Искры

      Паше кажется, что он сам себя сглазил, а всего-то стоило один раз пошутить после их возвращения из Владивостока, что он теперь на полставки замначальника охраны Фомы. Подсидеть Толю Паша ни в коем случае не планирует, ему хватает своей службы, но обстоятельства складываются так, что Толина боязнь летать снова препятствует выполнению им своих должностных обязанностей. Ежов не рассказывает, естественно, о причинах своей аэрофобии — у него полно темных пятен в биографии, связанных в основном с его службой в горячих точках, а хранить свои тайны Толя умеет ничуть не хуже Фомы. Паша может, конечно, попробовать узнать через Васю, но не особенно хочет залезать так глубоко, толку-то. Не то чтобы причины действительно были важны, но вот их последствия создают трудности для окружающих, потому что Фоме снова нужно лететь по рабочим делам и весьма непростому маршруту: несколько сибирских городов, все в разных часовых поясах, а заключительной точкой вообще должен стать Калининград. Всё это грандиозное расписание уложено в несколько дней, расписанных буквально по минутам, поэтому возможность добраться на автомобиле или поезде отпадает сразу — а вместе с ней и Толя. Паша, узнав об этом, ругается, когда никто не слышит, потому что Фоме ни в коем случае нельзя ехать одному, таскать с собой толпу охраны во время таких внезапных командировок он терпеть не может, а у Паши сердце не на месте, даже когда Фома выезжает в Ленобласть, что уж говорить про другие регионы, поэтому Паша в очередной раз заявляется к начальству, не для того, чтобы получить разрешение — но проинформировать, что он отбудет вот по такому маршруту с этого числа по это в пользу своих многочисленных неотгулянных выходных. Паша вполне логично ожидает скандал, поэтому несколько удивляется, когда Маркин только вздыхает тяжело, потирает переносицу и просит вдруг привезти ему кёнигсбергский марципан, пока подписывает все Пашины бумажки. Коллеги же во главе с Михайловым смотрят косо, но молча кивают, когда Паша предупреждает, что его не будет несколько дней: все прекрасно понимают, из-за кого, и рот открывать себе дороже. В глубине души Паша даже рад, что ему не треплют нервы перед предстоящими перелетами и беспокойными трудовыми буднями в чужих городах, однако их с Фомой словно жалеют какие-то неведомые высшие силы, потому что самой большой проблемой становится только джетлаг, адаптироваться к которому ни у Паши, ни у Фомы никак не выходит: сегодня они в Петербурге, завтрашним ранним вечером — уже в Челябинске, потом Норильск, следом Иркутск, Хабаровск, и в завершение, конечно же, Калининград, совершенно другой край географии. Паша знает, что эта мудреная поездка тщательно спланирована Фомой, они не просто так мотаются из города в города, но легче от этого не становится. Паша устает сильнее обычного и знает, что Фома тоже вымотан: в конце концов это ему приходится сидеть на бесконечных встречах и переговорах, обсуждая дела и суммы с большим количеством нулей, не теряя при этом концентрацию внимания, несмотря на не самое лучшее самочувствие. Фома старается отдыхать, когда только может, чтобы дополнительно не провоцировать у себя мигрень, и внимательно следит, чтобы Паша не доводил себя до крайностей стараниями обеспечить безопасность. В том числе Фома не позволяет ему подолгу находиться на ногах даже там, где телохранители других бизнесменов стоят столбами: Паша не становится менее профессионалом, если сидит, но старается соответствовать статусу начальника службы безопасности, которого изображает, чтобы не привлекать лишнее внимание. Фома это знает, но Пашино здоровье беспокоит его куда сильнее мнения посторонних людей, а боль в спине и ногах от длительного нахождения на одном месте и в вертикальном положении в сочетании с непрерывно ноющей головой из-за частой смены часовых поясов еще никогда никому не помогла выполнять свои обязанности. Поэтому Паша в основном ждет Фому в разных приемных и предбанниках у кабинетов и переговорных, где есть возможность не стоять, даже если все остальные охранники находятся в холле, подпирая стены. Фоме на такое плевать, от своих коллег по бизнесу он