Искры

      Паша кончает с громким возмущенным стоном, как будто Фома в этом виноват. Нет, виноват, конечно: присосался к Пашиной груди и вылизывал тугие чувствительные соски, пока Паша бессильно подрагивал в его руках, неспособный сконцентрироваться ни на чем больше, кроме ощущения губ и языка на нежной плоти, и Фоме не потребовалось даже прикасаться к его члену, чтобы он выплеснул сперму длинными струйками на мокрый Пашин живот. Утро совершенно замечательно проходит под девизом «за что боролся, на то и напоролся», в хорошем смысле, однако всё на самом деле началось не полчаса назад, когда Паша, вымывшись во всех нужных местах, вернулся из ванной и обнаружил, что Фома уже не спит, а значит мог теперь полноправно забраться к нему в пижамные штаны, что и сделал: как-никак они об этом договорились накануне, когда Фома наконец-то сменил гнев на милость и допустил Пашу, так сказать, к телу. Не то чтобы он очень уж злился, совсем нет, переживал безумно — тут уж Паша сам дал повод, из-за которого теперь еще и отстранен от службы. Сложная вышла история: он ненамеренно влез в разборку между чиновниками: одно-единственное заказное убийство, выполненное Архитектором, оказалось лишь началом клубка, вскрылись схемы покруче, чем в кино, и отдельные ниточки вели к Арсеньеву. Паша был осторожен, как только мог, но увлекся в процессе, едва не стоившем ему жизни: при этом Евгений Саныч его и пальцем не тронул, а вот один из товарищей депутатов, к мутным делам которого Паша не просто подобрался, но и хорошо так покопался, решил закопать самого Пашу. Отвратительное дежа-вю настигло его, но не в грязной бойлерной в подвале очередного дома, а посреди замороженной стройки, где Пашу намеревались потом упокоить в бетоне, и он снова стоял на коленях со скрученными руками, зажмурившись, но первый же прозвучавший выстрел оказался предназначен не ему — как и все последующие. Фома вместе со своей охраной, возглавляемой Толей, появился словно из ниоткуда, и все депутатские телохранители полегли на месте. Сам господин чиновник отделался разбитой головой и рухнул бессознательным кулем, не успев увидеть, кто же примчал выручать чересчур настырного мента. Фома бы со злым удовольствием пополам с мрачным удовлетворением вынес депутату мозги, но Паше он был нужен живым, хотя бы до суда: Паша не сомневался, что Фома все равно достанет чиновника — за то, что едва не умертвил Лёшино драгоценнейшее сокровище в Пашином лице. Но за себя Паша меньше всего переживал, а вот за то, как отреагирует психика Фомы на такой инцидент на грани с трагедией, начал волноваться сверх меры — поздновато, конечно, об этом надо было думать до того, как переходить дорогу сильным мира сего — и не поделиться этим с Фомой: который потом сказал, что мог помочь по своим связям и Паше не пришлось бы прокатиться в багажнике до Мурино. Но он, как куриный бог: везучий и с отверстием там, где должен быть здравый смысл, который вроде бы есть, но им не всегда пользуются, от чего страдает не только сам Паша, но и Фома. Он не говорит: «случись что с тобой — я уйду следом», это неоспоримая истина, и Паше было куда менее страшно находиться под прицелом уткнутого в затылок пистолета, чем смотреть тем же вечером, как Фома запивает свой согласованный с врачом безумный коктейль из таблеток, чтобы просто уснуть, а Паша не смог ночью и глаз сомкнуть, вслушиваясь в Лёшино дыхание. Случись это месяцев девять назад, в конце февраля, последствия такого стресса были бы весьма печальными для Фомы, но постоянная медикаментозная терапия даже в его непростом случае делает разницу: он может спать, и его кошмары менее жестокие и частые; он способен контролировать перепады своего настроения и удерживаться от неосмотрительных поступков, и вполне себе работоспособен. Разве что Пашу не хочет отпускать от себя ни на шаг, и обстоятельства очень удачно этому способствуют: отстранение обычно не значит, что на службу можно не ходить совсем, но Маркин велел Паше не появляться ни в управе, ни возле нее ни под каким предлогом, поэтому Паша воспринимает все это как