Искры

      Это не происходит специально, совсем нет, просто Фома почти всегда невероятно загружен работой: как полностью легальной, так и делами криминального мира, и время от времени забывает, что он живой человек, а не функция или робот, и имеет определенные потребности: в том числе должен посещать уборную. На самом деле такая проблема у него была практически со всеми составляющими первой ступени пирамиды Маслоу, но сон у Фомы теперь очень зависит от уровня стресса, принимаемых таблеток и наличия Паши рядом; более-менее нормально питаться ему приходится в том числе ради того, чтобы были силы тренироваться в зале — что, опять же, необходимо для его здоровья, иначе все старые травмы сойдут лавиной и погребут его под собой. Это замкнутый механизм, очень изношенный: вытащи одну шестеренку — и он развалится целиком. В итоге Фоме приходится контролировать великое множество экзогенных и эндогенных факторов, чтобы поддерживать хотя бы подобие постоянства окружающей его среды, а это нелегко: образ жизни не только влиятельного бизнесмена, но и смотрящего по региону имеет свойство выдавать такие неожиданности, что в некоторые дни Фома может только мечтать о занудной рутине. Поэтому умение терпеть не только боль или удовольствие, если Фома желает его оттянуть, — но и необходимость сходить в туалет не то чтобы совсем не устраивает его, навык в целом нужный, особенно когда затягиваются стрелки, переговоры — или Фома проводит весь день в разъездах и питается одним кофе, и его куда больше интересуют встречи с партнерами по бизнесу: криминальному и не совсем, а вот самого себя он умудряется игнорировать на глубинном уровне. Фома знает, что это нехорошо, особенно когда встает из-за рабочего стола после долгих часов напряженного труда, состоящего из документов, созвонов, многочисленных договоров и разнообразных графиков, и его тело ниже пояса отдается просто невыносимым дискомфортом и болью — организм перестает пытаться достучаться до своего непутевого хозяина и устраивает ему светопреставление, однако Фоме всё равно стоит некоторых усилий распознать, что это не очередной приступ, но ему просто нужно в уборную, причем как можно скорее. Казалось бы по сравнению с тем же Пашей, который далеко не каждый раз понимает, что именно чувствует, Фома гораздо более эмпатичный и разумный, но Пашу-то он буквально ощущает кожей, его эмоции и мысли ясны для Фомы настолько, словно расписаны на огромной доске со всеми причинно-следственными связями, но собственным потребностям он уделяет гораздо меньше внимания — чем доводит своих врачей до белого каления. Фома не скрывает подобные вещи — это, в конце концов, его здоровье, но чувствует себя несколько неловко, когда пожилой доктор отчитывает его, как мальчишку, потому что «вы же взрослый человек, должны понимать, к чему это может привести». Фома понимает, и контролировать себя он пробовал: будильники, напоминалки — но потом что-то случалось, или он зарабатывался, и контроль летел в трубу. Рядом, конечно, есть Толя, который в отношении себя очень строго относится к подобным вещам, преимущественно потому, что у него была когда-то неприятная травма почки. Но просить его Фома совсем не хочет, Пашу — тем более, гордость не позволяет — или глупость, да и Фоме в основном кажется, что это мелочи жизни, пусть не самые приятные — но могут быть вполне себе возбуждающими. Фома одно время экспериментировал наедине с собой, пробовал разное, в том числе и ласкать себя, нуждающегося одновременно в двух разных вещах: справлении физиологической потребности и удовлетворении низменного удовольствия. Иногда это усиливало ощущения, оргазм был дольше, ярче, но чаще всего нужда перекрывала остальное, однако Фоме все равно приходилось сначала довести себя до пика, кончить, а потом уже получалось помочиться. Это просто мужская анатомия: нельзя сделать два дела сразу, даже если есть такая необходимость, и произойдут они в строгой последовательности из-за одного хитрого мускула внутри. Пару раз это оставляло Фому в мокром беспорядке, и постепенно он перестал пробовать нечто подобное, никогда и ни с кем это не обсуждав, — мало кто понял бы. В итоге он периодически ощущает едва заметно накатывающее слабое возбуждение, когда подрагивающими пальцами разбирается с