Предотвратить неизбежное

      — Ха-а! — подрываюсь на перине, раскидывая ладони в стороны, будто пытаюсь ухватиться за что-то. Сердце гудит: ещё недавно бившееся спокойно и размеренно, сейчас колотится с бешеной скоростью, создавая ощутимый гул в груди.       Судорожно оглядываюсь: родная комнатушка на втором этаже овощной лавки. Я вернулась. В последний раз. Обратный отсчёт начался…       — Сейчас! — вскакиваю, сбегаю по лестнице вниз, от охватившей паники чуть не наворачиваясь на ступеньках. Мчусь прямиком к выходу наружу, игнорируя недоумение уже проснувшейся матушки: бегу прямо так, в исподнем, не нацепивши даже сандалии, с растрёпанными длинными волосами. Наверняка прослыву городской сумасшедшей. Но всё, всё пустое… Лишь бы не опоздать.       «В тот день я вышел через главные ворота», — молвил Син, будто невзначай, когда перебирал мои локоны, освещённые выглянувшей из-за облаков луной.       Буквально лечу к заветной цели, дрожа всем телом: кровь внутри словно вибрирует, отдаваясь звоном в ушах. От волнения почти теряю сознание, но не время: район за районом, улочка за улочкой — только бы успеть. Босые ноги неприятно щиплет — наверняка потом останутся ужасные раны, — но неважно, сейчас такие мелочи не имеют значения.       — НЕ ХОДИ! — кричу, в самый ответственный момент всё-таки спотыкаясь и чуть не разбив нос: лишь каким-то чудом удерживаю равновесие.       А ты стоишь — облачённый в привычные одежды, с парными мечами, закреплёнными на поясе, и извечной улыбкой — напоследок перекидываешься парой фраз с кем-то из знакомых. Слышишь мой пронзительный вопль и замираешь: взираешь озадаченно, совсем не понимая, что могло здесь понадобиться простой горожанке в столь ранний час.       — Вы, наверное, меня с кем-то перепутали, — но знаешь, что обратилась я именно к тебе.       — Не ходи! — повторяю чуть тише, стараясь не сорваться вновь на крик. — Пожалуйста, Син! — подхожу вплотную, мельком ощущая столь знакомый аромат леса, отчего не могу сдержать слёз. Смотрю прямо в глаза — беспросветно чёрные, но до умопомрачения прекрасные, чистые, искрящиеся теплом. Не ходи, не надо, не обрекай себя на смерть! Хватаю за руку, хоть и знаю, что так нельзя. Неуважение. Нарушение этикета. Попирание устоев. Всё одно, лишь бы не дать тебе совершить непоправимое!       — Откуда Вы?.. — услышав своё имя, произнесённое ополоумевшей незнакомкой, спрашиваешь уже с большим напором.       — Прошу, не надо… Не ходи… — плачу, неистово захожусь в рыданиях, с трудом озвучивая мельтешащие мысли. — Останься… Ты уже не спасёшь Норику… Только сам погибнешь… Син, я прошу тебя… Я ведь… я… — путаюсь, перестаю контролировать бурлящий поток и наконец произношу то, на что не решилась в прошлый раз, — просто… я ведь… так люблю тебя, Син…       Ты молчишь, но вижу: я сказала слишком много того, о чём простая зевака из простолюдинов знать не должна. Берёшь за руку в ответ — сжимаешь запястье крепко, но не слишком грубо — жестами показываешь что-то знакомым, подхватываешь меня и в мгновение растворяешься в воздухе. Тошнота и головокружение: так вот что чувствовал тогда отец в дубовой роще. Однако на сей раз бежишь ты совсем недалеко, останавливаясь у ворот своего особняка: перемахиваешь через забор, умело отворяешь запертую дверь, не переставая держать меня навесу. Ещё немного — я в уже знакомой гостевой.       — Что ты знаешь? — ты зол, пребываешь в самой настоящей ярости: брови сошлись на переносице, а в глазах — кровавый огонь. Нет, не так: разгорающийся пожар, но никак не озеро цвета киновари. Ты больше не монстр, Син, и никогда им не станешь.       — Ничего не изменилось, — привычно оглядываю комнату, оценивая убранство. Один-в-один. Знакомая обстановка возвращает в те немногие дни, что мы провели здесь, вдвоём. Воспоминания — о затейливых трапезах, о тёплой хаори, о твоей улыбке — приносят умиротворение и уверенность. Да, я вернулась, дабы не дать цветку Хиган зацвести на твоей груди, моя горькая любовь, и не могу просто так сдаться.       — Я привёл сюда не шутки шутить, что тебе известно про Норику? — эмоции прорываются непривычной хрипотцой в голосе. Беснуешься, что я не слушаю. Переживаешь за возлюбленную. Сейчас ты готов порвать меня на мелкие кусочки, но сидишь неподвижно, только сильнее поджимая и без того напрягшиеся губы.       — Больше, чем тебе известно про Утиду Мидори, — захожу сразу с козырей. Недоумение. Да, именно этого я и ожидала.       — Лукавишь. В Эдо все представители клана живут в пределах семейного квартала. И тебя среди них никогда не было. Кто ты? — огонь в очах расходится всё сильнее: но больше я не боюсь, потому как различаю согревающее тепло, пробивающееся сквозь багряную дымку.       — Утида Мидори, — твои очи знают, что не вру.       — Невозможно… — отрицаешь, не веря собственным глазам.       — Ты можешь ненавидеть меня, презирать, можешь… — в конце чуть не срываюсь, но спешно впиваюсь ногтями в ладонь, возвращая ясность сознания, — можешь даже казнить меня потом. Но только не сейчас. Не ходи Син, она уже мертва. Я не лгу, ты чувствуешь это.       — Как ты смеешь? — точно свирепеешь. — Ты в сговоре с ними, да? Говори! — дёргаешь за ворот исподнего. Дерзко. Жёстко.       — Прости, я не смогу спасти её, Син… — обхватываю твоё лицо, слегка оглаживая. Живое. Отдохнувшее. Без тени усталости, которая беспощадно нарастала по мере вызревания хиганбаны. Я вижу, как тебе плохо, как душа твоя бьётся, желая спасти любимую, но ничего уже не поделать… ничего.       — Говори, иначе я…       — Отведёшь меня на допрос. Или же к главе клана. Или сразу к сёгуну как потенциального шпиона. Но лучше взгляни сам, мне нечего таить от тебя, Син.       И ты смотришь: вновь врываешься в чертоги памяти, прокручивая — жизнь за жизнью — сцену за сценой. Матушка, отец, Рику-сан, малыш Сора, красноокий дьявол, заплутавший во тьме юноша: фигуры смазываются, растираются неясными пятнами, точно кляксы от туши. Разум постепенно пустеет, отпуская всяческие привязанности и переживания. Но я не хочу расставаться с ними, Син…

***

      Что снилось мне — не упомнить. Обрывки, жалкие ошмётки, за которые невозможно было ухватиться. Лица, которые трудно было различить, голоса, что не разобрать: сплошная сумятица. Только проклятый цветок ликориса, что пускал свои длинные языки, разрастаясь всё больше и яростнее, желая заполонить собою всё вокруг. А потом он отцвёл: просто взял и мигом обратился в труху, рассыпавшись мириадами иссушенных частиц. Стало пусто и горько, а тянущее болезненное чувство внутри всё нарастало, никак не желая отступать.       Стремясь сбежать из беспросветной мглы, я напряглась всем телом — да, кажется, у меня было физическое тело. Пошевелить рукой, распахнуть очи, дёрнуться — что угодно. Быстрее. Отчаяннее. Зацепиться. Хоть как-нибудь. Только бы не умирать в давящем мраке.       — …и! — да, этот звук, нужно хвататься за него.       — … ри! — громче, ярче, осталось чуть-чуть.       — …дори! — давай же!       — Мидори! — растерянное, напуганное и болезненно счастливое женское лицо. Будто бы постаревшая на пару-тройку лет, словно с прибавившимися морщинками, но такая родная, ласковая и бесконечно солнечная…       — Ма…тушка, — неужто сей страшный убогий хрип принадлежит мне? Внутри такая тяжесть: даже глазами двигать сложно. Потолок, падающие на стены тени, сдержанная цветовая гамма — бесспорно, особняк Сина. Одно коротенькое имя опаляет огнём, придавая неизвестно откуда черпаемых сил. Где он? Что с ним? Отправился ли всё же в северные земли или сдержался, оставшись в Эдо? Но чтобы этот упрямец — и послушал кого-то?       Жажду расспросить обо всём родительницу, но даже голову самой поднять не получается. Матушка о чём-то хлопочет, разговаривая со служанкой — узнавание озаряет внезапной вспышкой — та самая девушка, что приносила подарки от Рику-сана и которая была нанята в поместье в первую мою жизнь. Значит ли это, что Син всё-таки остался? Или же просто решил все навалившиеся дела и исчез?       