Искры

      У Паши почему-то не получается открыть глаза, а может быть, и не надо, незачем: они в своей постели, Паша это точно знает, он обнаженный, вспотевший и очень-очень нуждающийся в прикосновениях. Он стонет неожиданно тонко, просит, практически молит, такой разнеженный, что с трудом удерживает себя в вертикальном положении, едва не заваливаясь вперед, на Фому, который…       — Тише, мой хороший, — жарко шепчет Фома ему в самое ухо, целует в висок, в скулу, ведет губами, прослеживая линию челюсти до самого подбородка, лижет и его, прежде чем поцеловать Пашу в губы, размыкая их кончиком языка. Паша все больше убеждается, что Фома каким-то невероятным образом раздвоился. Или нет, но как тогда Паша может с наслаждением оглаживать его сильное тело перед собой и одновременно ощущать дыхание на загривке, пальцы на ребрах. Пальцев определенно больше, чем десять, но Паше не страшно нисколько, это же Фома, который гладит его и ласкает ровно так, как Паша любит, предугадывая все его желания, целует его прикрытые трепещущие веки, которые Паша совсем не спешит распахнуть. Он снова стонет, теперь громче, и подается назад, к руке, которая проводит ему ребром ладони между ягодиц прямо по смазке — Паша не помнит, откуда она там взялась, но слышит, когда тот Фома, на бедрах у которого Паша устроился, нажимает на дозатор их большой бутыли, добавляя себе на пальцы лубрикант, и Паша поджимает живот, когда по нему скользят вниз к твердому мокрому члену. Фома обхватывает его легонько, проводит подушечками по крупной извилистой вене, заставляя Пашу толкнуться вперед с мягким жалобным звуком, который становится громче, когда Фома позади проталкивает в него два пальца, которые легко скользят по смазке внутрь, и Фома так славно сгибает их, потирая небольшую железу, щедро делящуюся естественной смазкой, капли которой стекают с головки Пашиного члена вниз и ощущаются горячее раскаленной лавы. Паше кажется, что он словно насажен на крючок, но не острый и ранящий, а завлекающий, все дальше утягивающий его в вязко колышущееся вокруг удовольствие. Паша весь дрожит, когда Фома разводит пальцы внутри него, неторопливо и бережно растягивая мышцы, и он же напористее трогает Пашины соски, потирает их, туго сжавшихся в комочки, лижет языком, прикусывает, чуть оттягивая — Паша течет еще сильнее: Фома везде, его так много, и он умудряется уделять внимание каждому сантиметру Пашиного большого тела, не забывая при этом целовать его самого, гладить ласково по шее с крупными каплями пота, по плечам, нашептывать нежное и то и дело возвращать свою смазанную ладонь вниз, чтобы парой небольших движений заставить Пашу едва ли не скулить, когда его стимулируют и внутри, и снаружи. Паша точно знает, что это многорукое и многоногое чудище и есть Фома: четыре верхние конечности, четыре нижние, два жарких рта, умелые пальцы, губы — которыми Фома прихватывает Пашино ухо, лижет, теребит легонько мочку и прикусывает кожу шеи немного ниже, до отчетливого следа, и Паше слишком хорошо сейчас, чтобы думать, как он будет скрывать это безобразие от коллег: не чтобы это действительно проблема, зима на дворе, ворот свитера все скроет, пусть Паше иногда и не хочется прятать следы от губ и зубов, знаки его принадлежности только одному человеку. Одному ли? Фома выцеловывает ему надплечья и шею сзади, отвлекая, пока вводит в него еще один палец, густо смазанный, от чего Паша дергает бедрами, стараясь насадиться до самых костяшек, принять в себя побольше, и Фома с тихим смешком говорит: «не торопись», толкается языком между Пашиных губ, заставляя его переключить внимание, пока Фома за его спиной чуть перебирает пальцами внутри. Паша стонет в поцелуй, стискивается на пальцах раз, другой, хватается за плечи Фомы, чтобы немного приподняться на коленях и опуститься вниз, массируя