со своими брюками после очередного долгого дня, наполненного разными делами, каждое из которых было важнее необходимости сходить в уборную, и Фома разве что не падает от облегчения, когда у него наконец-таки появляется возможность расслабить болезненно напряженный мочевой пузырь, отдающийся неприятными сокращениями внутри себя, но это не имеет ничего общего с настоящим удовольствием — скорее, воспоминание о нем. Фома каждый раз после такого мысленно обещает, что будет внимательнее к самому себе, но он хозяин своего слова: захотел — дал, захотел — забрал, и ничего не меняется. А потом наступает один осенний вечер, когда Фома приезжает домой на пару часов раньше планируемого из-за отменившейся встречи и сразу уходит в душ, желая сбить потоком горячей воды поселившееся в затылке и шее напряжение: он мало спит последние несколько дней, и на горизонте отчетливо маячит мигрень, которая плевать хотела на таблетки — это индивидуальная особенность, Фоме просто нужно нормально отдохнуть и уменьшить нагрузку на себя, а это уже сложно, поэтому он предпочитает начать с очевидных методов самопомощи. Легче ему, однако, становится не от бьющей в загривок струи практически кипятка, но благодаря обнаженному Паше, забирающемуся следом в душевую кабину. У них она довольно большая, не гробница для мумии с льющейся на голову водой, они вдвоем спокойно могут не только стоять — или сидеть, — но и предаваться весьма жарким желаниям. Покрытие под ногами не скользит, минимизируя риск падения, и они с Пашей иногда возятся здесь в свое удовольствие. Паша сейчас бормочет «привет», прижимается поближе, утыкаясь губами Фоме в щеку, — и ахает, ощутив температуру воды, но не позволяет выкрутить ее на более холодную: заглядывает Лёше в глаза и спрашивает негромко «голова опять?». Фома сильно жмурится в ответ, кивнуть было бы больновато, но, к его счастью, Паша умеет с таким справляться: он помогает Фоме устроиться на специальном сиденьи, обычно прячущемся в скрытой нише в стене, и уверенными сильными движениями разминает ему шею, плечи, проходится до самых лопаток, осторожный и бережный, массирует нужные точки в одному ему известном порядке; потом помогает Фоме откинуться затылком себе на живот и чуть запрокинуть голову, растирает ему виски и лоб. Боль не уходит полностью, она все еще где-то там, прячется под черепом, но Фому здорово отпускает по сравнению с тем, как он мучился до дома, и он шепчет «спасибо», подняв глаза на Пашу, и только теперь понимает, что не так.       — Ты рано сегодня, — говорят они друг другу в голос и так же одновременно усмехаются. Фома рассказывает про отменившуюся встречу, а Паша, однако, предпочитает умолчать о своих причинах, но Фома не настаивает: у них последнее время нечасто получается побыть вот так, наедине, хотя бы за ужином, а уж в мягком тепле их уютной ванной — тем более. Фома целует первым, сжав Пашины ладони на своей груди, и Паша приходится наклониться к нему — есть в этом что-то волнующее, когда их разница в росте меняется не в пользу Фомы, — прижимаясь грудью к спине, и они сплетаются языками, целуются напористо, жадно. У Паши совершенно точно подрагивают колени, поэтому Фома утягивает его к себе на бедра, и это тоже несколько будоражит, когда Паша и в такой позе смотрит на него сверху вниз жадными глазами, уже заметно возбужденный и мокрый; постанывает, когда Фома легонько проводит ладонью по его члену и спрашивает:       — Хочешь так? — и рукой двигает чуть активнее, потирает чувствительное местечко под головкой. Паша прихватывает зубами кожу на его шее, несильно сжимая резцы, и ему приходится приложить определенное усилие, чтобы не толкаться в ладонь, а чуть отстраниться и выговорить:       — Стоя хочу. Фома кивает, помогает Паше сползти со своих бедер и выпрямиться. Ему самому не хочется делать ничего, массаж очень разморил Фому, поэтому он берет смазку с полочки в углу и отдает ее Паше со словами: «давай сам». Никакого секса с проникновением, разумеется, но они и без него замечательно умеют обходиться: Фома упирается ладонями в стену душевой кабины и чуть шире расставляет ноги, чтобы Паша мог размазать лубрикант ему по бедрам с внутренней стороны, но он проводит рукой и дальше, сжимает легонько мошонку и проводит по члену, пока еще слабо