мышцы входа все равно настолько подготовленные и мягкие, что не смыкаются до конца, и Паша постанывает, потеряв такую приятную, но внезапно ставшую чрезмерной заполненность.       — Тебе комфортно сейчас? — спрашивает Фома, и голос у него звучит чуть строже обычного, чтобы Паша и не подумал соврать. В обычной жизни, особенно если это связано с работой одного из них, они могут недоговаривать, скрывая информацию, особенно часто так делает Фома, зачастую ради Пашиного блага, чтобы он не был посвящен во все его дела без исключения, и его жизнь и здоровье гораздо более ценны для Фомы, чем обида из-за недосказанности. Но в постели Фома с самой первой ночи, когда они оказались там вдвоем с вполне определенными целями, не устает терпеливо объяснять Паше, почему терпеть, когда это не в удовольствие, не просто нельзя, но и небезопасно. Поначалу было нелегко, Паша пытался заставить самого себя, но после этого их близость обрывалась, едва успев начаться, и Паша заходился на руках у Фомы, который не позволял ему заткнуть самому себе рот, подавить все эти тяжелые эмоции, и шептал ласково «ничего, мой хороший, ничего» и «тебе будет полегче». Паша иногда подолгу не мог успокоиться, из-за чего потом сильнее загонялся, считая, что он недостаточно мужественен из-за того, что не может не рыдать от всей этой боли, с которой ломалась его внутренняя, годами воздвигаемая стена, запрещавшая ему чувствовать, отгораживающая то, что он считал «нормальным миром», от его любви к Фоме. И Фома был спокоен, терпелив, но главное — находился рядом, с затаенным страхом в глазах, что Паша не выдержит и бросит его. У Паши был выбор, но отступать он не собирался, как бы ни страдал, переживая каждую свою мучительную внутреннюю трансформацию, и небо не рухнуло, не разверзлась земля, чтобы покарать их обоих за то, что большинство людей вокруг считало грехом — и сам Паша ведь большую часть жизни считал под давление общества, но теперь понять не мог, как можно причислять к пороку тихое Лёшино «я тебя очень люблю. Всегда любил и буду любить», которое он раз от разу повторяет, словно молитву, так часто, будто наверстывает невысказанное за все прошедшие года. И Паша смог принять это в себе: да, он любит мужчину; вернее, не так — он любит именно Фому и готов жизнь за него отдать, пусть нечасто может сказать это вслух, но старательно выражает в прикосновениях, в постели и вне ее. В ней Паша сначала впадал из крайности в крайность: не знал, чего и как хочет, не мог попросить, но втягивался в процессе, а потом с трудом останавливался. Механизмы торможения у него были далеки от идеальных и требовали постоянной калибровки, в основном из-за его повышенной чувствительности: Паше казалось, что он еще ого-го как может, даже после нескольких оргазмов, но Фома мягко говорил «ты дрожишь весь, и глаза у тебя закрываются, ты устал», и Паша пытался начать спорить, на что Фома никогда не заводился в ответ, обнимал его и предлагал полежать несколько минут — и продолжить потом, если у них обоих останется это желание. И Паша, прижавшись к его груди, постепенно выдыхал, понимая, что да, он вымотался настолько, что даже до душа не дойдет, и часто так и засыпал, находя себя потом тщательно вытертым и при необходимости обработанным во всех нужных местах под боком у Фомы — у которого совершенно точно должна была быть настольной книга по психологии, причем детской, Паша в такие моменты недалеко уходил от трехлеток, набегавшихся и набесившихся, но отрицающих усталость. Он прижимался потом к Фоме с тихим «спасибо»: потому что Паша никогда в своей жизни подумать не мог, что так бывает, что о нем — взрослом мужике с эмоциональным диапазоном неодушевленного предмета, могут столь сильно заботиться и ничего не требовать в ответ. Фома-то сам для себя был разложен по полочкам и всегда знал, где что лежит, а у Паши внутри годами была посудная лавка, в которой топтались все, кому не лень, заставляя его прятаться и не находить в себе сил разобраться потом с образовавшимся бардаком и грудой осколков. Но появился Фома, не испугавшийся всей этой разрухи, добывший Пашу из его глухого ящика и вместе с ним понемногу начавший наводить порядок, чтобы Паша теперь мог находиться внутри собственных мыслей и ощущений, не боясь