Дневник айдола с пакетом

Мы сидели в безмолной тишине всю дорогу. Только шум шин по мокрому асфальту, редкие фонари, мелькающие за окном, и моё собственное сердце, которое колотилось так громко, что я боялась — он услышит. Я вела машину, взятую напрокат ещё на Гавайях (девочки настояли, чтобы я не ехала на такси в таком состоянии), и до сих пор не могла поверить в то, что только что сделала. Телепортация. Я просто исчезла из номера люкс на 28-м этаже отеля на Вайкики и появилась в Инчхоне. Прямо перед ним. Как будто какая-то древняя богиня взяла меня за руку и сказала: «Иди. Он нуждается в тебе прямо сейчас». Я почувствовала его. Не просто «где-то плохо». Я почувствовала, как у него перехватывает дыхание, как ярость и страх смешиваются в груди, как он готов броситься под колёса, лишь бы спасти Бома. И я не раздумывала ни секунды. Оставила девочек с открытыми ртами, крикнула: «Я вернусь!» — и просто… исчезла. Ханыль, Роа и Цуруги даже не пытались меня остановить. Ханыль только успела крикнуть: «Мы верим в тебя, лидер!» А Цуруги, со слезами на глазах, шепнула: «Передай Бому, что я жду. И что я его очень…» — и не договорила. Но я и так всё поняла. Минсу сидел рядом, прижавшись к пассажирской двери, словно боялся, что я сейчас тоже растворюсь в воздухе. Глаза опущены, руки сцеплены в замок, губы плотно сжаты. Он был в полном шоке. Я видела это по тому, как дрожали его пальцы и как он периодически вздрагивал, будто вспоминал что-то страшное. Я сама была в шоке. У меня до сих пор кружилась голова, кожа покалывала, а в ушах стоял странный звон — будто я пролетела через туннель из света и тьмы одновременно. Ни один из нас не решался нарушить тишину. Минсу смотрел в окно, отражаясь в стекле — бледный, с тёмными кругами под глазами. Я же сосредоточилась на дороге, хотя руки дрожали на руле. Прошло минут десять, может пятнадцать. Я не выдержала. — Ты как, Минсу? — тихо спросила я, не отрывая взгляда от дороги. Он не сразу отреагировал. Сначала вообще никак. Просто сидел, уткнувшись в свои мысли. Потом резко вздрогнул, схватился за голову, провёл ладонями по лицу. — Да, Шебнем, я слушаю тебя! — выдал он торопливо, будто проснулся. — Что? Что случилось? Я едва сдержала улыбку. Он выглядел таким растерянным, таким… живым. — Спрашиваю, как ты? Он повернулся ко мне. Наконец-то посмотрел прямо. Глаза красные, усталые, но в них уже теплилась искра. — Намного лучше, спасибо тебе, — сказал он тихо, и уголки губ дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — Ты меня спасла. Я почувствовала, как щёки начинают гореть. А потом увидела, как его уши и щёки медленно, но верно становятся цвета спелого помидора. Он смутился. Сильно. И это было так мило, что я чуть не рассмеялась в голос. — Пожалуйста, — добавил он, отводя взгляд и кашлянув в кулак. — Отвези меня в городскую больницу, там Бом… — Конечно, — тут же ответила я, включая поворотник. — Сейчас поедем туда, а потом ты хорошо выспишься. Обещай. Он только кивнул, снова улыбнувшись — уже чуть шире, чуть теплее. И в этот момент я поняла: всё изменилось. Без слов. Без объяснений. Просто изменилось. Мы въехали на парковку городской больницы Сеула в 4:17 утра. Небо уже начало сереть на востоке, но фонари всё ещё горели ярко, отражаясь в мокром асфальте. Я заглушила двигатель, и наступила такая тишина, что стало слышно, как у Минсу стучит сердце. Или, может, это моё. Он первым вышел из машины, но