внеплановый отпуск от основной работы и катается с Фомой, куда тот только позволяет Паше поехать. И держит его при этом возле себя, даже в машине забирает Пашину руку в свою, от чего Пашу грызет чувство вины: Фома совершенно не иллюзорно мог его потерять, что сам Леша понимает очень отчетливо и продолжает это внутренне переживать: он более молчаливый и замкнутый, с тяжелым взглядом, и Паша старается находиться рядом с ним, но не доставать. Потом до него доходит, что это так себе помощь и поддержка, и Паша находит в себе силы извиниться: вот так просто, но Фоме это нужно было услышать, несколько категоричное Пашино «Лёх, прости, но я не мог по-другому. Я знаю, что ты переживаешь, но это моя работа». Извинение далеко от социально приемлемого в такой ситуации, но Фома немного светлеет лицом, обнимает Пашу и говорит негромко: «я все понимаю, мой хороший, только от этого не легче», и даже такая небольшая откровенность заставляет их обоих обняться крепче и подрагивать друг у друга в руках. Всё равно что-то неуловимо меняется: Фома словно выдыхает, взгляд у него смягчается, и он снова начинает улыбаться, особенно когда Паша старается теперь легонько поцеловать его мимоходом или погладить по спине, пусть это и несет в себе двойной смысл: они, естественно, спят вместе, прижавшись поплотнее в одной кровати, но не более того, и Паша скучает по откровенным прикосновениям и живой жаркой близости, пусть и понимает, что его все-таки несколько наказывают за то, что сунулся, подставившись, и мог погибнуть, поэтому терпит вынужденный целибат, но не смиряется с ним, и Паша совсем не железный — Фома тоже, даже если поддерживает такой образ, и вполне себе однозначно реагирует, когда в субботу вечером Паша притирает его к стене и бормочет: «я все осознал, не могу больше так» — потому что у Паши не выйдет отвлечься на свою работу, он все еще отстранен, а Фому сопровождает, конечно, с удовольствием, но наблюдать за ним, красивым и деловым в строгих костюмах, и не иметь возможности коснуться — тяжко. Еще сложнее ждать, потому что Фома предлагает перенести их рандеву на утро воскресенья, чтобы они для начала выспались, и это логично — Паша взбудораженный, но уставший, и все равно сначала пытается протестовать, а потом едва не засыпает в душе, после чего откладывает все свои грандиозные планы на утро. Реализовать их так, как задумывалось, у Паши тоже не выходит: скучал не он один, и Фома полчаса назад прижал его, вымытого до скрипа, к постели всем собой и вкрадчиво поинтересовался, чего же Паше хочется, а было у него три желания: всего и побольше, и без хлеба. Фома, словившись с его настроением, пробормотал «будет исполнено», скоренько избавился от своей пижамы и явно оказался намерен заставить Пашу очень сладко пожалеть обо всем загаданном, поэтому в первый раз Паша кончает, не успев особо понять, как это произошло: Фома выучил каждую его реакцию, самый небольшой вздох и крошечное напряжение мышц, и теперь активно всем этим пользуется. Ему самому хоть бы что, собственный стоящий член Фому словно бы вообще не беспокоит, волосы у него в беспорядке Пашиными стараниями, а глаза отчетливо горят вожделением. При этом трогать себя он не позволяет почти, чтобы, значит, Паша не отвлекался, а ему хочется точно так же приласкать Фому, заставить кончить от самых простых прикосновений. Так, однако, не выйдет: Фома может долго, Паша это отлично знает, но этот паровоз-отличник еще и многозадачен, в совершенстве умея не только доставлять удовольствие Паше разными способами, но и контролировать своё собственное возбуждение: что уж что, но терпеть он умеет превосходно. Паше кажется, что Фома медитирует в процессе — а он может, у него утро начинается не только с зарядки, но и с пары асан, которые он периодически предлагает попробовать и Паше, но не особо успешно: Паша не относится к этому серьезно и начинает засыпать, иногда укладываясь головой на колени Фоме, которого это нисколько не напрягает, как и сейчас не особенно волнует его же твердый член, жмущийся к животу, — Фоме не нужно получить немедленную