Предотвратить неизбежное

      До самой ночи я маялась в комнате для гостей. Всё же после того, как демон поймал с поличным, вновь копошиться в его жилище было бы слишком — раз уж зверь сейчас добр, то не следует дразнить лишний раз. С десяток попыток было предпринято, чтобы измерить шагами комнату, чуть более — дабы рассчитать расстояние ото входа до стены напротив. На красно-белой икэбане, украшавшей комнату, изучен каждый листик. Узор на дверцах-фусума я могла бы воспроизвести по памяти…       Наверное, следовало тихо уйти, но что-то необъяснимое держало меня в злополучном поместье. Дело ли было во внезапно проснувшейся жалости? В нежелании разозлить? В безумной идее испытать себя на прочность? Или же в жгучем любопытстве, которое, единожды овладев мной, никак не желало отпускать? Колкие реплики, пронзительный смех и глаза — столь искренние и открытые, пусть и с залёгшей на самом дне печалью — такие, каких ты никогда ранее не показывал.       Пока предавалась сбивчивым думам, снаружи раздался пронзительный звон: будто бы что-то разбилось. Воры? Невозможно, никто в здравом рассудке не вломится к сильнейшему защитнику клана. Заговор? Уверена, что опытные ниндзя передвигались бы куда тише. Пытаясь понять, что стало причиной столь нехарактерного шума, очутилась в саду...       — Всё-таки услышала, да? — Син-сан скорчился, точно раненый зверь. Кимоно всё перепачкалось в грязи и следах травы, вместо благородного синего теперь являя нечто среднее между серым и тёмно-чайным оттенком. Само одеяние, вместе с нижним нагадзюбаном, наполовину сползло, оголив напрягшиеся мышцы и ужасные царапины по всему торсу — ярко-розовые, с проступившими местами частичками крови. Кучка осколков, бывшая когда-то чашкой, валялась неподалёку.       — Син-сан, что с тобой? — равнодушие стремительно таяло, покуда взор сильнее впивался в алеющие полосы.       — Нормально, я… кх, — ладонь, всё это время находившаяся в районе груди, сжалась до побеления костяшек.       Ужаснулась, заметив, как под массивным кулаком образовалось что-то вязкое, с дурным металлическим ароматом, столь знакомым и отвратным одновременно. Под собственной тяжестью капли текли вниз, растягиваясь в леденящее душу нечто.       — Рана, это…       Загадочный след под самым сердцем: в иной ситуации его можно было бы принять за нательный рисунок. Однако сейчас именно он расходился багровыми дорожками, норовящими опуститься до самых колен.       — Не смотри так… — прикрыл страшную картинку, оставляя на коже разводы. — Знаешь, ты… так похожа, — испарина проступила на лбу вслед за вздувшимися жилами, — на мою невесту… кх… Поэтому, когда смотришь на меня… взволнованно, кажется, что это она… переживает. А я бы… — дьявольский огонь вспыхнул в очах.       Интуиция кричала, что надо бежать — куда глаза глядят, со всех ног, прочь из проклятого особняка, — но плоть будто сковало. Я осталась на месте, неспособная даже шелохнуться.       — Я бы не хотел, чтобы она плакала…       Алый цветок Хиган расцвёл ядовитыми лепестками Мангёкё Шарингана. Мечущийся взор, узнавание, обожание, одержимость — сменили друг друга в краткий миг.       — Норика! — сумасшедшее отродье, теперь я признаю тебя! Скалишься от счастья, протягиваешь свои лапы ко мне, желая завладеть раз и навсегда.       — Нет… — отошла на шаг, всё ещё видя пред собою шутливого молодого воина, а не чудовище из самых страшных кошмаров.       — Норика, где же ты была? — а ты подходил ближе: весь измазанный в собственной крови, в сбившемся кимоно, чьи рукава небрежно повисли на предплечьях, с горящими глазами: точно демон из Ада. — Норика, я искал тебя!       — Не подходи…       — Норика, почему ты убегаешь?       Я видела, видела этот лик множество жизней подряд! Дикий. Бешеный. Чудовищный. То был взгляд не человека, потерявшего любимую, нет, взор бесовского отродья, ради своей эфемерной мечты погубившего множество невинных!       — Нет… — уже готовясь унестись прочь.       — НОРИКА! — полетел демон на меня. Я путалась в собственном одеянии, мелко семеня назад, едва переставляя ноги, как зацепилась сандалией за камень: всё произошло столь стремительно, что не успела даже напугаться. Боль. И темнота.