возбужденному, но Паша ласкает настойчиво, своим пахом потирается о ягодицы Фомы, оставляя капли предэякулята, пока не добивается полноценной эрекции, которую Фома сегодня ощущает неожиданно остро, и очень быстро понимает, почему, когда Паша хриплым от возбуждения голосом просит его сжать ноги, что Фома послушно делает, и одной своей ладонью Паша тоже упирается в стену, создавая себе дополнительную точку опоры, а второй прижимает Фому еще ближе к себе, обхватив его живот ладонью. Фома тут же стонет, но не от удовольствия, а от внезапно осознаваемой нужды и спазма напряженных мышц, но стон, как и всегда, тихий, и понять разницу в его причине трудно. Паша не понимает, но интуитивно уменьшает давление, гладит по коже, что Фома едва осознает, в голове у него одни непрекращающиеся ругательства: почему именно сейчас, почему сегодня и именно тогда, когда Паша вернулся раньше, а он сам предложил продолжить в ду́ше. Не может же Фома сейчас остановить Пашу и сказать «извини, я за полдня ни разу не сходил в туалет, давай сейчас прервемся». Вернее, это звучит именно как то, что он и должен сказать, и Паша поймет, он и сам периодически оказывается в подобных ситуациях, но обычно шепчет «Лех, подожди», краснея кончиками ушей, и исчезает в ванной. Но для Фомы признать это сейчас ощущается совсем позорно, и, когда Паша, почувствовав видимо его замешательство, спрашивает: «порядок?», Фома кивает, намеренно отрезая себе пути отступления. Он же умеет терпеть — всегда умел, и теперь тоже перебьется. Это, однако, нелегко, Фома никак не может отвлечься от того факта, что ему надо в уборную, и внутри всё острое, сжавшееся в попытках сдержаться, от чего он постанывает, и Паша успокаивающе оглаживает его бока, скользит по груди, но не трогает член: Фома сам сжимает его в кулаке, от чего спазм усиливается, и Пашины размеренные толчки нисколько не помогают. Фома ощущает себя оторванным от собственного тела, он едва понимает, где его руки и ноги, а где Пашины; бедра словно сделаны из тугой резины, гораздо менее чувствительнее обычного, и елозящий между ними твердый Пашин член кажется до странного ненастоящим, однако это проходит, когда Паша при каждом своем движении начинает задевать напряженную мошонку Фомы и основание его члена, от чего резко накатившая волна догнавшего удовольствия едва не роняет Фому на колени, и с головки его члена капает — Фома пугается было, но это естественная смазка. Пока еще только она, однако Фома не уверен, что и дальше так будет: ощущения слишком интенсивные, ему все тяжелее становится держаться, и Фома намеренно отгибает член от живота, что само по себе не очень приятно — но это перекрывается усиливающимся возбуждением, вызываемым толкающимся между его ног Пашей, стонущим и тяжело дышащим, но и нужда не устает напоминать о себе тянущей болью. Фома надеется, что в ближайшее время только кончит и на этом будет всё, что ему хватит сил дотерпеть и не выпустить из себя ничего лишнего. Умом он понимает — вряд ли, и эта мысль не уходит, поэтому Фома дотягивается правой рукой до специальной панели, регулирующей поток и температуру воды, и нажимает на ней две кнопки, чтобы из отверстий в стене прямо перед ним тоже потекла вода достаточной силы и скорости, способная при необходимости смыть то, что он не сможет удержать, стекая по груди и животу Фомы вниз. Вместе с ней в сток уходит сперма, когда после очередного Пашиного толчка Фома кончает в свою же ладонь, торопливо подставляя ее под воду. А Паша, видимо, подустал за день, и тесного пространства между бедер Фомы без дополнительной стимуляции ему маловато, поэтому он продолжает двигаться, но теперь быстрее, резче — и надо же ему, находясь на грани, стиснуть широкую ладонь на животе у Фомы, вжимая его в себя и выплескиваясь с надсадным громким, немного вымученным стоном. От такого резкого давления у Фомы внутри словно обрушивается невидимая плотина: он по умолчанию считал, будто может сколько угодно издеваться над самим собой, терпеть до посинения, но как-то не задумывался раньше, что у его тела есть свои пределы, границы — одна из которых сейчас грубо нарушена. У Фомы всегда всё под контролем — но не это, он пытается сдержаться, стараясь напрячься, но не выходит, тело словно перехватывает рычаги управления, и