прикрывается некоторой паранойей, из-за которой, якобы, и старается держать телохранителя как можно ближе, что мало кого может удивить, и Фома по сути не врет, но его паранойя в первую очередь направлена на Пашу, потом уже — на себя, и его достаточно уважают, чтобы не задавать лишних вопросов. Паша все равно внутренне переживает, что Фома подставляет сам себя, пусть его образ несколько эксцентричного бизнесмена позволяет некоторые вольности. Сам Фома только плечами пожимает: с ним считаются, его боятся, особенно те, кто знает, что Алексей Леонидович, с которым они обмениваются вежливыми шутками во время ужина, с очаровательной улыбкой на лице и манерами английского джентльмена прошлого столетия, является еще и главой криминального мира Петербурга, с руками по локоть в крови. А уж заткнуть рты тем, кто хотя бы подумает о том, чтобы начать распускать неприятные слухи, Фома может довольно быстро. В любом случае на людях они держат некоторую дистанцию, не позволяя себе ничего лишнего и хоть сколько-нибудь компрометирующего, а уж бронировать два номера с неочевидной смежной дверью в каждом отеле, куда бы они не приезжали, чтобы ни одному из них не приходилось лишний раз светиться в коридоре, становится традицией. Паша с Фомой все равно проводят больше времени в круговерти самолетов, дорогих арендованных машин, бизнес-центров и ресторанов, чем в номерах, куда в основном возвращаются, чтобы быстро привести себя в порядок перед очередной встречей и хотя бы немного поспать в обнимку после. У Паши в голове крутятся бесконечные планы помещений, списки присутствующих — особенно тех, кто может быть опасен, маршруты и даты, и всё, что составляет их с Фомой безумное расписание, поэтому меньше всего его волнует интерьер в номере, где они ночуют. Вернее, волнует, конечно, но с точки зрения вероятности обнаружить там жучок или скрытую камеру, а не эстетическая сторона вопроса, как, например, цвет штор. Однако то, как эти самые номера обставляют, раз за разом вызывает у Паши много вопросов, особенно интересует необходимость размещения кресла ровно напротив кровати, не иначе как для приходящего в гости куколда. И такое кресло есть абсолютно в каждом отеле, никакая заоблачная звездность не спасает, даже в Калининграде известный «Кайзерхоф» ничем не отличается от своих сибирских коллег, поэтому Паша презрительно фыркает, стоит ему увидеть разлапистого уродца сначала в своем номере, а потом — у Фомы, но у него кресло стоит в углу, при этом все еще обеспечивая идеальный обзор на огромную кровать.       — Не нравится тебе? — лукаво спрашивает Фома и как специально устраивается именно в кресле, при этом все равно умудряясь смотреть на Пашу сверху вниз, словно разница в росте все еще сохраняется в его пользу.       — Кому оно вообще может нравиться? И кто придумал ставить кресло напротив кровати? — ворчит Паша. Может себе позволить: перед заселением он проверил оба номера на наличие записывающих устройств любого вида, поэтому теперь бухтит, не скрываясь.       — Как ты сам думаешь? Как минимум, это удобно. Можно оставить на нем вещи, просматривать документы, читать, отдыхать в конце концов, — пожимает плечами Фома. Он уже успел избавиться от пиджака и перекинуть его через подлокотник, и Паша откровенно залипает, наслаждаясь тем, как потрясающе выглядит Фома в жилете поверх белой рубашки, у которой он расстегивает еще несколько верхних пуговиц. Фома слишком хорошо знает Пашу и делает нарочно: еще накануне, в Хабаровске, у них образовалось несколько свободных часов, которые были проведены в одной постели, но исключительно платонически, однако столь небольшого дополнительного отдыха хватило, чтобы сейчас у них обоих свербела в затылках одна конкретная мысль, но набрасываться друг на друга едва ли не с порога не хочется: Паше интересно, куда их приведет этот разговор.       — Ты думаешь, все такие сознательные и используют кресло строго по назначению? — Паша приподнимает брови с легким намеком на них же самих: одно из кресел в петербургском офисе Фомы частенько используется не для работы, но для других, куда более приятных вещей, а уж дома они с определенной периодичностью игнорируют кровать, предпочитая некоторые другие предметы мебели. Поэтому Паша не верит, что ни в одном отеле кресло не было использовано для того, о чем он говорит.       — Не думаю, конечно, — кивает Фома. — Тебя это почему беспокоит? Иногда достаточно просто… Видеть.       — Тоже мне развлечение, — отмахивается Паша. Ему всегда хочется смотреть — но при этом прикасаясь к Фоме, лаская его. Не сидеть, словно манекен, разве что манекену не мешал бы вставший член, да и они ведь сейчас обсуждают не просто возможность наблюдать за своим партнером, но видеть его получающим удовольствие от чужих рук. Такая себе согласованная и по большей части контролируемая измена, Пашу это совершенно не привлекает, а уж Фому…       — Ты бы не выдержал, — уверенно говорит Паша, наблюдая за лицом Фомы. Тот кривовато улыбается, качает головой — и кивает. Диалог получается странным, они не все говорят вслух, но прекрасно чувствуют, что на уме у другого, и разговор словно бы одновременно идет в двух плоскостях, однако ни Фоме, ни Паше не нужно что-то переспрашивать или уточнять друг у друга. Паше достаточно кивка Фомы, выяснять подробности ему не хочется, потому что все и так понятно. Застань его Фома с другим человеком, в любом качестве, не важно, обсудили бы они это или нет, но маловероятно, что гипотетический Пашин партнер вышел бы из номера живым. Убивать без лишнего шума Фома умеет ничуть не хуже Паши, а уж того, кто посмел бы к нему так прикоснуться, заставил бы сначала невероятно пожалеть о каждом даже самом небольшом жесте или касании, прежде чем уничтожил бы. Это никогда не обсуждалось, Паша просто знает. Однако Фома вдруг продолжает говорить:       — С кем-то третьим — нет. Но это не обязательно должен быть живой человек. У Паши мигом дает о себе знать профдеформация, мысли уносятся в сторону трупов, а потом он вспоминает. Это было на закрытой выставке в их родном городе, Фома ему показывал одного из таких роботов, производства, разумеется, Китая, который никогда не будет доступен для масс; поистине необыкновенное изобретение, имеющее потрясающее сходство с человеком во всем — в том числе способное имитировать половой акт. Видео, так сказать, с испытаний, Паша тоже видел и не покраснел тогда только потому, что вроде как несолидно, но еле-еле дотерпел до парковки и машины, порадовавшись, что они были в слепой зоне камер и без водителя в тот день. Потом, правда, пришлось внепланово чистить салон, но Паша ни о чем не жалеет. А нахлынувшие теперь воспоминания заставляют его одернуть брюки, в которых неумолимо становится тесно — и самую малость влажно, когда Фома отвлекается на пришедшее сообщение и показывает Паше его текст.       — Завтрашняя встреча переносится на вечер. А значит у нас с тобой полно времени, — голос у него приобретает легкую хрипотцу, глаза поблескивают нескрываемым желанием.       — Времени для отдыха, Лёш, — Паша пытается проявить сознательность и воззвать к разуму Фомы, но по одному его взгляду понимает — к черту отдых. Свой пиджак Паша снимает сам, но не бросает на пол — а мог бы, но аккуратно вешает на ближайший стул, прежде чем устроиться на коленях у Фомы, все еще сидящего в этом чертовом кресле. Неделя была невероятно насыщенной — и все еще не закончилась, — но от этого они не начинают меньше хотеть друг друга, и Паша с наслаждением забирается языком в рот Фоме, но возмущенно стонет, когда Леша ненадолго прерывается, чтобы сначала избавить их обоих от запонок и не собирать их потом по всей комнате, потому что Паша в порыве страсти не всегда бережен с одеждой — чему Фома по-своему рад, у Паши и в этом вопросе были крайности: вещи он предпочитал носить, пока они разве что не истлевали, распадаясь на атомы. Это сейчас на нем дорогой костюм, хорошая рубашка и даже трусы, которые стоят как треть Пашиной зарплаты — с ними он как раз долго отказывался мириться, но с вещами неожиданно оказалось проще. Помог случай: после нагрянувших морозов в прошлом марте наступило резкое потепление, Паша полез было в шкаф за легкой курткой и только тогда вспомнил, что в прошлом году здорово порвал ее во время задержания, подкладка торчала лоскутами. Пойти