не ушёл сразу. Подошёл к моей двери, открыл её и протянул руку. Я взяла её не раздумывая. Ладонь тёплая, чуть дрожащая. Мы пошли к входу молча, но уже не отпуская друг друга. В коридоре третьего этажа было полно людей, хотя время ближе к рассвету. Кевин ходил кругами, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Ран сидел на пластиковом стуле, уткнувшись лицом в колени. Менеджер Чхве говорил по телефону, голос низкий и злой. Генеральный директор Пак стоял у окна, в идеальном костюме, будто вообще не спал. Увидев нас, он коротко кивнул и продолжил разговор. Минсу отпустил мою руку только чтобы броситься к Бому. Дверь палаты была приоткрыта. Бом лежал под капельницей, бледный как мел, но глаза открытые. Когда он увидел Минсу, на лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Хён… ты пришёл, прошептал он хрипло. — Конечно я пришёл, дурачок, - ответил Минсу, садясь на край кровати и беря его за руку. — Ты меня до смерти напугал. Кевин подошёл ко мне, обнял без слов. Потом отстранился и посмотрел прямо в глаза: — Спасибо, Шебнем. Ты спасла их всех. Я только кивнула. Горло сжало. В этот момент зазвонил мой телефон. Видеозвонок от Ханыль. Громкая связь. Экран разделился на четыре части: Ханыль, Роа, Цуруги и даже наш менеджер Соён, которая, похоже, тоже не спала. — ШЕБНЕМ! — заорали они хором. — ТЫ ЖИВА?! — Жива, девочки, — тихо рассмеялась я. — Всё хорошо. — Передайте Бому, что я ему лично кимчи-чиге сварю, когда вернёмся! — крикнула Роа. — А я ему уже рисую открытку «Выздоравливай, мой морской котик»! — добавила Цуруги, показывая в камеру набросок: Бом с кошачьими ушками и хвостом, окружённый сердечками. Бом, услышав это, покраснел до кончиков ушей и уткнулся лицом в подушку. Все в палате засмеялись. Даже гендиректор Пак позволил себе лёгкую улыбку. Я посмотрела на Цуруги в экране и на Бома — между ними буквально летали искры. Так бывает, когда люди ещё не сказали ни слова, но уже всё сказали. Ханыль подняла большой палец: — Лидер, ты лучшая. Мы гордимся тобой. И передай Минсу-оппе, что он теперь официально в долгу перед Crazy Angels до конца жизни. Минсу, стоявший рядом, показал в камеру сердечко. Девочки завизжали. Гендиректор закончил разговор и подошёл к нам: — Компания уже ищет того, кто слил информацию о вашем возвращении. Это кто-то из своих. Мы найдём. Голос холодный, но в глазах — сталь. Он редко злился, но когда злился, лучше было не попадаться. Минсу кивнул, потом посмотрел на меня: — Поехали? Тебе тоже нужно отдохнуть. — А ты? — Я… домой. К родителям. Они рядом, в Пундане. Поедем к ним, ладно? У меня есть свой дом, но до него долго ехать, легче добраться от родительского. Там тихо. И безопасно. Я не стала спорить. Сил не осталось. Мы вышли из больницы в 5:42 утра. Рассвет уже начинался: небо стало розово-синим, где-то вдалеке пели первые птицы. Минсу сел за руль — сказал, что я слишком устала. Я не возражала. По дороге он включил тихую музыку. Какую-то старую балладу Ким Бом Су. Я смотрела в окно и думала: ещё вчера мы были просто коллегами, которые иногда переглядывались на съёмках и делали вид, что всё нормально. А сегодня я телепортировалась через океан, чтобы спасти его. И он держал меня за руку, будто боялся, что я исчезну снова. — Шебнем, тихо сказал он, не отрываясь от дороги. — М? — Спасибо. Правда. Я… я до сих пор не могу поверить, что ты это сделала. — Я тоже, честно ответила я. — Но я бы