сведенные безумным напряжением мышцы мочевого пузыря расслабляются сами по себе, от чего Фома с жалобным тонким звуком утыкается лбом в стену перед собой, чтобы Паша не мог развернуть его лицом к себе, пока из него совершенно отвратительно течет, тут же смываясь водой и закручиваясь в стоке под ногами. Ему больно от того, как долго он терпел, невероятно стыдно от того, что это происходит в целом, но в Пашином присутствии — особенно, и из него все еще течет, пусть и вместе с водой, по бедру, по голени, пока наконец не заканчивается. Фоме должно было стать легче, однако он ощущает подкатывающую к горлу тошноту: голый, мокрый, измученный тем, сколько терпел, с потеками смазки и семени между бедер, обмочившийся на глазах у другого человека — и хуже всего, что это именно Паша, он не слепой и не глупый, не мог не понять, что произошло. Из-за грохота крови в ушах под стук бешено колотящегося сердца Фома не может разобрать слова — а Паша что-то говорит, но быстро понимает, что Фома его не слышит, и осторожно разворачивает его к себе за плечи. Фома не может сопротивляться, только не Пашиным рукам, и покорно подчиняется, находя в себе смелость поднять глаза — и увидеть в Пашиных неприкрытую тревогу и волнение: потому что Фома впервые в таком состоянии перед ним. Паша снова старается что-то сказать, но Фома словно в аквариуме, звуки не разбирает, но читает по губам: «Лёш» и «тише, тише», и «все хорошо», и Паша прикасается бережно к его скуле, трогает под нижним веком. Фома чувствует сбегающие по лицу капли — сначала ему кажется, что это вода, но душ уже выключен, а у него самого текут слезы: от злости, от обиды на самого себя, от усталости. От того, что он весь день разбирался с чужими проблемами, но не смог выделить пять минут для собственного организма, и с этим осознанием сквозь непрекращающийся шум в ушах к Фоме возвращаются звуки, вместе с которыми приходит желание забиться в угол и сжаться в комок, но ему не позволяют даже отвернуться.       — Посмотри на меня, — просит Паша и обхватывает мокрые щеки Фомы. — Такое случается, Лёш, это неприятно, но ты не сделал ничего дурного. Фома хочет было сказать «ты тоже», беспокоясь, что Паша будет винить себя, но замирает от неожиданного понимания: Паша сейчас говорил теми же самыми словами, которыми его успокаивал бы Фома, случись нечто подобное с самим Пашей. При всей своей любви к нему Фома с первого дня, случившегося чуть больше двух с половиной лет назад, внутренне сомневался, что справится, что его одного будет достаточно, чтобы Паша из замкнутого, поломанного внутри и толком ничего о себе самом не понимающего человека смог вырасти во что-то большее; осознать, что он важен и любим просто так, без привязки к его заслугам. И что Фома готов с ним быть до конца в любых обстоятельствах. Его радовали даже самые крошечные изменения в лучшую сторону, отклик на прикосновения и близость — а поначалу Паша замирал даже от самого легкого, целомудренного практически поцелуя, — как Паша постепенно находил у себя оттенки ощущений и эмоций, учился их проговаривать, а не заталкивать поглубже и молчать, — и заново привыкал жить с другим, любящим его человеком, таким же непростым и внутренне искалеченным. Это никогда не было легко, но Фома не сдался, и Паша выдержал — и вытащил Фому, который иначе, наверное, снова сел или погиб бы, не справившись с собственной головой. Они спасли друг друга тогда — а теперь стараются двигаться дальше плотно переплетенным клубком, чтобы ни один из них не оказался потерян. Все приложенные усилия никогда не были напрасны, Фома отчетливо понимает это сейчас, утыкаясь лбом в Пашино плечо, пока сам Паша крепко обнимает его, гладит по спине, сжимает пальцы, бормочет ласковое, пока Фома не перестает мелко вздрагивать всей кожей от дисрегуляции, и только после этого Паша осторожно устраивает его сидя на том же сиденьи и бережно придерживает, пока другой рукой дотягивается до мочалки и щедро выжимает на нее гель для душа, вспенивает его. Фома молча наблюдает, как Паша снова включает душ и бережно поливает его, заново смачивая кожу, прежде чем бережно растирает Фому мочалкой с головы до ног, перебивая ощущение стекавшей струи, перекрывая любой возможно оставшийся запах. Волосы у Фомы липнут к голове