***

      Опять очнулась в холодном поту, в скромной каморке на верхнем этаже родительского дома. Полнящийся безумием взгляд Син-сана не шёл из расшибленной, неприятно пульсирующей головы до самого рассвета: непривычные повадки, сменившиеся уже знакомой одержимостью… и символ на груди, напоминавший о том, что предпочла бы отбросить и забыть. Тайна очередного воскрешения и тысячи разрозненных догадок, лишь усиливающих внутреннюю боль…       Первые лучи солнца пробудили Эдо ото сна, тогда же я, наконец, приняла решение: что бы то ни было — это не моя война. Мидори так долго и упорно желала сбежать из кромешного ада, в который попала по вине красноокого демона, что сейчас просто не могла нырнуть туда вновь, ведомая человеческим любопытством и сердоболием.       Так, я окунулась в пучину повседневных забот: помогала вести дела в лавке, разочек даже сходив в соседнее селение за новой партией батата вместе с отцом, подменяла матушку, когда той было тяжело. Словом, старалась жить так, словно и не было никакого возрождения, встречи с Син-саном и полных боли стонов.       Но боги, как известно, не жалуют своеволия и всегда исполняют задуманное…       То был обычный день: матушка отправила за покупками в торговый квартал, к которому как раз и примыкала улочка, где располагался наш захудалый магазинчик. От меня требовалось немногое — лишь прикупить новой керамической посуды, потому как старая была уже попросту непригодна к использованию. Ремесленники порой выставляли в продажу выбраковки, которыми довольствовались небогатые горожане вроде нас.       Солнце приятно грело, несмотря на позднюю осеннюю пору. Местный люд сновал туда-сюда, облепив лавки с утварью, пороги гончарных и других мастерских, обступив со всех сторон крохотную лапшичную, явно не рассчитанную на столь великое число посетителей. В общей какофонии звуков трудно было различить что-либо, но детский плач — надрывный и безутешный — прорезался даже сквозь плотный слой взрослых голосов.       — Эй, тот парниша, неужели? — переговаривались двое мужчин у выхода из забегаловки. Их басистый тембр отдавал явной хрипотцой, за счёт чего услышать сказанное можно было даже не приближаясь.       — Ага, смотри, вон, какой большой герб на одежде вышит. Точно Утида.       Столь знакомое название кинжалом резануло по сердцу. Мальчик, Утида — наверняка малыш Сора. Плач ребёнка доносился всё чётче, а я продолжала ступать дальше, попутно прислушиваясь к судачившим обывателям.       — Что же такой малыш делает один на рынке? — то были уже немолодые женщины, каждая из которых держала корзинку, набитую различными покупками для домашних. — Так жалко его… Может?..       — Нет, что ты! — тут же прервала вторая. — Авось проблем захотелось? Знаем мы этих аристократов, потом тебя же и обвинят, что ребёнка похитила! Хочешь на плаху?       — Н-нет… — стушевалась жалостливая тётушка. Она разок глянула на потерянное дитя, а затем вместе с подругой прошла мимо, не оборачиваясь.       «Так же… Просто сделай так же… Пройди мимо и забудь. Это же драгоценный брат Рику-сана, его наверняка сейчас ищут всем кланом», — убеждала я себя, пока шаг за шагом приближалась к мальчику. Чёрная макушка, маленькое, сшитое точно для дитя, кимоно и раскинувшийся на спине знак уважаемого семейства: рода воинов, пред которым благоговели и которого до смерти боялись простолюдины. Сколь силён бы ты ни был, если подкрепляешь свой авторитет страхом, то обязательно останешься один: так и случилось с несчастным вторым наследником. Но разве ребёнок повинен в грехах родителей?..       — Ва-а! Ва-а! — плакал тем временем мальчик, громко всхлипывая и теребя подол одеяния. Порой он распахивал веки и напуганно взирал на взрослых — таких больших, сильных и до ужаса равнодушных, — а затем продолжал давиться слезами.       «Просто пройди мимо», — гончарный магазин, как назло, находился на другом конце улицы, а людей сегодня оказалось слишком много, потому просто так возвращаться и огибать через переулки я не могла. Или же не хотела?       — Дя-дядюшка… — малыш Сора доверчиво ухватился за чью-то штанину, не переставая шмыгать носиком.       Я узнала этого человека, стоило ему чуть повернуться: длинная борода с проседью, навечно застывшая жестокая гримаса и глаза — бешеные, похлеще, чем цветки ликориса в очах Син-сана. То был Дайити или «Дайити-сан», как велел себя именовать гордец: один из самых известных торговцев города, чья спесь позволяла обращаться с оборванцами, вроде меня, точно с мусором. Пугающий, властный и безжалостный человек.       — АХ ТЫ, МЕЛКИЙ МЕРЗАВЕЦ! ОБОКРАСТЬ МЕНЯ РЕШИЛ?       Я догадывалась, сознавала с самого начала, как поступит этот сброд. Грузный мужчина замахнулся своей тяжёлой и большой рукой…       — СОРА! — не поняла, что случилось и как. Будучи достаточно близко, я кинулась в пекло, отталкивая маленького Утиду в сторону и сама падая под удар.       Мир пред глазами стёрся, на краткий миг обратившись множеством мельтешащих точек, в нос ударил поднявшийся столб пыли, неприятно вытеснив воздух. Щека засаднила, запульсировала и налилась кровью: каждой частичкой я чувствовала, как уродуется и без того не самое прекрасное лицо.       — Глупая девка! — признавать собственные ошибки? Это не про «Дайити-сана». — Чего шляешься где ни попадя? Пособничаешь юному воришке?       — Этот ребёнок… — вопреки нестерпимому желанию хотя бы приложить ладонь к отекающему ушибу, я обеими руками обняла Сору, который, совсем потерявшись, плакал пуще прежнего, — Утида.       Могу поклясться, что вечно хладнокровного и заносчивого мужлана никто и никогда не лицезрел столь растерянным. А спеси-то поубавилось! Так смешно: одно слово — и вот уже малыш не просто «вор», а «достопочтенный господин». Воистину, человеческое лицемерие не знает границ.       — Ах, Утида-сама! — склонился он в самые ноги, готовый сожрать даже землю под сандалиями второго наследника. — Прошу, простите меня! Я, я не знал, не ведал, не хотел…       Лепечешь, словно жизнь твоя повисла на волоске. А каково было маленькому ребёнку, когда ты… ты… отродье! Зудящее желание высказать всё, дабы проучить заносчивого толстосума, раздирало изнутри. Однако, вопреки этому, я лишь медленно встала, подхватив малыша Сору на руки, и на прощание бросила:       — Мы уходим.