разрядку, чтобы пойти потом на второй заход: ему, как и многим людям, в основном бывает достаточно одного оргазма. В отличие от Паши, которому одного раза хватает, только если Фома подолгу его растягивает, раскрывая своими пальцами — и старательно пережимая Пашин член у самого основания, — и так же медленно потом толкается в него сам, глубоко и длинно, и Пашу от такого коротит, он стонет громко, дрожит, умоляет, но кончить сможет, только когда Фома ему позволит, отпустит, а он умеет изводить такой ласковой пыткой — но может и наоборот, заставить Пашу кончать раз за разом, когда сам Паша об этом просит и после очередного оргазма лежит на руках у Фомы безвольной тряпочкой, весь мокрый от разнообразных телесных — и не очень — жидкостей. Паша однажды набрался смелости и спросил, все равно покраснев, сколько раз подряд может сам Фома: тот отговорился «раз пять, наверное, когда еще подростком был» — причем уже тогда гораздо более искушенным, в отличие от Паши, который в том возрасте понятия не имел, как еще можно доставить себе удовольствие, кроме как собственной правой рукой. Зато, благодаря Фоме, на четвертом десятке выяснил, что может кончить, даже если вся одежда на нем, и его просто правильно гладят по груди или бедрам, не забираясь в штаны и не прикасаясь к члену. Про свой опыт во взрослом возрасте Фома скромно умалчивает, но три раза он может точно, это Паша выяснил опытным путем, дальше просто никак не успевает проверить: это его самого можно легонько погладить, лизнуть в особо нежных местах — и Паша задрожит только от этого, залив спермой свой живот. Фома же достигает высшей точки наслаждения гораздо медленнее, и прикосновения ему для этого нужны более ощутимые. При этом Пашиной повышенной чувствительностью он услаждается куда сильнее самого Паши — потому что умеет пользоваться, чтобы Паша мог расслабиться и получать удовольствие. Как сейчас, например, Фома старательно добивается второго Пашиного оргазма не самыми очевидными методами: лижет ему живот вдоль косых мышц, вытянувшись сбоку от Паши, который пользуется возможностью водить неплотным кольцом пальцев по члену Фомы, потирая бархатистую кожу, от чего Фома немного толкается бедрами ему под руку, но не особо отвлекается от своего занятия, плавно перебираясь к Пашиному мокрому члену, втягивая его в рот до половины и наглаживая языком под головкой, от чего Паша тонко стонет, отпускает Фому из своей некрепкой хватки и сжимает теперь его колено, не в силах сосредоточиться ни на чем больше, однако через пару минут буквально понимает, что это не конечная точка следования. Фома перебирается ему между ног, расталкивает их чуть шире и подхватывает Пашу под ягодицы, лижет сначала их, прежде чем толкнуться языком в немного расслабленные мышцы — Паша не терял времени зря, еще когда был в душе, но вполне справедливо рассчитывал на член, а сейчас, не сдержавшись, срывается на ругательство, переходящее в стон. Чтобы Фома — и не воспользовался возможностью засунуть в него язык? Ни за что на свете он так не сделает и лижет теперь нежные складочки так напористо, словно пытается их разгладить, и придерживает Пашины бедра, которыми тот дергает в попытках посильнее прижаться ко рту Фомы, пропихнуть в себя юркий и скользкий язык, да так, чтобы он достал до простаты — что не выйдет, конечно же, анатомически, но Паше прямо сейчас все равно. Он стонет громко, разлизанный и мягкий, и срывается на скулеж, когда Фома начинает посасывать припухшие края входа, прежде чем протолкнуть между приоткрытыми мышцами кончик языка. Паше хватает и этого, он выгибается весь, когда кончает, ощущая, как капли семени попадают ему даже на шею — и что Фома все еще легонько полизывает его, при этом сам немного ерзает, вжимаясь пахом в постель, но даже не пытается подсунуть руку себе под живот. У него иногда это словно вопрос чести: сколько раз он кончит и каким образом.       — Иди сюда, — едва слышно просит Паша, еще не до конца пришедший в себя после оргазма, но ему очень хочется прикоснуться к Фоме, который проделывает обратный путь снизу вверх, заодно слизывая все белые потеки с Пашиной кожи вместе с накатывающими мурашками. Паша кое-как переворачивается набок и тянет Фому за руку, укладывая рядом с собой, чтобы иметь возможность при необходимости потянуться к Лёшиным губам, которые тот частенько прикусывает, сдерживая громкие стоны, или же предпочитает «заесть» свои звуки внутренней стороной щек, иногда и до крови, поэтому Паша всегда бережно ласкает его, ни на чем не настаивая: чем крышесноснее ощущения, тем сильнее Фоме приходится контролировать собственную громкость, и Паша не может с этим ничего сделать, только принять — и следить, чтобы Фома не вредил сам себе. Сейчас он, однако, не затыкает себя, стонет тихо и мягко, когда Паша, смазав пальцы, наглаживает его член и думает, что Леша вполне мог бы прикоснуться и к нему самому, но они, во-первых, совершенно никуда не торопятся, а во-вторых, Фома не позволяет Паше сокращать периоды отдыха, иначе он все еще будет слишком чувствительным, а со сверхстимуляцией у Паши свои заморочки, она довольно легко переходит в боль, и не ту, которая перекрывается удовольствием. У каждого из них полным-полно своих особенностей, поэтому близость у Паши с Фомой никогда не превращается в бездумный и безудержный секс, о котором потом пришлось бы сожалеть. Они ласкаются сейчас медленно и бережно, целуются, постанывая друг другу в рот, и Паша неумолимо заводится даже от этого: Фома, по-хозяйски орудующий языком, выпивающий Пашино дыхание и его стоны, и сам тихонько не то стонет, не то поскуливает от ладони на собственном члене — и от Пашиного члена, снова вполне себе твердого, свободно истекающего смазкой и то и дело упирающегося мокрой головкой Фоме в бедро или живот. Терпеть в этот момент нелегко им обоим, и Паша заходится от предвкушения, когда Фома, не сдержавшись, притискивает его к себе и лезет пальцами между ягодиц, сначала по подсохшей слюне, а потом добавляет себе в ладонь лубрикант, и Паша сжимает зубы на надплечье у Фомы, когда тот осторожно вводит в него пальцы, которые вполне свободно входят — пока Паша не стискивается на них, хитрит, чтобы Фома не сдвигал их с простаты — а тот и не, потирает подушечками маленькую железу, настойчиво заставляя Пашу перемазывать их обоих предэякулятом. Эта особенность у Паши как раз с юности есть, и стеснялся он безумно, но Фоме как будто в радость все это влажное, хлюпающее, не важно снаружи или внутри, разве что их постоянными компаньонами в постели с самого начала становятся полотенца и непромокаемый наматрасник, поскрипывающего шороха которого Паша тоже сначала стыдился, но потом попривык и перестал обращать внимание. Сейчас тоже не замечает, главным образом потому, что заглушает своими стонами все посторонние звуки, когда Фома так славно растягивает его, привычно раскрывает для себя, массирует внутри все чувствительное и нежное. Паша едва-едва может терпеть, да и Фоме непросто, и он спрашивает хрипло «хочешь так?», на боку, и толчки будут медленными и неглубокими, удовольствие — долгим, но Паше хочется побольше, о чем он и просит, и Фома может перекатить его на спину и сразу толкнуться между расслабленных мышц входа, но он хочет не так и укладывается на спину сам, устраивается удобнее, подпихивает себе под плечи подушки, чтобы полулежать — и Паша мысленно помечает себе пощупать потом Лешину лопатку и правое плечо, он очень хорошо замечает некоторую напряженность мышц, которую сам Фома зачастую игнорирует, привычный к этому дискомфорту, что совершенно не устраивает Пашу. Он обещает себе разобраться с этим немного позже и устраивается у Фомы сначала на животе, притираясь ягодицами к крепкому члену, который сам же и смазывает прямо так, потому что Фома на удивление не настаивает даже на презервативе и хитро поблескивает темными своими глазами, чуть улыбаясь в губы Паше, когда они снова жадно целуются. Паша намерен превратить эту улыбку в распахнутый от тихих стонов рот, он намеревается не дать быстро кончить самому себе, чтобы подольше изводить Фому, то старательно насаживаясь на член и поднимаясь на нем, то замирая, сжимаясь