Умрем живыми

Ник подается вперед, пошатывается. Что-то шумит в ушах, как будто помехи записи, и он тоже тянется рукой к затылку, но пальцы, запутавшиеся в волосах, словно соскальзывают. Он не может осознать; не хочет принимать. Растерянно пытается понять, о чем говорит Джеки, но что-то в его голове будто лагает. У него нет имплантов. Не может быть. Есть вещи, в которых ты уверен, которые ты наверняка знаешь, иначе представление о всей твоей жизни рассыпется. — Не может быть, — его собственный голос звучит глухо и далеко, будто доносится из соседней комнаты. — Это все бред, я не… Я не знаю! Это неправда, у меня нет никакого железа! Он смотрит на Джеки, ища в ее глазах подтверждение, что это шутка, чудовищная ошибка, странное испытание, которое она выдумала, чтобы проверить, достоин ли он работы охотников. Но Джеки глядит на него холодно, как на чужого, как смотрела только в начале. — Ты чувствовал что-то сейчас, да? Шум. Головокружение. Знаешь, ты иногда дергаешься, — задумчиво сообщает Джеки. — Я думала, ты просто, ну, нервный. Но если что-то влияет на твое поведение, и если это нечто у тебя в голове… Воспоминание накатывает волной: завод, пронзительный звон в голове, тяжесть пистолета в руке, мир, поплывший перед глазами. Он списал это на страх, на ужас сражения. Нику как будто нельзя было стрелять, словно что-то пыталось убедить его в этом. — Я… мне просто было страшно, — повторяет Ник. Ему кажется, что он проваливается куда-то. Не осмеливаясь коснуться Джеки, даже понятуться к ней, чтобы не видеть, как она отшатнется, он вцепляется в столешницу. — Нет, я точно никогда не стрелял! Есть же еще… мышечная память? Я не помню, не чувствую, чтобы когда-то кого-то убивал! — Но эта штука у тебя в мозгу, — Джеки говорит тихо, и от каждого пророненного слова Нику хочется закричать — и не замолкать, надеясь, что его вопли перекроют этот невыносимый звон. — Кто-то спрятал имплант, когда вживил его тебе. И, судя по всему, ты даже не помнишь, когда. И кто это был. От этого становится еще хуже, страшнее. Не просто имплант. Поставленный тайно. Стирающий память? Его жизнь, его воспоминания — все, что он считал собой, — внезапно оказывается хрупкой конструкцией, легким карточным домиком, построенном на чужой, коварной лжи. Сколько в нем правды? Сколько человеческого? И зачем кому-то понадобилось играть с ним? Использовать его? Он повторяет эти вопросы вслух, просто чтобы освободить вдруг отяжелевшую голову. В висках стучит, бесится пульс. Даже этот шум в ушах теперь кажется не просто признаком внезапной мигрени от волнения, а шепотом, который пролезает, проползает ему в уши, как змеи. Как провода, которые тянутся откуда-то из неизвестности. Ник чувствует, как холод стали растекается у него изнутри, и его подташнивает. Хочется содрать с себя кожу, проверить, пронзить плоть, рассечь, чтобы проверить, правда ли в нем обычное человеческое мясо. Или ничего, кроме гудящего железа. — Я не знаю, зачем все это, — говорит Джеки напряженно, жестко. Она отступает на шаг, и этот разрыв, то, как она отстранилась резким, решительным движением, ранит сильнее любого обвинения. — Но мне теперь кажется, что мы встретились не случайно. На тебя не реагирует «Оракул», ты для него слепое пятно, что мне сразу должно было показаться это подозрительным… Я искала объяснения и успешно находила их, так уж мы, люди, устроены, — усмехается Джеки. — Но в базе может не быть не только того, кому никогда не оформляли документы. Но и того, записи о ком стерли. Какой-то раннер, настолько крутой, чтобы справиться с защитой «Оракула». И я