Умрем живыми

Когда Марк приходит в себя, то вокруг не видит ничего, только черноту, которая заползает внутрь него, как будто он не человек, а полый сосуд. Перед глазами темно, в ушах глухо; он вдруг думает, что без имплантов не смог бы жить, вообще как-то функционировать. Он, конечно, способен двигаться, он может чувствовать, как сжимаются пальцы, и то имплант вместо руки как будто отзывается с задержкой. Все эти ощущения отзываются в голове, вспыхивает страх, растекается медленное осознание, воспоминание, что он снова на кушетке Грейс… но он все равно не ощущает свое тело как обычно. Внутренности из проводов и шестеренок. Он сам с собой это сделал, как любил напоминать отец, как будто Марк не оплачивал его долги. Как будто не проще отцу было покончить с собой, как сделали многие его коллеги после увольнения. Ебучая корпоративная культура смалывала людей в труху, в железную стружку перетирала, и стоило бы этому ужаснуться… но такая самурайская смерть и то была лучше, чем влачить существование, пить и проигрываться. Чем платить за жизнь кусками своего сына. Они не говорили уже много лет, с тех пор, как Марку исполнилось шестнадцать; он экстерном закончил школу, поступил на заочку в вуз и записался в охотники благодаря Кэп, которая присмотрела его заявление среди сотен других. Марк никогда не горел желанием служить закону, но он всегда был разумен, он понимал, что там может пригодиться. Что за риск хорошо платят. Он не слышал голоса отца и жалоб матери уже больше десяти лет, и вдруг Марк думает, что не расстроится, если он оглох и больше никогда этого не услышит. Перед тем, как ввести ему наркоз, Грейс предупреждала, что так будет. Что она заменит нейроимплант в его голове, что аналог будет попроще и подешевле, что он не сразу запустится, нужно будет время на установку программы. На то, чтобы тело приняло имплант. Насчет последнего Марк не беспокоится, но он так и не знает, все ли хорошо. Не услышит, даже если спросит. Когда кто-то касается его живой руки, Марк вздрагивает, вздыхает, когда ощущает теплое прикосновение. Грейс, ее пальцы. Медленно ведут, словно играются, и он не понимает, пока не осознает, что она вырисовывает буквы на его ладони. «Все хорошо», — как бы читает он, и его лицо искажает ухмылка. Грейс сжимает руку крепче, и Марк представляет, как она сердито хмурится. Это забавно, потому что в его воображении Грейс не перепачкана машинным маслом, а глаза у нее ярко-ярко блестят. «Жди», — велит она. Еще немного времени проходит в тревожном ожидании. Марк не пытается встать, потому что помнит обстановку в мастерской, он уверен, что споткнется и упадет, если попытается преодолеть хотя бы метр. Но Грейс рядом, она периодически касается его плеча или руки, чтобы он почувствовал, что не один. Марк дышит медленно, чтобы не захлебываться, когда ему снова кажется, что чернота никогда не отступит. Он даже не человек; Марк вспоминает какие-то выступления, которые видел по телевизору, развернутые транспаранты. Люди, которые выступают против чипирования, как будто вылезли из прошлого века, и их убеждения тогда вызывали только смех, повод позубоскалить с коллегами. Сейчас выкрики этих городских сумасшедших больше не кажутся Марку забавными. Глупость, конечно, что властям понадобится контролировать каждого. Залезть им в головы, узнать их мелкие секреты. Нет, гораздо эффективнее обрести полную власть над полицией, над армией. Роботы не настолько полезны, искусственный интеллект, к счастью, никогда не превзойдет естественный. Но люди слишком вольнолюбивы, слишком упрямы. Если их поступками научатся управлять, чем они будут отличаться от андроидов? И разве Марк уже не превратил себя в подобие железной куклы? Прояснение начинается постепенно, как у ребенка. Сначала все состоит из фигур, из разных оттенков серого, потом медленно проявляются цвета. Марк не двигается, чтобы