сделала это снова. Ты же знаешь. Он молчал пару секунд. Потом протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Просто держал. И всё. Мы доехали до его дома за пятнадцать минут. Обычный двухэтажный особняк в тихом районе: белые стены, деревянные ставни, маленький сад с голыми деревьями. На крыльце уже стояла его мама. В халате, с растрёпанным пучком и огромными глазами. — Минсу-я! — она бросилась к машине, потом увидела меня и застыла. — Шебнем-ssi?! О боже мой, это правда ты?! Она обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась в её объятиях. Пахло ванилью, свежим хлебом и домашним теплом. — Омма… простонал Минсу, пряча лицо в ладонях. — Молчи! Я вас сейчас обоих накормлю, напою чаем и уложу спать! И никаких возражений! Я только рассмеялась. И впервые за последние сутки почувствовала: всё будет хорошо. Дверь распахнулась ещё до того, как мы успели заглушить двигатель. На пороге стояла женщина, которой на вид нельзя было дать больше тридцати пяти: стройная, в мягком кремовом кардигане, с высоким пучком светло-каштановых волос и глазами, горящими от счастья. Она завизжала так, что я вздрогнула. — Минсу-я! И… Шебнем-ssi?! Это правда ты?! Я сейчас умру от счастья! Она бросилась к нам по заснеженной дорожке босиком (да, в декабре!), сначала обняла сына так, что тот крякнул, потом переключилась на меня. Я уткнулась в её плечо — пахло ванилью, свежими блинами и домашним уютом. Объятия были такими тёплыми, что у меня моментально защипало в глазах. — Омма, тихо, простонал Минсу, краснея до кончиков ушей, мы только из больницы… — Молчи сейчас же! Я вас обоих накормлю, напою чаем и уложу спать! И никаких возражений! Из коридора вышел отец. Высокий, прямой, в тёмном свитере и очках с тонкой оправой. Лицо серьёзное, взгляд пронзительный. Я невольно напряглась и сделала полшага назад. Он выглядел как человек, который одним словом может поставить на место весь совет директоров. Но вместо этого он молча снял домашние тапочки, поставил их передо мной и сказал спокойно: — Добро пожаловать. Спасибо, что привезла нашего сына целым. И слегка поклонился. У меня чуть сердце не выпрыгнуло. Омма (она тут же объявила: «Зови меня просто омма, никаких формальностей!») буквально втащила нас в дом. Внутри было тепло, светло, пахло блинами и яблочным чаем. На стене — сотни семейных фото: маленький Минсу без двух передних зубов, Минсу на выпускном, Минсу с микрофоном на первом конкурсе. Я невольно улыбнулась. — Садитесь, садитесь! — омма уже суетилась у плиты. — У меня тут турецкий яблочный чай — я специально для тебя купила, Шебнем-чан! И блины с мёдом, и сыр, и оливки — я погуглила, что любят в Турции! Я чуть не расплакалась прямо за столом. Отец молча налил мне чай, потом Минсу, потом себе. Сел напротив. Смотрел внимательно, но уже не так строго. Я всё равно нервничала. — Расскажи, как всё получилось? — вдруг спросил он. Я опустила глаза в чашку. — Просто… почувствовала, что ему нужна помощь. И всё. Омма ахнула и схватилась за сердце: — Это же судьба! Соулмейты! Я с первого дня говорила подругам: «Запомните мои слова — мой Минсу и эта девочка будут вместе!» Ещё тогда, когда вы вместе на MAMA выступали, я всем сказала: «Они созданы друг для друга!» Минсу поперхнулся блином. Я почувствовала, как мои щёки становятся цвета граната. — Омма, мы просто коллеги… — выдавил он хрипло. — Да-да, коллеги, — подмигнула она. — Я уже придумала имена