Предотвратить неизбежное

      Просыпаюсь я только к закату. Янтарное солнце по-матерински ласково проникает в комнату сквозь приоткрытое окно: укрыта я, похоже, по самый подбородок, а потому прохлада поздней-поздней осени приятно отрезвляет сознание. Вчерашняя слабость отдаётся тупой болью в распухшей голове, но внутри ощущается приятная лёгкость. Все слёзы оказались выплаканы, все переживания — пережиты: теперь, когда душа избавилась от лишней шелухи, я возвратила себе способность мыслить ясно.       Нет никаких сомнений, что двадцать второе, а, может, даже двадцать первое ноября станут финальными точками в тринадцатой моей жизни: это повлечёт за собой очередное воскрешение, конечное. Вот он — предел временных петель, граница, за которой силы ками уже не смогут помочь. Последний и, по сути, единственный шанс… не на счастье, нет, Кадзуо-сама, не на долгую и полную радости жизнь… только крохотная надежда на то, что мои страдания не окажутся напрасны.       — Уже встала? — Син возникает за спиной, когда укладываю перину в шкаф. Да, в тот самый, в котором нашёл меня вчера.       — Да, — не оборачиваюсь, не зная, как смотреть тебе в глаза после случившегося. Для чего ты сделал это? Повиновался ли, как я, внезапному порыву или же нежными прикосновениями выражал нечто иное?       — Ты, наверное, голодна. Будешь ужинать?       — Спасибо, Син, — плотно смыкаю веки, дабы сдержать мешающие эмоции, и вымученно растягиваю кончики губ. Негоже плакать, Мидори…       Вкуснейший белый рис, рыба нескольких сортов, закуски-маринады, ароматный чай — щедр, как и всегда. Как в тот день, когда принёс потерявшую сознание девушку в своё поместье. Как всё то время, что позволял обманщице-служанке обедать той же едой, что и ты сам.       Юноша сидит напротив, уткнувшись в аккуратно расставленные тарелочки, поглядывая на меня только изредка. Не говорит ни слова, только смотрит: своими тёмными, как беззвёздное небо, очами, в которых сейчас плещется настоящая буря.       — Утром я отправляюсь по поручению, — вдруг молвит он: напрягшись всем телом, вперив взгляд в еду и тяжко вздохнув. Ты уже всё понимаешь, моё горькое наваждение.       — Удачи, — улыбка через силу. Выглядит ли она достаточно убедительно? Впрочем, важно ли это, когда сердце уже принялось предательски разгонять кровь: кажется, будто Син всё слышит. Что ж, теперь я знаю, как именно погибну. То будет глава клана или кто-нибудь другой?       Дальнейшая трапеза продолжается в давящей тишине.

