Предотвратить неизбежное

      — Хи-и-и… хи-и-и… — сиплю, точно припадочная. Хватаюсь за деревянную кромку, всё ещё чувствуя призрачную хватку на тонкой шее, устоять не получается — колени ноют от резкого удара.       — Мидори-тян, дитя, с тобой всё хорошо?       Знакомый голос. Хрипловатый, но добродушный. Неужто?…       — Югао-сан? — распахиваю глаза, не веря происходящему. Длинные прилавки с драгоценностями, лестница, ведущая в покои хозяйки и сама женщина — давно немолодая, но неизменно ухоженная, в классическом кимоно и с высокой причёской.       Сомнений нет: я снова вернулась в двадцать первое число. Но разве это возможно? В прошлый раз меня перебросило аж на четыре солнца назад. Так что следующее возрождение должно было случиться ещё раньше… Неужели боги всё-таки проявили милость?       — Югао-сан! — кидаюсь к шокированной бабуле. — Жрица! Идзумо! Макико-сама, она… — наверное, выгляжу я сейчас абсолютно умалишённой: тереблю за ворот, потрясённо таращусь и лихорадочно выкрикиваю неразборчивые фразы. Но всё это пустое: я буду цепляться в выпавший шанс до последнего.       Пока пытаюсь выпытать хоть крупицу бесценных сведений, ко мне ласково обращается кто-то:       — Дочка.       Престарелая священнослужительница глядит своими пронзительными голубыми очами — светлыми-светлыми, уже почти бесцветными из-за почтенного возраста. Испещрённый морщинами лик кажется безмятежным, но при этом каким-то непривычно родным. Если в первую нашу встречу образ взбеленённой старухи-жрицы заставлял кровь стынуть в жилах, то сейчас от неё веяло чем-то благостным, умиротворяющим и согревающим.       — С возвращением, дитя, — хитрая, но незлая улыбка расцветает на её лице.       — Вы сказали…       Я, вероятно, не различила толком. Конечно, только-только отошла от очередного возврата во времени, вот и слышу всякую бессмыслицу. Невозможно, чтобы…       — Нам есть о чём поговорить, дочка, — будто проплывает ко входу в обитель, пред этим попросив хозяйку лавки. — Югао, дорогая, приготовь-ка нам чайку.       Знакомая кухня: простенькая, но обставленная со вкусом. Полупрозрачные занавески, которые по обыкновению должны пропускать все солнечные лучи, однако сегодня над Эдо собрались облака, потому пространство окрашивается только серовато-белыми тонами.       — О чём Вы… хотели перемолвиться? — спрашиваю, наконец, когда Югао-сан приносит две неровные керамические чашки с ассиметричным краем и ставит посреди низенького столика чайник схожего зеленоватого оттенка.       — Боги любят тебя, дитя, — начинает Макико-сама сходу, не утруждаясь долгими предисловиями. Эта реплика, столь простая, но несущая глубокий и зловещий смысл, словно случайная искра, распаляет во мне настоящий пожар.       — Вы, верно, шутите? — ударяю по столу. Что с тобой сталось, Мидори, никогда прежде не смела вести себя столь вызывающе и неблаговоспитанно при старших, а сейчас уже перечишь уважаемой престарелой жрице? — Это… — растираю ещё недавно саднившее горло, — ЭТО Вы называете «милостью богов»?       Я умирала и возрождалась, просыпалась вновь и вновь, обречённая, неспособная избавиться от кошмара во плоти. Красноокий демон преследовал меня, раз за разом, не давая ни шанса сбежать! Что бы я ни делала, как бы ни старалась: его всевидящее око нашло бы меня даже на другом конце света! Даже подайся я в монастырь: уверена, эта беспардонная тварь ворвалась бы туда и забрала бы «Норику», пред этим умертвив всех несогласных. И это… эти адские пытки — благословение?       — Боги любят тебя, дитя, — лишь повторяет жрица, ничуть не разгневавшись от неуместного своеволия молодой девчушки. — Твоё воплощение должно было исчезнуть в день хацумодэ, но ками решили иначе.       — Оставив меня в бесконечной петле… — я принимаю её слова на веру, ничуть не усомнившись в их истинности: ведь вереница смертей и вправду шлейфом тянется за мной, не желая исчезать.       — Божества снежных гор слишком далеко, их силы слабы здесь, на землях Эдо. Им удалось лишь обернуть вспять твою кончину, но проклятье хиганбана оказалось слишком сильно, дитя…       Абсурд. Но разве осталось ли что-либо здравое в моей истории?       — Соцветие праздника Хиган? Цветок смерти? Что это значит? — я не понимаю ровным счётом ничего: чем дольше тянется беседа, тем меньше способен уместить жалкий человеческий разум.       — Мне неведомы все ответы. Боги ниспослали видение, в котором ярко цвёл красный цветок праздника Хиган, и поведали, что он и есть корень всех бед.       — Но почему я? — загадки всё копятся и копятся, бередят душу, точно роясь беспокойными пчёлами. Смирение и безысходность со скребущим ощущением несправедливости всё настойчивее наполняют естество. — Почему?..       Я так устала, нестерпимо. Пусть тело и не несёт следов пережитого прошлого, разум — всё помнит. Каждый удар его меча, каждый поганый взгляд. Отрубленные головы матушки и отца, могилу Рику-сана и кровь — затмившую собой живительную зелень травы, осквернившую идеально чистые татами... Кровь цвета твоих глаз, демон. Твои глаза цвета крови, исчадье преисподней.       Такого же, каким цветёт хиганбана, мой дьявол.       — Дождь льёт, а земля лишь становится твёрже, дитя снега, — таинственно щурится жрица.       Чуждое обращение мигом выдёргивает в реальность.       — Дитя... снега? О чём Вы? — я вновь неспособна разобрать столь пространные намёки, однако сердце отчего-то тревожно забилось: будто правда всегда находилась на поверхности, просто я не желала признавать её.       — Твои локоны...       — Чёрные, Макико-сама, — говорю, а сама сжимаюсь всё сильнее, подобно затравленному зверьку. — Неужто Вы не видите, что они чёрные? — груз правды слишком тяжёл для моих хрупких плеч, он не сделает меня устойчивее, напротив, окончательно сломает.       — Нет, дитя, они белее снега в далёких горах.       — Это же... просто недоразумение! Я просто... родилась такой, всего-то... — отчаяние сдавливает горло похлеще бесовского отродья. — М-матушка говорила, что у бабушки тоже такое было. Д-да и...       — И ни одна обманка неспособна скрыть их достаточно надёжно.       За что бы ухватиться? За что? Думай, Мидори, думай! Ты вырывалась из лап зверя, сбегала из родной деревни прочь, торговалась с самим наследником великого семейства, неужели не сможешь увильнуть от какой-то случайной досадности?       — И у Нацуми-тян, дочери пекаря, странный нос, как у медведицы, а у травницы Титосэ и вовсе половина губы с рождения обезображена, так что...       — А очи твои темнее ночной вьюги.       — У... у многих здесь такие, — на самом деле, за все свои плебейские жизни столь чёрные глаза я видела только у Утида. — Да и у безродных тоже бывает...       — И мать твоя не из этих краёв.       Последняя капля, что топит лодку. Матушка действительно была родом не из Эдо...       — Не обманывайся, снежное дитя. Ты — далёкий потомок снежной девы, юки-онна, с далёкого севера, потому ками присматривают за тобой.       — Я... н-не...       Красноокий демон, существует ли нечто, страшнее правды, открывшейся мне на второй день после свадебной церемонии? Откровеннее истины о твоей умерщвлённой невесте? Кажется, я предавалась иллюзиям не меньше тебя, мой личный кошмар. Потому что мир наивной горожанки просто не мог вместить подобное.       — Они послали меня сюда, дабы передать дар, что способен защитить от проклятой ворожбы бесовских глаз, — я нервно гляжу на нетронутую кисть руки, на которой сейчас нет уже привычного синяка: в этой петле жрица не оставила его, — но всему есть свой предел, дитя снега. И более они не смогут тебе помочь.       — Я не... Я не монстр, нет! Я просто... просто...       — Ты не монстр, ты — любимое дитя снежной девы. Не горюй, Мидори, — она впервые называет меня по имени. — Главное, помни: прерви источник всех несчастий до того, как он станет таковым. А сейчас тебе пора.       — П-подождите, ещё...       — Мидори? — Син-сан, твой притворно-заботливый тон я узнаю среди миллионов чужих голосов. — Тебя долго не было, я заволновался, вот и пришёл сюда.       Хиганбана расцветает алым, мой красноглазый дьявол.