внукам. Если девочка — Айше, если мальчик — Архан. Красиво звучит, правда? — ОММА! — хором крикнули мы с Минсу. Отец вдруг… усмехнулся. Едва заметно, уголком губ. — Пусть женщина порадуется, — сказал он спокойно. — Она восемь лет ждала, когда ты наконец приведёшь домой девушку. Минсу закрыл лицо руками и тихо застонал. Я готова была провалиться сквозь пол. Омма тем временем достала фотоальбом: — Смотри, Шебнем-чан, вот Минсу в пять лет, вот он первый раз на сцене, вот он влюбился впервые — писал письма одной девочке из класса, прятал под моей подушкой! Я всё читала, конечно… — Я СЕЙЧАС УЕДУ НАВСЕГДА! — взвыл Минсу. Я не выдержала и рассмеялась в голос. Отец тоже улыбнулся — уже открыто, тепло. И я вдруг поняла: он совсем не строгий. Просто очень серьёзно относится к тем, кого любит. А любит он своего сына безумно. — Папа, — тихо сказала я, — спасибо, что вырастили такого… хорошего человека. Он посмотрел на меня долго, потом кивнул: — Спасибо, что не дала ему сегодня потерять себя. Омма захлопала в ладоши: — Всё! Решено! Шебнем остаётся у нас! Минсу, покажи ей свою комнату, пусть поспит, а я вам постель свежую постелю… вместе или отдельно — решайте сами! — ОТДЕЛЬНО! — снова хором. Мы с Минсу переглянулись и прыснули со смеха, как дети. Он повёл меня на второй этаж. Его комната была точно такой, какой я представляла: плакаты старых групп, награды, старый синтезатор в углу, плед, связанный бабушкой. На стене — одна маленькая фотография в рамочке: мы с ним на MAMA, когда ещё делали вид, что терпеть друг друга не можем. Он заметил мой взгляд и смущённо почесал затылок: — Оставил. Потому что даже тогда… знал, что ты особенная. Я не нашла слов. Просто подошла и обняла его. Он обнял в ответ — крепко-крепко, будто боялся, что я сейчас исчезну. — Спи, — прошептал он мне в макушку. — Я на диване внизу. — Минсу… — М? — Спасибо, что привёз меня сюда. К ним. К себе. Он отстранился, посмотрел прямо в глаза, и поцеловал меня в лоб — долго, нежно, будто ставил печать. Я закрыла глаза. В этот момент я точно знала: я дома. Я проснулась от того, что мне стало жарко. Плед, связанный бабушкой Минсу, был слишком тёплым, а его худи, в котором я утопала, пахло им так сильно, что я буквально тонула в этом запахе. Комната была погружена в мягкий лунный свет: серебристые полосы ложились на старый синтезатор, на плакаты, на фотографию нас двоих, где мы ещё делали вид, что друг друга терпеть не можем. Я улыбнулась в темноте. Сейчас всё было иначе. Часы показывали 03:41. Я не спала больше трёх часов, но тело больше не хотело лежать. Сердце колотилось, будто хотело выбраться наружу и побежать искать его. Я тихо встала, босиком прошлась по тёплому деревянному полу, накинула ещё один его свитер сверху (теперь я точно выглядела как ребёнок в одежде взрослого) и вышла из комнаты. Дом спал. Только где-то внизу едва слышно тикали часы-кукушка. Я спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями, и вышла на крыльцо через кухонную дверь. Декабрьский воздух ударил в лицо — холодный, чистый, с лёгким привкусом сосен и предстоящего снега. Звёзды были такими яркими, что казалось, их можно достать рукой. И там, у перил, стоял он. Минсу. В одном тонком чёрном свитере, руки в карманах, плечи чуть сгорблены от холода. Лунный свет рисовал серебряные линии на его волосах, на скулах, на губах. Он смотрел куда-то вдаль, и в профиль выглядел таким одиноким, что у меня