в такой куртке на службу Паша не мог, и Фома застал его в процессе поисков другой верхней одежды. В конце концов служить и защищать Паша отбыл в куртке Фомы, а в ближайшие выходные Фома же и вытащил его в торговый центр аж под Красногорском, закрытый специально для них. Такую географию Паша тоже сначала не понял, все вещи могли и привезти к ним домой, а потом до него дошло — устраивать сцену при посторонних он бы не стал, и Фома это знал, плюс отдаленность центра от их города и вымуштрованные продавцы обеспечивали определенную безопасность всего мероприятия. Поэтому Паша для разнообразия решил не выделываться — это можно было отложить до Петербурга, и он чувствовал себя обязанным: Фома, несмотря на тогдашнюю свою занятость и нелады с самочувствием из-за таблеток, выкроил время, чтобы Паша не ходил как оборванец. Его гардероб тогда здорово пополнился, но все вещи были в Пашином стиле, словно он поменял свою старую одежду на практически такую же, но брендовую, выглядящую нарочито просто, но даже такой профан, как Паша, чувствовал разницу буквально на ощупь. Та же куртка внешне казалась грубой, местами затертой, но ощущалась на теле так, словно Паша из нее уже несколько лет не вылезал — и снимать не захотел, поехал домой во всем новом, чем здорово поправил состояние Фомы, мигом забывшего о своем недомогании и едва сдерживавшегося всю дорогу, Паша давно его таким не видел. Когда они въехали в Ленобласть, его ладонь легла высоко на Пашино бедро у самого паха и отчетливо сжала — Паше стоило всего на свете, чтобы пожалеть Толю, сохранить лицо и не толкнуться бедрами в эту ладонь. По приезде домой до спальни, они, естественно, не дошли, терпения у обоих хватило до ванной в одной из ближайших гостевых комнат. На следующий день Паша приехал на службу в новой одежде и у входа в управу столкнулся с Андреем и Машей Завьяловой. Михайлов, разумеется, не заметил ничего, а Маша округлила глаза, едва бросив взгляд на Пашину куртку, и попросила показать ярлык. Паша как-то не додумался снять с себя куртку, вместо этого наклонился к Маше, позволяя заглянуть себе за воротник. Маша тогда отпустила его, задумчиво проговорив: «а он знает толк». С таким уважением она отзывалась об очень небольшом количестве людей. Паша на всякий случай поинтересовался, в чем дело, но Маша покачала головой и сказала: «ничего, хорошая куртка, носи с удовольствием». Михайлов, до этого молча наблюдавший за ними, тупо спросил: «кто знает, о чем, какой толк?», но Маша отбрила его со словами: «ты, Андрюша, точно не знаешь», и ушла, оставив в недоумении и Михайлова, и Пашу, который поднялся в свой кабинет — заслужив еще несколько заинтересованных взглядов от коллег, преимущественно женского пола, — и не поленился загуглить все буквы брендов, в которые были одет: чтобы узнать, что куртка на нем никогда не поступит в открытую продажу, их всего сто штук на весь мир. И со штанами такая же история, и с джемпером, в котором Паша все это читал. Что уж говорить про остальные новые вещи, развешенные теперь в его шкафу. Паша весь день провел в крайне смешанных чувствах и думал, что будет возмущаться, когда вернется домой, но потом приехал в двенадцатом часу одновременно с сероватым от усталости Фомой, который, однако, здорово обрадовался, увидев, что Паша не проигнорировал новые вещи — а заодно и придержал все свои вопли, пусть и невольно чувствовал себя содержанкой на шее у богатого — и красивого — мужика. Потому что ничего подобного Паша никогда бы не смог себе позволить: трусы максимум, да и то жаба задушила бы тратить столько денег на нижнее белье, но Фома тогда, несмотря на поздний час, понял Пашины мысли и ненавязчиво усадил его рядом с собой поговорить. В некоторых вопросах Фома был простым, как три копейки: тратить деньги на самого себя он терпеть не мог, но его образ жизни обязывал поддерживать определенный образ, что требовало вложений. А Пашу он одевал с удовольствием и не потому, что стеснялся его или хотел вылепить по образу и подобию своему: Фоме очень хотелось, чтобы у Паши были по-настоящему хорошие и удобные вещи, не в пример тому, в чем он предпочитал ходить, с детства привыкнув, что