голова не закружилась. Звук тоже подключается, будто с него сняли шумоподавляющие наушники. Пахнет маслом, кровью и чем-то жженым и синтетическим. Марк переводит взгляд на Грейс, фокусируется. Зрение кажется немного расплывчатым, не настолько четким, и он не может мысленно вызвать подсказки от «Оракула», потому что связь с базой данных потеряна. И «Оракул» должен был потерять его. Во всяком случае, Марк хочет в это верить. Если извлечь устройство, то он избавится от следящей программы на нем. Грейс чуть не силой вручает ему железную кружку. Марк отпивает чай, не задумываясь, что он делает, просто чтобы смочить горло — он слишком долго молчал. — Не жалеешь? — спрашивает Грейс, наблюдая за ним. Возможно, она ожидает раскаяние, крики, но Марк упрямо вздергивает голову, глядя прямо ей в глаза. Стоит привыкнуть, что, несмотря на хорошее разрешение, глазные импланты фокусируются как будто медленнее. — Стоило спросить меня об этом до того, как ты вырезала нейроимплант. — Вот еще, я не такая дура, — улыбается Грейс. — Не так-то просто добыть рабочий государственный имплант, знаешь ли. Так что ты занялся благотворительностью. Всегда было интересно, что они в вас запихивают. — Я бы не советовал его включать, на нем слежка. Даже более серьезная, чем на других, — старательно намекает Марк. — Так уж получилось, что я привлек внимание «Оракула»… — Из-за твоей восприимчивости к имплантам? — задумывается Грейс. — Вообще-то я был уверен, из-за того, что мой папаша когда-то был потомственным корпоратом. По их социальной теории, я наверняка не безнадежен. А какой-то белый воротничок заявил мне, это потому что мы ловим Маску, — рассказывает Марк, чувствуя странную свободу. Теперь он может говорить о чем угодно, уверенный, что записи не будут кропотливо изучать и досматривать. Ему как будто дышать легче. — Не знаю, что из этого правда. Если ты права… то им нужен был кто-то, кто не откинется, если вставить ему экспериментальный нейрошунт. Стать нулевым пациентом, первым служащим, которому заменят нейроимплант на тот, который превратил бы его в куклу? Значит, они никогда не собирались брать его в операторы, только сыграли на его гордыне? — Даже если ты избавился от слежки, теперь твоя жизнь будет опаснее, — говорит Грейс. — Повсюду камеры. Я резчица, в пластической хирургии не разбираюсь, так что… советую тебе тоже начать носить шляпу. С очень широкими полями! Марк смеется, снова присербывая чай. Очень сладкий и густой — возможно, Грейс считает, что после операции у него слишком упал сахар. — Не думаю, что это правильный выбор, — говорит он, глядя на осадок на дне. — Не думаю, что хоть какой-то из моих выборов в жизни был правильным. Я хотел лучшего положения, как и все. Сначала пошел убивать, ну, а теперь, когда я понял, что они — там, наверху, — хотят отнять у нас свободу, не смог. Не выдержал. Как будто бы убивать по своей воле легче! — Во всяком случае, у тебя всегда была возможность остановиться, — серьезно говорит Грейс. — Я много работаю с машинами, и людей отличает именно это. Свобода выбора. — Возможность совершать ошибки. — Многим захотелось бы переложить ответственность на чужие приказы. — Нет уж, я привык к чувству вины, сроднился с ним, — смеется Марк. — Думаю, мы должны предупредить Кэп. Охотники — первые, кого «Оракул» захочет… улучшить. Особенно теперь, когда они знают, что я сбежал. Сбежал, струсил — но как он мог бороться с программой в своей голове? Со следствием своей ошибки. — Не стоит связываться с легавыми. — Ты могла бы… — Нет, — решительно обрывает Грейс. Она складывает руки на груди. — Мне долго удавалось оставаться в тени. Да, я помогаю Птицееду и его парням, потому что они хорошо платят, но у меня есть официальная работа, куча роботов на починку, и мне не хочется ебаться с твоими проблемами, живчик, уж извини. Я просто предупреждаю, что ты сам решил избавиться от