знаю только одного — того, что в маске. Кто ты, Ник? Или… что ты? Он сжимает край стола так, что костяшки белеют. Ник пытается, правда хочет что-то вспомнить, нашарить. Но он даже не чувствует, что у него что-то есть внутри — какой-то ответ. Перед глазами проплывают обрывки, смутные, как в тумане. Длинный темный коридор? Какое-то убежище? Резкий запах антисептика и холодный — стали? Чье-то расплывчатое лицо, склонившееся над ним? Он пытается задержаться на этих изменчивых, неясных образах, но они ускользают, вытекают, как вода сквозь пальцы, как кровь из раны, оставляя лишь чувство леденящего ужаса. — Я не… помню, блядь, Джеки, я не помню, — выдыхает Ник, и голос его срывается. — Ничего такого не помню… Только брата. Он учил меня программированию… на старом компе… Он понимает. Внезапно, с мучительной ясностью. Старый комп. Он помнит каждую царапину на корпусе, каждую гребаную вытертую клавишу. Но он не может вспомнить лицо брата. Только голос. Только ощущение, что тот был старше, что он оберегал его. — Джеки… — Ему не хочется произносить это вслух. — Я не помню его лица. Она замирает. — Что? — Эдди. Я… я не могу вспомнить, как он выглядел. То есть, конечно, логично, что мы должны быть похожи… Только отдаленно помню, что он становился бледнее, слабее, когда умирал, но… правда ли он умер? — Ты сказал, что кремировал его? — А что потом я сделал с прахом? — медленно выговаривает Ник. — И как не осталось записей в системе? Вы же не нашли его. Теперь Джеки выглядит по-настоящему встревоженной. Но хотя бы не злой. Несмотря на все, он не разочаровал ее, он не… Он не хотел. Он всего лишь хотел помогать им. Хотел быть полезным. Хотел, чтобы его кто-то полюбил просто так. Она подходит ближе, но в ее порывистых движениях Ник не видит желания утешить, успокоить. Она двигается как во время охоты, на задании, и теперь это он здесь — жертва. — Знаешь, было бы гораздо проще, если бы тебе вживили слежку и приставили к нам, — тихо произносит она. — Но я тебе почему-то верю. Оно как-то влияет на твою память, это точно. Что-то прячет. — Да кому я нужен?! Ник смотрит на свои дрожащие руки. Еще недавно он был уверен, что никогда не держал оружие, но теперь он задумывается, что все это — пресловутую мышечную память, ощущения, малейшие воспоминания — очень легко подделать, если воспринимать человеческий разум как сложную систему, как очередной компьютер… Грейс говорила об этом. Но не только она; он слышал это еще от кого-то… От кого-то важного. Все это оказывается ложью. Вся его жизнь — всего лишь выдумка, а он — кукла, подвешенная за шею на веревочке. — Что мне делать? — шепчет Ник, мечтая, чтобы кто-то дал ему простые ответы. Чтобы его жизнь стала прежней. Мелкой и бессмысленной. Джеки молча разглядывает его, и Нику вдруг хочется, чтобы она надела очки, хотя ему раньше было мало ее, мало тех живых выражений, что вспыхивали на ее лице. Он знает, что для Джеки многое значит долг охотницы; теперь-то она обязана его задержать. — Для начала, — говорит она наконец, — мы выясним, что это за штука. Предполагаю, что такая же, как от «Исиды Тек», но нужно убедиться. Потом решим, что с этим делать. Она и сама не знает, понимает Ник. — Ты помнишь, что где ночевал до того, как мы встретились? Что ел на завтрак? Ник лихорадочно копается в памяти; дело не только в помутнении из-за нейроимпланта, но и в том, что события тех дней кажутся совсем далекими по сравнению с его нынешней жизнью. Завтрак… вроде, был какой-то протеиновый батончик. Он свистнул его на Драконьем рынке? Купил на последние деньги? А что до сна… комната в