самого себя, от чего член у Паши выталкивает длинную струйку естественной смазки. Паша очень близок и может кончить и так, но ему хочется больше, и он выстанывает «пожалуйста», заливаясь краской, когда Фома бормочет ему в самое ухо «как ты хорошо просишь, маленький», и Паша не успевает даже рефлекторно сжаться, ощутив пустоту внутри, потому что Фома споро заменяет пальцы членом, толкается мягко, и Паша привычно расслабляется, стонет от удовольствия, когда крепкий ствол входит в него до самого основания со шлепком кожи о кожу, но Фома не торопится начать двигаться, шепчет «давай немножко по-другому ляжем», и тот Фома, который целовал Пашу и ласкал его рукой, ловко выбирается из-под него и помогает Паше устроиться на четвереньках, с большой подушкой под грудью, которую Паша старательно обнимает и потирается о нее горячей щекой, в нее же стонет, когда Фома подныривает ему под живот, укладываясь на спину, и вбирает в рот Пашин подрагивающий член. Фома же позади Паши немного давит ему на поясницу, заставляя чуть прогнуться, удобнее подставляясь и для члена внутри себя, и для ласкающего рта. Подушка мокнет от Пашиной слюны, когда он прикусывает ткань — ему много, так много: Фома двигается в нем в ровном ритме, не выходит до конца, оставляя крупную головку внутри, но обратно толкается полностью, прижимаясь пахом к Пашиным ягодицам. При этом Фома обсасывает его член, облизывает нежную тугую мошонку, вбирает в рот поочередно каждое яичко, раскатав их по шву, и Паша, жаркий и мокрый, прерывисто стонет, рискуя сорвать голос, и ему очень нужно, чтобы его поцеловали, но при этом не хочется терять ни одну ласку. На его счастье, Фома это понимает и, толкнувшись в него до упора, нависает над Пашей и обхватывает его рукой поперек груди, выговаривает тихонько: «иди-ка сюда, мой хороший», помогая ему отпустить подушку и выпрямиться, прижимает Пашу спиной к своей груди и поворачивает его голову вбок, целует глубоко, и Фома же устраивается перед Пашей так, чтобы продолжить ласкать его член губами и языком: он, наверное, приподнимается на руках, чтобы обвести языком головку, ткнуться в истекающее смазкой отверстие на ее вершине, вытягивая предэякулят. Паша заходится едва ли не криком, когда одновременно с толчком внутрь Фома массирует большим пальцем чувствительную точку ему в промежности, и у Паши перед глазами белым-бело от удовольствия, но он почему-то не кончает: стонет громко, надрывно, дрожит в руках Фомы, подмахивает бедрами на каждом его толчке и одновременно пытается поглубже толкнуться ему в рот. В этот момент Паша даже немного рад, что почему-то не может открыть глаза: а вдруг вокруг них незанавешенные зеркала, которые покажут во всей красе, как Фома непостижимым образом берет его с двух сторон, и как Паша изнемогает от ласки. Ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание от переизбытка ощущений, когда Фома позади него отчетливо замедляется, пока он же впереди позволяет Паше толкнуться по его языку в рот до самого горла, и еще раз, и Паша стонет от удовольствия вперемешку с благодарностью: от того, что ему позволено так сделать, и что Фома так славно его ласкает, забирая член глубоко, до самой глотки, и так легко у него это выходит, он просто расслабляется, пока Паша под воздействием толчков сзади подает бедра, отчетливо ощущая, как головка члена упирается в нежную стеночку горла. Фома легонько целует Пашу в щеку, скулу, но Паша не может ответить, его внутренности словно горят огнем, лижущим от самой шеи до кончика мокрого члена, и каждое новое движение Фомы стимулирует простату и громкие, неконтролируемые совершенно Пашины стоны. Он все еще стоит на коленях только потому, что Фома поддерживает его, все толкаясь и толкаясь, и Пашин член не забирает больше глубоко, мелко лижет и не перестает посасывать головку, когда