неприятными сосульками, они мокрые, но глина для укладки не смыта до конца. Фоме не нужно просить вслух, Паша знает его рутину и мягкими движениями распределяет шампунь по его волосам, смывает и повторяет процесс, не забывая ласково поглаживать Фому по голове и рукам, поддерживая необходимый для него контакт с окружающим миром, не позволяя закрыться и оказаться поглощенным утягивающими на дно мыслями. Неожиданный срыв совершенно лишил Фому сил, и он, едва выбравшись из душевой кабинки, завернутый в два полотенца садится прямо на пол, накрытый, благо, плотным и большим ковриком. Паша устраивается рядом с ним, брови у него мокрые и смешные, словно две лохматые гусеницы, и Фома обычно подразнивает его в шутку — чтобы Паша чуть улыбнулся и посмотрел на него с выражением «какой же дурень», но его, Пашин, дурень, однако сейчас им обоим не до смеха.       — Заработался сегодня? — тихонько спрашивает Паша, когда Фома приваливается к нему боком и кладет голову на плечо. Так не очень удобно, и Паша немного сдвигается, раскрывает объятия, чтобы Фома мог устроиться у него на руках. Паша не торопит, гладит легонько ладони Фомы, пока тот не собирается с мыслями и рвано кивает, прежде чем говорит:       — Забыл совсем, — голос у него прерывается на первой букве, но выравнивается дальше. — Что мне что-то может быть… Нужно. Фома затыкает сам себя: взрослый мужик же, и так позорно не вытерпел. Как же это…       — Не накручивай себя, слышишь? — настойчивый Пашин голос пробивается через давящий стыд. — Ты живой человек, такое со всеми случается. Со мной тоже однажды, — Паша явно говорит это раньше, чем успевает подумать, и теперь мнется, но решает все-таки, что Фоме нужно это услышать. — В общем, караулил я одного злодея. Долго караулил, начальство обещало прислать кого-нибудь на смену, но не было людей, а мне невмоготу, но думаю, потерплю. Ну и дотерпел, когда этот гоблин появился, меня срисовал и побежал. Я за ним, догнал, с ног сбил, а он ударил меня в живот. Ну и сам понимаешь, — Паша кривовато ухмыляется, словно приглашая Фому посмеяться, но он молчит, взглядом просит продолжать, и Паша со вздохом рассказывает дальше: — Хорошо еще зима была, ночь, двор без фонарей почти, и штаны у меня были темные, незаметно особо. Так что и я не без греха.       — Спасибо. Что рассказал, — Фома прижимает Пашины пальцы к своим губам, целует легонько, понимая, чего стоило и Паше поделиться таким.       — Было бы за что, — Паша только головой качает, — Такое редко, но происходит, Лёх. Выводы сделай и живи дальше. Фоме кажется, что он вот-вот опять сорвется на слезы, уже не от внутренней боли, но от того, насколько хорошо Паша его сейчас чувствует, и как славно он подбирает слова. Паша не пытается сделать вид, словно ничего не произошло, не упрекает ни в чем Фому, несмотря на то, что он сам виноват, себе создал проблему, которую легко можно было избежать. Но Паша разговаривает с ним спокойно и ласково, успокаивает, прикасается бережно, помогая одеться, привести в порядок мокрые волосы, потому что, как бы уютно они ни сидели в ванной, отсюда все равно нужно перебраться в более подходящее для отдыха место. Паша говорит «приляжем с тобой, хорошо?», но Фома протестует, бормочет «ты же голодный» — как и он сам, но Фоме никогда не было трудно переносить голод, здесь он точно потерпит, но сомневается, что Паша сегодня ел что-то кроме завтрака и какой-нибудь дрянной выпечки с кофе в течение дня — с приемами пищи на работе у него свои сложности, то некогда, то не хочется.       — Попозже поужинаем, — обещает Паша. — Чуть-чуть с тобой полежим только. Он укладывается вместе с Фомой на неразобранной кровати, застеленной пушистым пледом: в старом особняке у Фомы было чудовищное дорогущее синтетическое безобразие, но он нечасто ночевал в собственной спальне, предпочитая комнатку в «Трёх кабанах», а в их с Пашей общем доме они периодически устраиваются вдвоем на постели, просто чтобы немного побыть вдвоем, хотя бы так, поэтому теперь это не покрывало, но мягчайший плед, они словно лежат на облаке. Но даже так у Фомы не выходит перестать прокручивать в голове все случившееся: обмочиться перед кем-то отвратительно в целом, но перед Пашей… Абсолютно омерзительно.       — Тебе не?.. — негромко спрашивает Фома, чуть отодвинувшись так, чтобы смотреть Паше в глаза, и внутренне он боится увидеть там брезгливую неприязнь.       — Нет, Лёш, — твердо выговаривает Паша, не отрывая от него взгляд. Состояние Фомы и его муторные мысли он сейчас ощущает так ярко, как никогда раньше. — Мне не мерзко, не отвратительно, и что ты там еще накрутил, — он снова прижимает Фому к себе, укладывая его у себя на груди так, чтобы они видели лица друг друга. Паша чуть наклоняется, целует Фому в переносицу, в скулу, в висок, прижимается лбом к его лбу, прежде чем поднимает голову и продолжает: — Вроде ты такой умный, а надумываешь себе черт знает что. Я тебя люблю, — неожиданно признается вслух Паша, уже гораздо мягче. — Любым. Ты сам всегда говоришь мне это, только почему-то считаешь, что я к тебе отношусь по-другому. Фома пытается было сказать нет: он знает, что Паша его любит, просто с выражением этого чувства у него всегда были определенные трудности, но Паша сейчас словно настроен на невидимый канал связи с Фомой, озвучивая все годами невысказанное. Себя перебить не позволяет, говорит:       — Я сам виноват, ты так стараешься — а я как чурбан, что-то блею в ответ, в постели разве что прорывается иногда, но этого ж мало. И наобещать тебе, что будет иначе, я могу, но совру ведь. Мне-то кажется, что это все очевидно: ты любишь меня, я — тебя, а оно, видишь, как… Паша замолкает, прикусив губу, щекой прижимается к макушке Фомы, который ощущает теперь, что гнетет самого Пашу, и не может это оставить так: садится перед ним и берет его ладони в свои.       — Я знаю, Паш. Правда знаю, — и Фома не врет, под всеми своими сомнениями и страхами он годами осознавал, что Паша тоже что-то чувствует к нему, но боится и не знает, как с этим жить, поэтому молчит. — Тебе не нужно ничего мне доказывать.       — Доказывать — да, наверное, — Паша болезненно усмехается. — Говорить — нужно, и чтобы ты не стыдился сказать мне, что тебе что-то надо. Я ж не умею, как ты, мысли читать. Даже подумать не мог, что с тобой происходит, что ты терпишь.       — Это просто привычка. Не из-за тебя, — торопливо оправдывается Фома, пока Паша не загнался сам, начав надумывать, что еще он мог терпеть. — Ты поесть забываешь, а я — вот это всё.       — Хороши мы с тобой, да? — Паша чуть улыбается, уже без напряга в глазах и уголках губ. — Мужики взрослые, два сапога пара. Ты не молчи больше, хорошо? Хотя бы об этом. — неожиданно просит он изменившимся голосом. — Я научусь, всему научусь, ты только не молчи. У Фомы в горле стоит комок, за глазами печет, и губы подрагивают, когда он выговаривает «хорошо» и бессильно утыкается лбом Паше в грудь, не отпуская его руки. Последний раз они разговаривали так откровенно еще в Пашиной старой квартире, немногим позже первого поцелуя, и Паша наутро вдруг испугался того, что сделал, но не мог даже по привычке сбежать на работу, не желая оставлять Фому одного, и Фома сам пришел к нему на кухню, сонный, но с темными кругами под глазами, и увидел Пашино перекошенное лицо. Фома не стал спрашивать, надо ли ему уйти — Паша этого ни в коем случае не хотел и сделал маленький, робкий шажок навстречу, когда Фома протянул ему ладонь, и они сидели на старом диване, неловко, осторожно выясняя, кто они теперь друг другу. Фома тогда был выше любого своего страха и признался как на духу: «я тебя очень люблю. Всегда любил», и Паша не смог тогда ответить вслух, смотрел огромными глазами и молча обнял. На том же месте Паша уговорил его обратиться за медицинской помощью, а сам взял тогда четыре отгула, поругавшись с начальством, и не оставлял Фому одного, чтобы он не попал в очередные неприятности, едва успев выйти из изолятора. Кажется, что это было чуть ли не в другой жизни, так давно, но каждое воспоминание у Фомы такое острое, словно все происходило вчера. Однако теперь у них с Пашей есть новая веха, очередная точка отсчета с непонятным будущим. Может быть, все останется по-прежнему; может быть, по велению чужих злых языков и сердец они оба погибнут, и никакого завтра у них нет. Но может быть, они уже сполна заплатили за право любить друг друга и быть вместе, и впереди у них будет много лет, даже если не всегда счастливых, но проведенных бок о бок, и они все так же будут держаться за руки. fin.