этой штуки, сам сбежал, а теперь хочешь вернуться, позволив себя засадить? Или убить, чтобы не болтал лишний раз? Разве не иронично, что они с Джеки в любом случае должны были расстаться? Не важно, оказался бы он в башне «Оракула» или по другую сторону закона. Но она, или Кэп, или придурочный Мейсон, или кто угодно из охотников могут стать следующими. Каждого из них могут отследить. — Они тоже заслуживают выбора. Марку эти слова кажутся слишком громкими и пафосными, он отводит взгляд, разглядывая инструменты на столе Грейс. Она привыкла работать с бездушным металлом, не с людьми, которые склонны вести себя странно и непредсказуемо. Он чувствует, что Грейс прямо сейчас разглядывает его, пытаясь понять, осознать, для чего Марк стремится в ловушку, только избавившись от надзора. — Я не хочу молчать, — тихо говорит он. — И не могу их подставить. Скрываться, сидеть в убежище, пока их превращают в марионеток? Он ставит кружку куда-то на поднос, в котором лежали инструменты, слышит звон металла о металл. Немного не рассчитал расстояние, все-таки глубина зрения тоже кажется немного искаженной, неточной; он еще не привык. Возможно, не привыкнет никогда. — Есть кое-кто, — продолжает Марк. — Он не связан с охотниками. Но он… в курсе некоторых вещей. И у него есть причины не любить «Оракул», как мне кажется, особенно если Джеки дошла до тех же выводов, что и мы с Птицеедом. Грейс хмыкает, подходя к своему терминалу и запуская диагностику какого-то прибора. — А ты никак не успокоишься… Это про того лохматого мальчишку, которого Джеки приютила? Марк кивает. Мысль о Нике вызывает странную смесь вины и надежды. Он не хотел, чтобы Ник влезал в опасную игру, но не нашел сил противостоять Джеки, которая тащила за собой подростка в опасность, потому что привыкла так жить, потому что сама прошла этот путь. А теперь Ник может оказаться единственным, кто может обеспечить им связь, ведь у него-то нет полицейского нейроимпланта. И его невозможно отследить. Но Марку не хотелось бы его использовать… — Прекрасно, — Грейс качает головой. — Значит, твой гениальный план — объединиться с ребенком, чтобы вдвоем выступить против самой могущественной системы слежки в городе. Живчик, а ты точно уверен, что новый имплант не повредил твой мозг? Галлюцинаций нет? Нормально себя чувствуешь? Уголок рта Марка дергается в подобии улыбки. — Я всегда хотел совершить невозможное, Грейс. Стать одним из «Оракулов», например. Имплант тут не виноват. Просто раньше я верил, что нужно играть по правилам. Теперь я знаю, что законы пишутся не во благо, а так, чтобы было удобно им. Тем, кто надзирает. Для кого мы не отличаемся от роботов, которых ты чинишь. И мне это пиздец как не нравится. Он медленно поднимается с кушетки. Имплант выдает несколько предупреждений. Мир плывет, цвета все еще кажутся чуть менее насыщенными, звуки — приглушенными. Все еще провода и шестеренки, думает Марк. Но теперь еще хуже. — Спасибо, Грейс. За все. — Не благодари, — бросает она, не оборачиваясь, щелкая клавишами. — Просто исчезни, пока сюда не нагрянули твои друзья из «Оракула». И постарайся не попасть в неприятности. Настраивать новый имплант — та еще морока. Марк кивает, хотя она этого не видит, и направляется к выходу, прижимаясь к стене. Несмотря на работу нейроимпланта, он чувствует себя слепым и глухим. Уязвимым, как будто ему снова шестнадцать, и он впервые переступил порог участка. Свобода слишком горька. Он с трудом может совладать с ногами, поэтому чуть не спотыкается о Птицееда, который сидит на крыльце. Его насмешливый взгляд заставляет Марка замереть, чуть не запутавшись в конечностях. Он приземляется рядом — для короткой передышки — и принимает из рук Птицееда тонкую сигарету. Удивительно, почему он оставался рядом во время операции, а не уехал по своим делам, но Птицеед размышляет вслух: — Мне не хотелось потом объяснять