защемило в груди. Я сделала шаг. Доска под ногой тихо скрипнула. Он обернулся мгновенно. Глаза расширились — сначала удивление, потом тепло. — Шебнем? — голос хриплый, низкий, будто он тоже не спал и думал о том же. — Почему не спишь? Я подошла ближе, обняла себя руками, чтобы не дрожать. — Не знаю… Решила подышать свежим воздухом. Я подняла на него глаза. — А ты? Ты ведь совсем не спал? Он слабо улыбнулся, отвёл взгляд к небу. — Немного подышу, потом усну. Мы стояли рядом. Молчали. Но тишина уже была другой — она дрожала от невысказанного. Он повернулся ко мне. Лунный свет упал прямо на его лицо, и я увидела, как в глазах вспыхнуло что-то тёмное, глубокое, опасное. Он сделал шаг. Я тоже. Расстояние стало меньше дыхания. — Шебнем… — прошептал он, и моё имя в его губах прозвучало как признание. Он поднял руку, медленно, будто боялся, что я растворюсь, коснулся моей щеки. Пальцы холодные от ночного воздуха, но ладонь горячая. Я прижалась к ней, закрыла глаза на секунду. А потом он наклонился. Сначала губы коснулись едва-едва — лёгкое, почти невесомое прикосновение, будто он спрашивал разрешения. Я замерла. Он тоже. Поцелуй был таким осторожным, таким трепетным, что у меня перехватило дыхание. Тёплые губы, лёгкий вкус мяты и кофе, дрожь, которую я чувствовала даже через его кожу. Он отстранился на миллиметр. Глаза в глаза. В них было столько сомнения, столько страха, что я чуть не заплакала. — Прости, — прошептал он, голос дрожал. — Я… не хотел торопить. Если ты не готова… Я не дала ему договорить. Я сама подалась вперёд, обняла его за шею и поцеловала. Не робко. Не осторожно. Смело. Жадно. Так, как хотела. Мои губы нашли его — твёрдо, уверенно, с лёгким напором. Он выдохнул мне в рот — удивлённо, облегчённо, счастливо — и ответил. Руки мгновенно легли мне на талию, прижали так крепко, что между нами не осталось ни миллиметра. Поцелуй стал глубоким, горячим, почти отчаянным. Язык скользнул по его нижней губе, он открыл рот навстречу, и мир исчез. Были только мы. Его вкус — сладкий, горький, родной. Его дыхание — горячее, прерывистое. Его руки — одна на моей пояснице, другая в волосах, пальцы запутались в прядях, чуть потянули, и я тихо застонала ему в губы. Он оторвался на секунду, прижался лбом к моему лбу. Дышал тяжело, глаза закрыты. — Шебнем… — выдохнул он. — Боже, я… Я не дала ему говорить. Снова поцеловала — глубже, смелее, с лёгким укусом за нижнюю губу. Он ответил с рычащим звуком, который я почувствовала всем телом. Поцелуй стал медленным, тягучим, как расплавленный мёд: языки переплетались, губы скользили, дыхание смешивалось. Я ощущала каждый его вздох, каждое биение сердца, каждую дрожь. Когда мы наконец оторвались друг от друга, воздух между нами дрожал. Лбы прижаты, носы касаются, губы опухшие, красные. Его глаза были тёмными, почти чёрными. — Я больше не отпущу, — прошептал он, голос хриплый, низкий. — И не надо, — ответила я, и сама удивилась, насколько твёрдо это прозвучало. Он снова поцеловал меня — уже нежно, медленно, будто запечатывал обещание. В уголок губ. В щёку. В висок. Потом просто обнял и прижал к себе так крепко, что я слышала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в унисон с моим. Мы стояли так бесконечно долго. Под звёздами. В холодном декабрьском воздухе. В его свитере, который был мне до середины бёдер. И я знала точно: это тот самый момент, с которого всё начинается по-настоящему.