вокруг твердого ствола, который Паша придерживает рукой — а Фома поддерживает его самого, помогая принять в себя член. Паша постепенно соскальзывает на него и длинно стонет в параллель. В такой позе ощущения всякий раз просто сумасшедшие, и Паша не начинает двигаться сразу, сидит, чуть ерзая, заново привыкая к такой приятной заполненности — и перехватывает ладонь Фомы, потянувшуюся к его члену, насыщенно-темному от прилившей крови и щедро выделяющим естественную смазку. У Паши все внутри полыхает от возбуждения, и он собирается поддерживать насколько только сможет медленный темп, упирается ладонями в грудь Фоме, приподнимается на коленях, оставляя внутри себя одну лишь головку, и медленно начинает опускаться — под таким углом член идеальнейше попадает ему по простате, от чего насыщенное скопившееся удовольствие обжигающей стрелой выстреливает вдоль позвоночника к дрожащему животу и члену. Паша заходится, едва слыша свой голос, сжимается на члене и кончает, выплескиваясь на живот Фоме, на которого и заваливается, снимаясь со ствола. Сам себя перехитрил: Фома-то прекрасно видел, что Паша уже грани и ему чуть-чуть не хватает, но Пашу уже было не остановить, а в своих ощущениях он нередко путается. Поэтому сейчас и распластывается у Фомы на груди, бормочет хрипло: «ну ты и жук».       — Да разве я? — ласково улыбается Фома, поглаживая его по щеке. — Ты сам так захотел, сам все сделал, разве плохо получилось?       — Я хотел, чтобы ты… — Паша едва собирает буквы в слова. — Тебя хотел…       — Я весь в твоем распоряжении, — выговаривает Фома ему в кожу, целует в лоб у линии роста волос.       — Ага, — Паша с трудом ворочает языком. — Сейчас я только… Он не представляет, каким таким чудом Фома все еще держится, не иначе как действительно медитирует, откладывая свой оргазм, но Паша собирается это исправить и совсем не грациозно поворачивается сейчас, как та самая избушка, но задом к добру молодцу, а передом — к мечу-кладенцу, так сказать, который облизывает сначала от основания до навершия, прежде чем помочь себе языком, чтобы забрать в рот головку, тугую и влажную от естественной смазки, под шумный выдох Фомы, переходящий в тихий стон, когда Паша, придержав меч, вернее, член, проталкивает его себе немного глубже в рот и двигает головой, и постанывает сам, когда Фома сжимает его бедра, стараясь не толкнуться своими, чтобы не заставить Пашу давиться. Паша чувствует своим телом, как дрожит Фома, который предупреждает хрипло: «сейчас», но Паша не отпускает его, потирает активнее под головкой языком, на который и выплескивается горьковатое семя — у Фомы было более чем достаточно поводов для курения, и это вполне закономерно. Пашу не тревожит не самый приятный вкус, и он сглатывает и еще немножко лижет член, посасывает у самой щелки, вытягивая всю сперму до капли, и вздрагивает, когда Фома сильнее сжимает пальцы у него на ногах — гиперстимуляцию он не особенно любит, поэтому Паша отстраняется, выпуская изо рта мокрый член, и ложится щекой на бедро Фоме — чтобы немедленно залиться краской, только теперь осознав чуть отошедшей от собственного оргазма головой, как именно лежит, и какой вид обеспечивает Фоме. Паша возится было, желая перелечь к нему лицом, но краснеет еще сильнее, когда Фома не позволяет так сделать: вместо этого подтягивает Пашу к себе так близко, что его горячие выдохи Паша ощущает на нежной кожице входа в свое тело. Вариант развития событий только один, и Паша жалобно стонет, не то желая немедленно все прекратить, не то умоляя Фому продолжать, но ерзает весьма однозначно и сразу же кивает, когда Фома спрашивает сначала «ты не против?» и, получив положительный ответ, с предвкушением облизывается и уже более подробно уведомляет о своих планах низким от возбуждения голосом, говорит: «полижу тебя так» и «лежи спокойно, мой хороший», и от первого же мазка его языка, тут же толкнувшегося кончиком во все еще не до конца сомкнувшиеся мышцы, Паша стонет и прикусывает Фоме бедро до насыщенно-яркого следа. Кажется, из постели они хорошо если к обеду выберутся. fin.