Паша наконец-то кончает, захрипев, и долго выплескивается в рот в Фоме, собирающему языком все до последней маленькой капли. Фома позади него тоже кончает, шумно выдохнув Паше в затылок, но все равно оказывается перед Пашиным лицом, которое гладит, смазывая капли пота, и Паша утыкается носом в его влажную ладонь, прежде чем совершенно без сил устраивается на Фоме, ложится ему на грудь и прижимается щекой к его плечу, поближе к шее, вдыхая родной запах. Ему спокойно, тепло — жарко даже, и не дергает никаким ощущением неправильности, однако у Паши выходит открыть глаза уже в полумрак собственной спальни. Он, оказывается, весь перекрутился под одеялом во сне и вдобавок прижался к Фоме — который спит, но ткань пижамных штанов на его бедре заметно влажная, пропитавшаяся от Пашиного белья, и Паше так стыдно, но одновременно очень хорошо, и он разгорячен сверх меры, поэтому откидывает одеяло с них обоих и думает, что надо осторожненько разбудить Фому, но тот просыпается почти сразу. Рядом с Пашей он обычно чуть менее чутко спит, не подхватываясь на каждый звук, но вот потеря всех источников тепла — Паши под боком и одеяла сверху — его, конечно же, разбудила.       — Ты чего? — глаза у него немного мутные, сонные, но у Паши такие алые щеки, свет включать не надо, чтобы понять, в чем дело. Фома переводит взгляд ниже и кивает самому себе.       — Хороший сон, да? — у него подрагивает уголок губ, когда Паша бормочет «ага», окончательно смутившись Но Фома почему-то решает не допрашивать его прямо сейчас и просто говорит: — Пойдем переоденемся, что ли. Ему действительно достаточно поменять пижаму, а вот Паша забирается под душ, старательно смывая с себя естественную смазку и сперму, вздрагивая от пока еще повышенной чувствительности и воспоминаний: Фома, но в двойном количестве, это ж надо было такое нафантазировать. Паша выкручивает воду на холодную, ощущая, как у него горят уши, а внизу живота и где-то в груди скапливается еще немного тепла: Фома вряд ли откажется приласкать его, помогая достичь второго оргазма, но Паше неожиданно больше хочется просто лечь, поэтому он сбивает пока еще слабое возбуждение, прежде чем выбраться из душа. Фома его ждет, устроившись на откидном стульчике, прикрученном к стене: учитывая, что они оба периодически травмируются, это необходимая в обиходе вещь, Паша раньше и подумать не мог, что возможность почистить зубы сидя, как и помыться, это буквально дар богов. Поэтому в душевой кабине — огромной, тоже есть специальное сиденье, обычно прячущееся в специально сделанной нише. Фома иногда шутит, что их ванная при всём своем современном оснащении сделана теперь с поправкой на возраст и род деятельности хозяев, хоть осознавать это и не всегда приятно, но здорово облегчает жизнь. Сейчас Фома, уже в чистых пижамных штанах, протягивает Паше сначала полотенце, потом — сухие трусы и футболку, и они соприкасаются пальцами на мгновение, но Фома вдруг перехватывает Пашино запястье, трогает его с внутренней стороны и резко встает, шагает ближе к Паше со словами:       — Подожди-ка, — Фома трогает его лоб тыльной стороной ладони, потом прижимается прохладными губами, и Паша прикрывает глаза. — У тебя температура поднялась, мой хороший. Присядь, сейчас градусник возьму. Зато Паше теперь понятно, почему в его сне все было таким жарким. Он вчера умудрился догнать очередного нехристя, уронившего их обоих в глубокую грязную лужу, температура воды в которой была далека от парного молока, а выдувающий мозги ветер и не думал утихнуть, пока Паша не дотащил уродца до своей машины. Паша вроде и согрелся от печки, и переоделся потом в сухое, и думал — пронесет, но не повезло. Поэтому он чуть неловко одевается и сидит теперь, наблюдая, как Фома добывает термометр из футлярчика. В ванной у них аптечка только с самым необходимым: обширным понятием в их случае, куда входят и таблетки Фомы, и разные обезболивающие, и много чего еще, а остальные лекарства хранятся в отдельной комнате в шкафу вместе с разными бандажами и повязками, когда у одного из них внезапно отваливается очередная часть тела. И гигантская сумка-укладка в подвале, рассчитанная на обработку разнообразных ран: две ее сестры-близняшки постоянно катаются в машинах и у Паши, и у Фомы на тот случай, если врач будет далеко. Паша несколько плывет в своих мыслях и нехорошем внутреннем тепле, но послушно прижимает локоть к боку, удерживая градусник подмышкой: он у них нормальный, ртутный, не электронный безумец, у которого то и дело отходят контакты, сколько бы денег за него не было отдано, и Паша прижимается головой к животу Фомы, который поглаживает его по волосам, и Паше кажется, что проходит целая вечность — на самом деле, пять минут, через которые Фома осторожно забирает у него термометр и поднимает его к глазам.       — Тридцать семь и восемь, — говорит Фома, прежде чем стряхивает градусник. — Ты себя как чувствуешь?       — Нормально, — Паша неловко пожимает плечами. — Спать хочу. Для него это не впервой, Паша обычно недолго температурит: утром он, скорее всего, проснется здоровым, только слабым и голодным. Хорошо еще, что у него выходной, ехать в таком состоянии на службу Паше хочется меньше всего.       — Пойдем тогда, приляжешь, — предлагает Фома и помогает Паше встать, придерживает его за бок. Паша думает — лишнее это, но о нем никто никогда так не заботился раньше, когда он болел, а Фома очень ненавязчив и бережен: укладывает Пашу без всякого одеяла и снова уходит в ванную, откуда возвращается через минуту, и устраивает у Паши на лбу одно влажное полотенце, небольшое, другим же Паша накрывается, сбросив футболку и с облегчением ощущая, как мокрая и чуть прохладная ткань остужает кожу.       — Шел бы ты в другую комнату. Заразишься еще, — бормочет он, с трудом ворочая языком, когда Фома устраивается рядом с ним.       — У меня отличный иммунитет, — отмахивается Фома. А еще у него завтра более-менее свободный день, в офис ему не надо, а значит Паша имеет все шансы проснуться в объятиях Фомы — как и сам хочет ощутить его в своих руках сразу после пробуждения. Для этого, однако, сначала нужно заснуть, но Паше все равно немного дискомфортно где-то внутри, и он возится, комкает полотенце в пальцах. Неприятное состояние, странное: у него не болят мышцы, суставы не крутит, но что-то очень неправильное заставляет его бодрствовать. Фома недолго наблюдает за ним, беспокойным: зовет ласково и помогает лечь повыше, наливает воду в стакан из небольшого термоса, который у них теперь вместо привычного графина, чтобы вода не остывала, раздражая потом желудок. Паша жадно пьет приятно-теплую водичку, и даже от такой мелочи у него чуть проясняется в голове, которой он потом приникает к груди Фомы, потирается лбом о мягкую ткань его футболки. Фома обнимает его поверх влажного полотенца, губами прижимается к макушке и устраивает одну ладонь у Паши над сердцем.       — Сейчас полегче станет, — мягким шепотом обещает Фома, и может быть, это самовнушение, а может, он действительно что-то делает, и Паша не знает, сколько времени проходит, когда он наконец-то длинно выдыхает, постанывая от облегчения: внутри него словно поворачивается ручка термостата, уменьшая лихорадку, а заодно успокаивается все то ворочающееся и скребущееся, не позволявшее до этого заснуть. Паша не может увидеть, но чувствует, что Фома немного расслабляется вместе с ним, а его ладонь совершенно отчетливо становится теплее, словно отдав прохладу Пашиному телу. Паша жмется еще ближе к рукам Фомы, обхватывает его ладонью за плечо и засыпает с мыслью, что Фома — такой: внимательный, заботливый и ласковый, — точно только один. fin.