Джеки, что ты сдох, а я даже не видел, как это произошло. Она бы просто колени мне прострелила — и это в лучшем случае… Выглядишь неважно, — кивает он, и Марк с трудом сдерживается, чтобы не выпалить ответную любезность, но правда в том, что по сравнению с ним кто угодно покажется победителем конкурса красоты. — Чувствую и того хуже, — признается Марк. — Как тебе свобода на вкус? — Все еще воняет невыносимо, — говорит он, и правда вдохнув заводской смог, смешанный с выхлопом от грузовиков, которые курсируют по промышленной зоне, чтобы забрать товары. — Ты сделал выбор, — вдруг серьезно говорит Птицеед. — Если пожалеешь о нем, то не обвиняй тех, кто тебе помог. — Я в состоянии решить за себя, — кивает Марк, даже немного оскробленный. — Но и вы не рассчитывайте, что я теперь на вашей стороне, потому что… я все еще коп, понимаешь? И многие из твоих методов не одобряю. Но я считаю, что люди должны знать правду об «Оракуле», новых имплантах и всем остальном… Только Марк не знает, как им об этом рассказать. Ему теперь кажется, что и Маска пытается сделать нечто подобное, натолкнуть их на след, но какой в этом смысл, если даже охотники ничего не могут сделать против «Оракула»? Он не может стать очередным революционером, выкрикивающим громкие лозунги; да его скорее посчитают городским сумасшедшим! Птицеед, сигарета которого прогорела почти до фильтра, ничего не отвечает, но и он кажется сумрачным — более усталым и удрученным, чем обычно. — Моим парням очень не понравилось то, что «Оракул» через поставки с «Исиды Тек» сливал экспериментальное железо, — медленно говорит он, чутко следя за реакцией Марка. — Потому что Джоро, например, чуть руки не оторвало — только Грейс его спасла. — Ты рассказал «Каракуртам» про наше расследование? — Им нужно было кого-то обвинить в недавних неудачах, — усмехается Птицеед. — Или это был бы я, или «Оракул», который и так не в чести у бандитов из-за их гребаного всевидящего ока. То, что контроля может стать еще больше, никому не по душе. Не только тебе. Бандитам не грозило лишиться разума и свободы воли, однако Марк представляет, как это переменило бы правила игры. С копами, даже с охотниками можно договориться и сосуществовать, в ход шли взятки, договоры, старая дружба, как у Птицееда и Джеки. Если же после внедрения контролирующих мозг имплантов все легавые станут придерживаться закона, каждой его строгой букве, то жизнь всего города изменится. Пропадут старые связи. И прятаться придется лучше. — Они не согласны с новыми порядками. И им не нравится, что трущобы для корпов — это всего лишь испытательный полигон. Что-то опасное есть в голосе Птицееда. Завораживающее, жадное до крови. — То, что ты предлагаешь, это бунт! — восклицает Марк, почти испуганный. — Это… хуже, настоящее самоубийство. Думаешь, если бы было так легко уничтожить их, обрушить башни, кто-нибудь давно бы этого не сделал? — Нужен повод, — поразмыслив, говорит Птицеед. — Они сами нам его вручили. — А я не хочу, чтобы мы сдохли, пытаясь что-то изменить!.. Марк просто знает, что… ничего не получится. Бессмысленный, глупый риск. Он не хочет потерять всех из-за этой шальной идеи; не хочет, чтобы Джеки подхватила, разожгла огонь, как она умеет. Возможно, насторожившемуся Птицееду, который вдруг слишком разговорился, кажется, что Марк опасается за корпорации из верности «Оракулу» и их идеалам; может, Роб даже задумывается о том, не обман ли все это, чтобы подловить его? Хрупкое доверие лопается, как стекло, не выдержавшее стального веса. Марк смотрит на то, как Птицеед снова закуривает, но ему в этот раз не предлагает. — Я слышал, о чем вы говорили с Грейс, — заявляет Птицеед. — Значит, хочешь использовать мальчишку как связного? Неплохо придумано. Они не могут его отследить. А Джеки мы можем доверять… — Хочется надеяться, — кивает Марк. — Нужно их найти. Уверен, что они где-то вдвоем.