Предотвратить неизбежное

      Место, давящее своей безмолвной тишиной. Вечной. Длинные ряды могильных плит, словно уходящие в бесконечность: жизнь в нашем мире — слишком эфемерное понятие. Куски грубой плитки на главной аллее, перемежающиеся с протоптанными редкими визитёрами дорожками. Шепчущие заунывную песнь деревья, окружающие последнее пристанище. И эта опустошающая обстановка контрастирует с непозволительно яркой голубизной неба, тёплыми лучами, что, точно издеваясь, щекочут откалывающийся от старых надгробий щебень.       Я очутилась здесь раньше, чем добрёл Син: срезала дорогу по одной из не самых приятных тропинок. Мне нельзя было находиться в этой части кладбища, ведь оно было только для «благородных». Потому промедление представлялось совершенно непозволительным: отыскав самую большую каменную конструкцию, спряталась за ней — так, чтобы видеть и слышать, но не быть замеченной.       Он шёл неспешно — потерянный и раздавленный — если ещё на торговой улочке храбрился и старался выглядеть «живым», то теперь мог позабыть о созданном образе: только в царстве вечного молчания он позволял выпустить довлеющее горе.       Остановился напротив одной из плит: ровно там, где, как я помнила, находилась могила Норики-сан — ухоженная и аккуратная, с высеченным символом великого клана.       — Ну здравствуй, любимая… — прошёлся пальцами по нескольким рельефным иероглифам, чуть замедлившись на «зелёном лете». — Я не появлялся здесь после… — чуть не сорвался, но всё-таки совладал с собой, — после… прости… глава настаивал, что нужно отвлечься и завалил работой. Ты же знаешь, каким упрямым он бывает… — тень усмешки скользила в шутливой реплике. — Но я принёс сладости, твои любимые рисовые шарики, — развернул пакет и достал коробочку, которую бережно поставил рядом с надгробием, а сам сел напротив.       Какое-то время Син просто смотрел на него, не шевелясь и, казалось бы, даже не дыша: с такого расстояния тихие звуки попросту уносил шелестящий ветерок. Но даже наблюдая лишь его спину — сгорбленную, неестественно скрючившуюся — можно было осознать глубину отчаяния, в которую впал сильнейший воин.       — Я… — начал он вдруг, чуть подавшись вперёд. — У меня всё хорошо, правда. Рику, конечно, волнуется, он всегда такой… Но я справляюсь. Ах, да, ещё я принёс тебе…       Утида пошарил где-то в карманах формы и вызволил оттуда… То, что я желала бы более не встречать — ту самую вещь, что не забуду никогда и узнаю по одному только смутному очертанию: изящную заколку с пышными голубыми цветами, собранными в шар, с серебряными нитями, свисающими вниз. Запоздалый подарок сверкнул в зенитном солнце и лёг рядом со сладостями.       — Ты так быстро умчалась на миссию в… в эти чёртовы северные земли, что я, я просто не успел отдать тебе… — напряжение, умело подавляемое, стало проступать всё сильнее, — просто не успел… я… Норика, я…       И он не выдержал. Юноша — ему же еле-еле было двадцать — что так долго терпел, копил всё в себе, прятался за маской улыбки, отшучивался, убеждая лучшего друга, что переживёт потерю… прямо сейчас рыдал. Он скорбел столь громко и безутешно, что утробный рёв, вырывающийся из самых глубин, заглушал все звуки вокруг. Мощная, крепкая фигура сотрясалась, хватаясь за шершавый камень, кулаки колотили о землю. Душа: казалось, было слышно, как разрывалась его душа — на мелкие-мелкие частички, которые уже никогда не собрать назад. Как обливалось кровью младое сердце. Как потерянный и раздавленный несправедливостью нашего мира человек молил о помощи.       — Хватит! — не удержалась, раскрыв себя. — Син, пожалуйста, не надо больше! — плевать, что горожанке не положено быть здесь, неважно, что не найду, как потом объяснить всё, это пустое, пустое…       — Но… рика? — прошептал в неверии, однако не обратившись ни одержимым демоном, ни ополоумевшим монстром. Только обнял: дрожащими руками да так крепко, что стало тяжко дышать.       — Син, хватит… — я уже и сама плакала, — не надо больше… Всё… всё будет хорошо… Син…       — Норика! Я… прости меня… прости, я… — не слушал: продолжал безудержно лить слёзы и сжимать мои тонкие плечи, — не успел… Если бы не приказ, если бы… если бы выдвинулся сразу… с тобой, а не стал ждать… или хоть на день, на полдня раньше, я… я бы мог спасти тебя… Прости, я виноват… пожалуйста… прости…       Отдавшись во власть припадка, юноша не разбирал — где начинается иллюзия и заканчивается реальность. Растоптанный, истерзанный и совершенно сломленный, в лихорадочном бреду, сейчас он изливал самое сокровенное, считая, что видит призрак умершей девушки. Но я-то живая, Син: я чувствую, как ты буквально закипаешь, ощущаю влагу на своих одеждах, слышу надломленный голос. Я здесь, Син, это я глажу твои кучерявые волосы, молвлю бессвязные слова поддержки, целую разгорячённые щёки. Я — не Норика, но сейчас я с тобой, мой благородный воин.       — Норика, не уходи… — произносит он в забытьи, прежде чем свалиться в опустошении.       Я — не Норика, моё горькое наваждение, и именно поэтому я не оставлю тебя.