***

      До самой ночи я маялась разными домашними делами, дабы хоть как-то отвлечься. Син вовсе не настаивал на этом, но и прерывать не стал: после ужина сразу скрылся в покоях, мотивируя тем, что желает отдохнуть перед сложным заданием. Закончив в третий раз натирать полы, я сдалась: уснуть сегодня явно не удастся. Позавидовав крепкому сну самурая, двинулась вдоль веранды, огибающей добрую половину поместья, чтобы дойти до полюбившегося мне садика: по сути своей ничем не отличающегося от схожего в особняке главы Утида — те же неестественно низенькие посадки, крупные камни, крохотный пруд с кувшинками, небольшой мостик. Ничего же необычного, так почему ноги сами несут туда?       Однако, вопреки моему намерению насладиться чарующими видами в лунном свете, небесное тело скрылось за облаками, отчего весь двор заволокло пеленой мглы. На веранде же внезапно обнаружился ещё один наблюдатель красот природы.       — Не спится? — беззлобно интересуется он, даже не оборачиваясь. Ещё недавно донельзя напряжённый, сейчас Син кажется на удивление умиротворённым и расслабленным.       — Да, — подхожу ближе, а затем и вовсе сажусь рядом, — а тебе? Скоро же… миссия, — зачем ляпнула такую глупость, Мидори? Знаешь же, что ему тяжело об этом говорить.       — До рассвета есть ещё время, решил немного насладиться ночной природой, — гневаться или расстраиваться, тем не менее, он не стал.       — Неужели ты можешь разглядеть что-либо, помимо тёмных пятен? Ваши глаза?       — Наши глаза, — подтверждает он, уже зажёгши алые огоньки.       Едва заметное холодное сияние слабо освещает молодое лицо, отчего тени на нём кажутся нечёткими, невыразительными и весь облик юноши будто смазывается до смутных очертаний. Но очи его я вижу ясно: багряные, с чёрными символами, так ненавидимыми мною ранее, но сейчас почему-то создающими необъяснимый уют внутри — точно костёр, с трескающимися от жара поленьями, терпким ароматом жжённого дерева и запахом… леса. Да, Син всегда пахнет лесом.       Он глядит на меня неотрывно: чарующе, маняще, словно гипнотизирует, как в самую первую встречу. Но сейчас предо мною — не чудовище, а заплутавшая душа, столь же утомлённая, как и моя собственная.       — Син, я… — произношу, словно не осознавая, что хочу сказать дальше. Слова вертятся на языке, но застревают прямо в горле, неспособные вырваться, — так устала… — наконец доканчиваю, уже не понимая: для чего, в сущности, начала говорить.       — Я знаю.       — Хах, слышала это раньше, — сам собой вспоминается тот случай: когда сорвалась на тебя и впервые показала истину. Я была так зла, не могла понять, что с тобою приключилось, гадала о причине беспросветной печали в глазах, уже тогда чувствуя, как медленно утекает твоя жизнь, хоть и не ведая о силе проклятья.       — Мидори, я… — нарушает собеседник затянувшееся безмолвие, — не хочу уходить, — внезапное откровение под покровом сумрака, от которого сделалось дурно. — Знать, что после моего ухода мы больше не встретимся и ты… погибнешь.       — Тс-с… — приближаюсь непозволительно близко, прикладывая палец к сомкнувшимся губам, успокаивая: и его, и себя. — Я — не Норика, я обязательно вернусь. Не вини себя ещё и в моей смерти.       Всегда пытаешься справиться со всем в одиночку, не показываешь слабостей, но несёшь непосильное для юных лет бремя. Так позволь же хотя бы немного облегчить твою тяжкую ношу, Син.       — Но я… — пытается возразить, а я лишь повторяю действие. — Ощущать себя настолько беспомощным и бесполезным… непривычно. Знаешь, я могу пересечь континент меньше, чем за неделю? — хочет отшутиться, но боль прорывается сквозь иронию. — А спасти тебя… не могу.       — Такова судьба, Син, нам ничего с этим не сделать, — говорю тихо и размеренно, будто проникая сказанным глубоко в его сознание. — Но зато, — провожу по крепкой груди, сокрытой одним лишь тонким домашним одеянием, — это избавит тебя от хиганбаны, а меня — от цикла воскрешений. Навсегда.       Его очи так и мечутся, говоря: «Что, если не получится? Что, если ты не успеешь»? Да я и сама не могу знать наверняка: боги способны подтолкнуть на нужный шаг, но действовать за нас они не в силах. Но вдруг взор Шисуи меняется: столь легко и быстро, точно не было всех этих сомнений.       — Если у тебя не выйдет, покажи мне свои воспоминания снова. Уверен, что приму верное решение.       — Верное… решение? — кровь стынет в жилах, когда смысл его речей настигает меня: он хочет пожертвовать собою прежде, чем сойдёт с ума. — Син, нет, нет! Не делай этого! Не на…       Не успеваю я толком приняться отговаривать, как он, ведомый не то порывом бурлящих эмоций, не то твёрдой решимостью воина, целует меня. Совсем не так, как вчера. Не так, как целовал, будучи одержимым монстром. Страстно и напористо, словно не терпит возражений, но в то же время трепетно.       — Ты не долж… ах!       Пальцы сильнее зарываются в мои волосы, рукой он проводит по небольшому обнажённому участку шеи, а затем касается её уже губами, чтобы после вернуться к моим устам. Новый поцелуй оказывается более пылким: уносящим куда-то очень и очень далеко… И я сдаюсь, поняв, что никто уже не сможет изменить его решения.       — Ты… не против? — несмело спрашивает он.       — Всё хорошо, Син, — только и успеваю ответить, когда юноша подхватывает на руки.       Он никогда не говорил, что любит меня. Да и о какой, собственно, любви могла идти речь, если большую часть времени я провела с краснооким демоном, что видел лишь оболочку? Но сейчас Син нуждался во мне, как я нуждалась в нём. Мы упивались друг другом, словно тонули вместе, погружаясь на самое-самое дно. Одежды пали жертвой безудержной страсти, пальцы блуждали по оголённому телу — хаотично, но в то же время самозабвенно, — поцелуи распаляли, разжигая ещё большее вожделение, хотя, казалось, куда сильнее? Отчаяние, неизвестность подстёгивали, заставляя раствориться в накрывающих ощущениях без остатка.       — Можно?..       — Да…       Он и раньше овладевал мною: жадно, до исступления, словно пытался поглотить полностью. Сейчас он тоже был ненасытен, но по-другому. Нетерпеливо, но вместе с тем бережно. Резко, но до безумия приятно. Уверенно направляя меня, но порой и сам теряясь…       А если завтра этот мир подойдёт к своему концу? Но наш — не «если» — он закончится, сгорит ярким огнём, а пепел разнесётся по ветру: и мы оба это понимали. У меня не было плана. У меня его, в сущности, никогда не было, но на сей раз желание действовать по наитию отдавалось липким страхом внутри. И перед лицом грядущего хотелось насладиться той минутой близости, что была нам дана.