наткнуться случайно на что-то болезненно-острое: он знает, где это лежит, и трогать не намерен; а всего живые и яркие эмоции бережно устроены в аккуратно подписанных прозрачных емкостях, чтобы не тыкаться вслепую, не понимая, что он чувствует, а уж с наводящими вопросами у Паши в целом не возникает трудностей в понимании себя. Поэтому сейчас Паша четко знает, что у него внутри происходит, и на вопрос Фомы о комфорте тихонько совсем говорит «не очень» и сразу спрашивает сам:       — А тебе? Фома качает головой. Нет. У него появился бы настрой, если бы Паша не занервничал и они спокойно продолжили, но Фома, скорее всего, и предполагал, на каком моменте они остановятся, однако не пытался переубедить Пашу с самого начала, не форсировал события и дал ему возможность самому прийти к правильному выводу, который не стал для Паши концом света в рамках одной постели и неслучившегося секса с двойным проникновением. В голове у Паши крутится «ну и ладно».       — В другой раз? — спрашивает он у Фомы, и услышать подтверждение Паше физически необходимо.       — Если ты захочешь, то да, конечно, — Фома, перелегший поближе, чуть улыбается ему краешком губ, целует ласково, и Паша тянет его за плечо поближе к себе, стонет громко, когда они притираются друг к другу животами. У них, конечно, не всегда всё идет по задуманному плану, зато они оба владеют потрясающей способностью не терять возбуждение во время таких перерывов «на поговорить».       — Давай так, — просит Паша, пошире разводя колени: его так славно подготовили, вот упускать такую возможность точно грех, а впереди еще два выходных… Паше очень бы хотелось выпускать Фому из постели максимум поесть и помыться, а все остальное время проводить, ощущая на себе — и в себе — его губы, пальцы, язык и, непременно, твердый член, который Паша сейчас сжимает в ладони, легонько шлепает пальцем по мокрой головке. Фома тихонько постанывает, пока пытается найти презервативы и смазку, которые предпочли потеряться в складках одеяла на разворошенной постели. Паша пытается было принять участие в поисках, но натыкается только на несчастный брошенный член — тот, который ненастоящий. Фома откладывает его на полотенце, под которым загадочным образом обнаруживаются и резинки и здоровенная банка с лубрикантом — минуту назад там не было ни первого, ни второго, Паша готов поклясться, и Фома смеется в ответ, пока разбирается с презервативом и щедро смазывает себя, пусть и без особой необходимости — этого добра и в Паше полно, даже капает меж мягких мышц, которые легко поддаются после такой долгой и правильной подготовки, когда Фома осторожно толкается внутрь. Паша стонет от удовольствия, растянутый и заполненный, но, по ощущениям, в нем еще место осталось — что немедленно подтверждается, когда Фома спрашивает «хочешь попробовать?» и Паша говорит «да», сорвавшись едва ли не на скулеж, стоит Фоме протолкнуть палец вместе с членом и двинуться немножко вперед и назад, и еще раз. И Паша не переживает совсем, потому что это только Фома, его тело и его пальцы, ничего постороннего. Пашины бедра вскоре оказываются покрыты цепочками небольших укусов и наливающихся засосов, выше Фома не дотягивается, чтобы продолжать ласкать Пашу еще и своей рукой: пальцев уже два, и у Паши все еще ни единой беспокойной мысли; он расслабленный, стонущий и влажный, и кончает так, стиснувшись вокруг члена и пальцев Фомы, который чуть ускоряется, догоняя свой оргазм с привычным тихим совсем стоном. Он очень осторожно отстраняется — Паша тонко скулит, стараясь сжаться и тихо радуясь, что они сейчас не в комнате с зеркалами, иначе Фома не преминул бы показать ему, какой он раскрытый: Паша это и так чувствует. Фома не ложится сразу рядом с ним, сидит между Пашиных бедер, с легким благоговением поглаживая его по нежной коже, и Паша же чувствует его взгляд, с которым Фома смотрит на все мягкое и нежное, приоткрытое и очень мокрое, выпускающее из себя капли смазки. Паша стонет от смущения, и Фома только после этого позволяет ему свести ноги, вытягивается вдоль Пашиного тела, прижимаясь губами к его щеке, и бормочет «такой ты красивый», имея в виду, разумеется, везде: и там, куда он только что смотрел. Паша отчетливо алеет ушами и зарывается лицом Фоме в шею. fin.