Предотвратить неизбежное

      Косой дождь — вовсе не характерный для почти наступившей зимы — помог выбраться из храма незамеченной. По правде, я не питала надежды покинуть Нака-но дзиндзя: полагала, что, в случае успеха затеи, дальше хоть трава гори. Но боги смиловались и на сей раз, дав возможность уйти живой. Особняк Сина встретил темнотой и давящим молчанием: Утида, вероятнее всего, не собирался возвращаться со встречи с другом раньше рассвета. Что ж, мне же и лучше…       Вещей у меня не водилось, ибо простыни я сожгла сразу же по прибытии в поместье — не пришлось собираться. Нужно было лишь сбросить промокшее одеяние покойницы, переменив его на тёмно-синее кимоно, и бежать прочь. Снова.       Записка и прочие сантименты — не заботят. Я ему — по сути никто, а о своей роли в моей жизни он не ведает. Точнее, не ведал до сегодняшней беседы с Рику-саном: уверена, тот всё рассказал. И именно поэтому нельзя медлить ни минуты: врываюсь в свою комнатушку, дрожащими руками стираю с щёк «пятна крови», местами въевшиеся в кожу, вместе с непрекращающимися слезами. Больно. Мучительно больно. Сама не понимаю — отчего: дело ли в беспощадности ками к моей судьбе или же в осознании, что нами просто сыграли партейку в сёги? Плачу ли над своей истерзанной душой или над чем-то большим?       Просто люди… Такие же, как я, такие же смертные, из бренной плоти: просто решившие, что могут вертеть чужими жизнями. Дурацкое стечение обстоятельств. Проклятая миссия. Чёртова печать на груди. Невыносимо…       Шуршание где-то вдалеке возвращает из тяжких дум. Опоздала. Звук становится всё громче и громче, но пришедший не произносит ни слова, точно опасается. Он наверняка знает. Бежать некуда — я в ловушке. Так и не успев снять тэнган, запрыгиваю в ближайший настенный шкаф: в нём обычно хранился футон после сна, но сегодня на приведение постели в порядок времени не было, так что перина осталась лежать на полу. Задвигаю створку изнутри, сжимаюсь, точно краб в панцире, и замираю.       Слышу шорох, но как-то приглушённо: стучащее сердце перебивает всё остальное. Дабы не выдать себя тяжёлыми вздохами, практически перестаю дышать, отчего начинает кружиться голова. Пожалуйста, не ищи меня, просто пройди в свою спальню и оставь дела до завтра, пожалуйста…       Но боги не будут потакать моим желаниям вечно.       Абсолютную темноту клетушки разрывает полоска света. В ужасе смотрю, как она всё расширяется и расширяется, пока предо мною не возникает лицо юноши.       — У-утида-сама, я… — пытаюсь оправдаться, но ни одна отговорка не приходит на ум. Всё равно не поверит. Конечно, ничто в целом мире неспособно объяснить прокравшуюся в твой дом неизвестную, выряженную, точно призрак из жутких кайданов. — У-у меня не было намерения… — а он глядит алыми очами: пронзительно, словно заглядывает в самое нутро, — у-у меня не было нам-мерения красть… — заикаюсь, как никогда прежде.       Ужас овладевает мною полностью: до безумия страшно. Тело колотит, пока пытаюсь вжаться в стенку сильнее, будто бы она спасёт меня. Чего же я боюсь? Смерти? Я уже умирала множество раз. Оказаться в последнем воскрешении? Но разве не этого так жаждала? Его ответа на открывшуюся истину? Но он же уже вызнавал правду. Так отчего, в действительности, я почти теряю сознание?       — Мидори, — неужто ты узнал меня?       — С-син-сама, я…       — Выходи.       Не разбираю: какой оттенок несут его речи? Гневается? Жалеет? Скорбит? Против воли заставляю себя выйти из укрытия и вижу только сгорбившуюся спину шиноби.       — С-син-сама, я в-всё объясню… я…       Да что ты объяснишь, глупая девка? Пробралась обманом в его дом, в самое сердце клана, вырядилась, точно окончательно лишилась рассудка, надругалась над его воспоминаниями о возлюбленной, украв заколку, а теперь собираешься что-то лепетать? Ради него? А точно ли ты не просто пыталась выжить, как и прежде?       — С-син… — захлёбываюсь от накатывающих вновь слёз. Он волен убить меня прямо здесь, как самую гнусную предательницу. Отсечь голову, как сделал тогда достопочтенный лидер клана перед могилой собственного сына. Но, прошу, Син, не заставляй меня вновь питать к тебе ненависть… не обрекай снова смотреть с презрением, я же, я…       — Зачем? — вопрошает тихо, отчего не понимаю смысл сказанного. — Зачем?! — повторяет уже громче.       — Я…я…       Я уже ничего не понимаю, Син. Простушка Мидори затерялась где-то на путаных тропах, точно заплутала в густом лесу. Утида Мидори, сменившая её, зашла чуть дальше, но оттого и потонула глубже. Дитя снежной девы оказалось заперто в бесконечном круге возрождений, желанный выход из которого сулит лишь неизвестность и возможную погибель, которую уже нельзя будет отвратить. Я так устала, Син…       — Зачем? — рывком разворачивается и сжимает мои трясущиеся плечи. — Зачем?       — Хиганбана, она… — кряхчу неуверенно, а взор буквально застывает на его лике: таком же разбитом и залитом влагой, как и мой собственный. — Боги северных земель, они велели…       — Мне известно. Известно! Но… ты могла просто дойти до конца, закончить всё и не вспоминать о клане, который ненавидишь. Почему… для чего пришла сюда, в мой дом? Такая… похожая на неё, — отчего эти слова так ранят меня, Син? — Зачем зародила интерес в моей голове? Для чего смотрела своими полными печали глазами, каждый раз, каждый чёртов раз, как будто всё понимала… словно знала, что тебя ждёт и всё равно готова была принять!       — Син, я…       — Зачем пришла к тому… — сколько муки в его надорванном голосе, — кто столько раз делал тебе плохо… — пальцы на моих плечах колотит, а в такт им сотрясается и сам воин. — Для чего истязала себя? — придвигает к себе быстро и резко, сжимая в крепких объятиях столь обречённо, будто не сделай этого, и я исчезну прямо сейчас.       — Я… не знаю, Син.       Такой простой вопрос, на который не в силах найти внятный ответ, срывает последнюю заслонку. Бросаюсь в вихрь противоречий, разрывающих изнутри, словно исчезаю в нём, исполосованная бурными потоками ветра. Безудержные крики. Рыдания, опустошающие душу. И красные очи, точно маяк, не дающие потонуть в нескончаемом сумраке…       — Мидори, — зовёт меня. Поднимаю вверх заплывший взгляд. Каким-то образом мы оказались сидящими на татами. Попытки вспомнить не приносят ровным счётом ничего. Что ж, не так уж это и важно.       — Ты… — убого сиплю, — наверное, промок. Я… не успела сменить... — охвативший жар постепенно отпускает, становится холодно.       — Я непробиваем, — едва заметная улыбка. Слабая. Изнурённая. Как и моя в ответ.       — Заколка Норики-сан, я… её, прости.       — Всё нормально.       — Когда? — всё же догадался.       — Когда увидел тебя в особняке, — играет с белой паклей, которой стали ещё утром чёрные локоны.       — Не надо… — сонливо пытаюсь убрать большую ладонь, но не выходит. — Они некрасивые.       — Мне всё равно.       Он накрывает мои губы своими: такими же иссушенными и искусанными, но в то же время безумно тёплыми. И я отвечаю — неспособная разобраться в причинах наших поступков, в сей миг желающая лишь мимолётной человеческой близости. Мы оба — потерянные, раздавленные и почти отчаявшиеся — точно тянемся к согревающему в промозглый день огню.