общежитии для мигрантов? Или чердак в заброшенной мастерской? Картинки плывут, накладываются друг на друга, лишенные четких деталей. Любую из них можно подвергнуть сомнению. — Не очень, — с трудом признается он. — Сука. Кто-то поработал над твоей памятью основательно. Ты мог бы стать хорошим шпионом… От этого слова Ника передергивает. — Если бы только я знал, что мне надо выяснить, о чем шпионить! Я ничего против вас не задумывал, — говорит он. — Кем бы я ни был. — Справедливо, — усмехается Джеки. — Ладно. Первым делом — сканирование. У Грейс есть кое-какое оборудование, и болтать она не станет. Птицеед ей доверяет. — Я не хочу быть оружием, — вырывается у Ника сдавленный шепот. — Я не хочу, чтобы мной кто-то управлял. Джеки вздыхает, смягчившись, наклоняется к нему. Если бы не ее тяжелое, ощутимое молчание, Ник бы даже мог поверить, что все по-старому, что она волнуется о нем. Но теперь он подозревает, что Джеки пытается успокоить его, чтобы Ник не принес ей еще больше бед. Чтобы не выкинул что-нибудь опасное. — Ник, — зовет она, и ее голос кажется усталым. — В этом городе всеми кто-то управляет. Корпы, банды, сама система. Разница лишь в том, видишь ты свои цепи или нет. Ты, по крайней мере, теперь знаешь, что они есть. С этим можно работать. Но Ник совсем не чувствует, что может. Что вообще способен с этим смириться. Но приказы Джеки позволяют ему поверить, что жизнь идет дальше, что ему нельзя просто лечь и жалеть себя — жалеть тот кусок плоти и спутанных проводов, которым он оказался. Возможно, поэтому Джеки стала охотницей. Потому что, пока кто-то орет у тебя над ухом приказы, тебе надо собраться и идти. Нику не хочется задавать вопросы, не хочется думать о будущем, поэтому он просто переминается с ноги на ногу рядом с Джеки, пока та заказывает такси. Он натягивает капюшон поношенной толстовки, потому что на улице слишком сильно льет. Не хочется становиться следующим подопытным Грейс. Ник бросает взгляд вдоль мокрой блестящей дороги, кажущейся бесконечной, и как будто что-то подталкивает его в спину. Вдруг вспыхивает мыслью: беги! Он может оторваться, скрыться. И его не найдут. Но Ник знает, что только Грейс может вынуть эту штуку из его головы; только Джеки сможет ему помочь, если вдруг кто-то решит выцарапать из его башки нейроимплант. Экспериментальные технологии все еще нужны и бандитам, и Маске… Маска. Ник послушно залезает в машину, устраивается на заднем сидении. Кроссовок немного скользит по резиновому коврику. Внутри пахнет приятно, хотя освежитель совсем простенький, мятный. Джеки тратит немного времени, чтобы вбить знакомый адрес в автопилот, а потом тоже откидывается на кресло спереди, когда машина мягко трогается с места. В прошлый раз Джеки ругалась на то, что такси едет слишком медленно, соблюдая все правила движения, но теперь она не возражает против небольшого промедления. Хотя бы есть время успокоиться. Она могла бы сдать его Кэп. Только какой в этом смысл сейчас, когда Ник ничего не помнит, даже если знает что-то важное. Надо сначала устранить проблему, а потом… потом можно задуматься о побеге. Ник пытается вспомнить — хотя бы что-то. Найти часть себя. Но все, что он улавливает, это смутное воспоминание о том, как брат сидит за экраном, полуобернувшись, тень скрывает его лицо; Ник ничего не понимает, просто не успевает: строчки бегут слишком быстро. Эд оборачивается, усмехается, говорит: «Вот так мы убиваем богов». Ник откуда-то помнит, что брат только что взломал базы данных «Оракула». Что ловушка захлопнулась. Теперь он уверен, что Эд и есть человек под маской.