шмотки — дело десятое, а уж брендовые так и вовсе блажь. Они оба были так воспитаны, просто Фоме пришлось перестроиться гораздо раньше, а Паше только предстояло привыкнуть, но он всегда быстро адаптировался. Поэтому сейчас своими руками раздевает Фому, неторопливо разбираясь с его жилетом и рубашкой, и откровенно наслаждается ощущением мягкой, шелковистой ткани под пальцами. Фома легонько ведет плечами, помогая поскорее справиться со своей одеждой, и Паша, млея, проводит ладонями по его сильной груди, перекрытой шрамами, и втягивает в рот кожу над ключицей Фомы до бледно-розового следа, стонет — член у Паши упирается в ширинку так, что это почти больно, но Фома споро расстегивает ему ремень и разбирается с молнией и пуговицей, чтобы Паша сдавленно простонал теперь уже от облегчения ему в шею. Белье у Паши мокрое от смазки, он сильнее притирается к Фоме, рассчитывая, что они останутся в кресле, немного приспустят на себе брюки и ограничатся руками помощи, но у Фомы другие планы: он просит «держись крепко», прежде чем подхватывает Пашу под ягодицы и с тихим выдохом встает, удерживая его на весу. И не торопится шагнуть к кровати, они целуются, постанывая друг другу в рот, и Паша мелко вздрагивает от осознания, что единственная его опора — это сильное тело Фомы, который без особого труда вжимает его в себя, словно игрушечного, прежде чем укладывает на постель, осторожно придержав Пашу под спину. Сам Паша раскидывается на кровати, с удовольствием потягивается, ощущая, как расслабляются уставшие мышцы, и послушно приподнимает бедра, когда Фома стягивает с него брюки и носки, чтобы длинно провести ладонями по Пашиным голеням до самых бедер и забраться в трусы с отчетливым мокрым пятном над головкой, и Паша подается было ему под руки, но Фома вдруг мягко отстраняется и целует его в лоб, прежде чем слезть с постели. А Паша садится, как был, в распахнутой рубашке и белье, возбужденный и несколько непонимающий.       — Ты зачем?.. — начинает было Паша, но замолкает, когда Фома избавляет себя от остатков одежды и кивает в сторону ванной.       — Мы с тобой весь день провели на ногах, — а это у Фомы здравый смысл проснулся, и ведь не поспоришь. Душ они принимают каждый в своей ванной, иначе помывка превратится в жаркое мыльное безумие, вполне способное продолжиться там же на коврике, не без ущерба для спин и суставов. В номер к Фоме Паша возвращается, предусмотрительно завернувшись в полотенце, которое бросает на кровать, а сверху приземляется сам, это уже выученная последовательность действий, если они не дома — да и дома тоже, если не хочется потом возиться и перестилать постель. Фома выходит из своей ванной обнаженным, с вымытыми и высушенными волосами, его бледная кожа с грубыми отметинами по всему телу словно слегка сияет в мягком свете желтых ламп, которые Паша уже успел немного отрегулировать, и в спальне теперь приятный полумрак. Фома одними губами произносит «молодец», когда забирается на кровать и нависает над Пашей, упираясь локтями по обе стороны от его головы, целует, трогая его рот изнутри языком, и Паша едва не стонет в голос, но во время спохватывается, потому что понятия не имеет, как здесь обстоят дела со звукоизоляцией.       — Тебя она не заглушит, — качает головой Фома, поймав Пашин взгляд, но так даже интереснее, пусть и сложнее. Паша вжимается лицом в подушку, стоит Фоме сползти немного ниже, чтобы прикусить его сосок и, не размениваясь по мелочам, втянуть его в рот вместе с кожей ареолы. При этом Фома старательно удерживает себя немного на весу, чтобы не прижимать собой Пашин член к его животу, иначе они закончат очень быстро, а сил на второй раз нет ни у одного из них. Паша все равно дергает бедрами, стараясь потереться об Фому, слюнявит угол подушки в попытках не расходиться — и в такие моменты еще больше не понимает, как Фоме удается всегда сдерживать шумные стоны, но тот старательно отшучивается: «секрет фирмы», и предпочитает занять Пашин рот своими губами или языком вместо желания задавать вопросы, на которые не будет ответа. Фома теперь вылизывает его от грудины до пупка, ведет языком по дорожке волос ниже, собирает капли предэякулята: Пашу перетрясывает всего каждый раз, когда Фома так делает, не брезгуя абсолютно никакими телесными жидкостями, когда они в постели вдвоем. Когда его жаркий рот накрывает нежную головку, Паша едва не толкается ему до самого горла от переизбытка ощущений: он неделю смотрел на такого красивого Фому в костюмах, но не мог с ним сделать ничего, о чем мечтал — или что он хотел, чтобы Фома сделал с ним. Фому преследовало схожее желание, потому как возможность увидеть Пашу в брюках и пиджаке, в сочетании с аккуратной рубашкой, выпадает крайне редко, а уж выпутать его из костюма и взять, такого восхитительно-прекрасного — тем более. Настолько, что для этого потребовалось отмахать через всю Сибирь и часть Дальнего Востока, а потом аж до самого Калининграда, но ни один из них сейчас ни о чем не жалеет, разве что Фома, облизав напоследок Пашин член от основания до текущей щелки, перебирается повыше к Пашиной голове, предпочитая уменьшать громкость его стонов своими губами. И Паша не может выбрать момент лучше, чтобы теперь своими руками обхватить ягодицы Фомы и притиснуть его к себе, животом к животу, проезжаясь своим твердым членом по его стволу, от чего Фома ахает и прикусывает Паше губу — от этого укуса у Паши словно искорки рассыпаются от рта вниз, по всему телу, ноет в груди и в паху. Он уставший, несмотря на все свое возбуждение, поэтому пока еще терпит, иначе бы уже кончил как минимум раз, и Фома устал, и им бы отдохнуть, а не возиться в плену рук и губ друг друга, поэтому Паша тянется себе за плечо, нашаривая брошенную смазку из их маленького дорожного «джентльменского» набора. Бутылек полупустой, и Паша делает заметку в уме не забыть пополнить запас, особенно учитывая, что Фома сейчас выдавливает себе на ладонь небольшое озеро лубриканта, явно опустошив бутылек, и немного смазывает себя, прежде чем сжимает скользкой рукой Пашин член, и смазки столько, что она стекает до его поджавшейся мошонки и капает на полотенце. Паша стонет в плечо Фоме, но хочет не так, поэтому бормочет ему уже в губы «подожди» и привычно сжимает Фому своими коленями, чтобы они лежали совсем вплотную, и Фома дрожит, постанывает тихонько, когда Паша направляет его ладонь так, чтобы она сжимала оба члена, и своей рукой накрывает руку Фомы. Они ласкают друг друга тягуче, медленно, и Фома обхватывает второй ладонью Пашин затылок, смотрит в глаза, и взгляд у него немного плывет, но столько в нем бережной любви и тепла, что у Паши в горле собирается ком, заставляющий дышать хрипло, рвано, прежде чем Паша обнимает пальцами щеку Фомы, по скуле гладит, тыкается носом к носу, лбом — ко лбу, срываясь на горячечный шепот: «я тебя люблю, Лёш, я так тебя люблю». Фома, как и всегда, на миг застывает под его рукой, прежде чем сам гладит Пашу пальцами по лицу, не переставая ласкать там, внизу, заставляя их обоих содрогаться в предоргазме, и шепчет: «я тоже тебя очень люблю, мой хороший», и Паша глушит уже не стон, но тонкий, едва слышный всхлип на губах у Фомы, прежде чем кончает и стискивает ладонь немного сильнее, чтобы Фома мягко и негромко простонал, выплескиваясь следом, и их пальцы мокрые от смешавшегося со смазкой семени, которое Фома вытирает краем полотенца, стратегически маневрируя махровой тканью в своих руках так, чтобы вытереть их с Пашей, но не запачкать постельное белье. Это отработанный прием, и на их коже остается разве что едва ощутимая остаточная влага и липкость, но, по-хорошему, им обоим снова стоит сходить в душ. Однако Паша и глазом моргнуть не успевает, когда Фома устраивается у него на плече и почти сразу засыпает, мягкий и расслабленный их близостью, приятно румяный и выглядящий куда более живым, несмотря на залегшие под глазами тени. Паша осторожно выдергивает одеяло со своей половины кровати, чтобы накрыть их обоих, и, не сдержавшись, прижимается губами ко лбу Фомы, жмурится сильно и часто моргает, особенно когда Фома сильнее льнет к нему даже спящим, и Паша сжимает его ладони в своих, чтобы заснуть таким тесным клубком. Уже почти провалившись в сон, Паша вяло думает, что надо бы не забыть привезти Маркину марципан. Килограмма четыре. fin.