Невозможный зуд от желания поскорее узнать правду заставляет сердце разгонять кровь, а меня — ощущать безудержную тревогу. Но матушка непреклонна: сначала поит какими-то горькими снадобьями, потом на пару с девушкой осторожно кормит какой-то лёгкой едой.       — Ты была без сознания целых семь солнц, нельзя сейчас так резко вставать, — строго наставляет родительница, пресекая попытку покинуть перину-футон. — Слава богам, что Син-сама нашёл тебя и помог, иначе не знаю, что могло бы приключиться… — причитает, тяжко вздыхая.       — А это? — благодаря самоотверженным усилиям двоих ко мне возвратились голос и ясность мысли. Тогда-то я и заприметила странные бинты, обвивающие мои ступни. Ах, точно, выбежала из дому босиком…       — Если бы не господские медики, началось бы заражение, — молвит расстроенно и почти обречённо. Но я же жива, матушка, со мной всё хорошо, прошу, не печалься. — Но ты идёшь на поправку, так что совсем скоро ноги окончательно должны прийти в норму, — улыбается вымученно, не желая поддерживать гнетущую атмосферу в столь светлом и чистом убранстве.       — Матушка… — кажется, совесть, столь упорно подавляемая все эти долгие возрождения, всё-таки пробуждается: крохотными, едва заметными капельками на кончиках ресниц. — Я… прости меня, я… — начинаю тихонько всхлипывать, утирая лицо рукавом.       — Полно, Мидори, полно… — обнимает меня мягко, стараясь ненароком не навредить, но в то же время окутывая каким-то необъяснимым теплом, какое способны даровать только матери. — Чтобы так резко куда-то сорваться… — а сама плачет вместе со мной, — должна быть веская причина, я знаю.       — Матушка… — я столько врала, играла на чужих слабостях, во что бы то ни стало стараясь выжить, а теперь… Неужто могу так просто уйти на покой, позабыв обо всём, что произошло? Неужели смею беззаветно растворяться в столь нежных чувствах, не думая о боли, которую причинила окружающим, пусть они и не помнят этого?       Да и могу ли слепо довериться сну, в котором цветок Хиган всё-таки отцвёл?…       — Син-сама… — отвлекается родительница первой, увидев бесшумно вошедшего в комнату хозяина, — вновь благодарю за…       — Не стоит, — останавливает немолодую женщину от лишних церемоний. — Если разрешите, я хотел бы поговорить…       — Конечно, Син-сама, на всё Ваша воля! — всё-таки кланяется и спешно покидает гостевую спальню. Без приятных объятий внезапно становится холодно и одиноко: поплотнее заворачиваюсь в одеяло.       Юноша приближается медленной поступью, садится на небольшом отдалении, дабы не смущать меня, и замолкает. В давящей тишине время течёт мучительно медленно, словно вода капает из треснутого кувшина. Страха не ощущаю. Хотя после пробуждения я уверилась, что буду всячески избегать судьбоносного разговора, а, если тот меня всё же настигнет, начну трястись, как после визита в Нака-но дзиндзя — визита, после которого…       — Позавчера прошла церемония погребения, — произносит Син как-то слишком резко, отчего сам же пугается, но виду не подаёт. Склоняет взор к татами — так же, как и я, боясь смотреть в глаза.       — Мне жаль, — отворачиваюсь к окну: оттуда видно сад, тот самый сад, ставший свидетелем самых противоречивых моих решений. Там я умерла, желая спастись от лап красноокого монстра. Но там же и обрела счастье, которого никогда бы не познала, оставшись простой торговкой.       — Я последовал твоей просьбе. За… ней отправился другой человек, — едва не срываешься. Всего три простых слога. Но-ри-ка. «Зелёное лето». Но сколь горестно тебе сейчас бередить воспоминания о той единственной?       — Спасибо… — облегчение стремится разлиться нежным покалыванием на кончиках пальцев: всё было не зря, все смерти, борьба, страдания — игра стоила свеч. Но странный груз на сердце не позволяет насладиться мгновениями блаженства, омрачая столь прекрасный день, который так давно ждала.       — Мидори… — такой знакомый голос, уже ставший родным: от него нестерпимо хочется заплакать вновь. Но я держусь: негоже лить слёзы по тому, на что повлиять никак не сумею. Он произносит моё имя виновато, совсем не так, как в прошлый раз. — Прости…       — Ты не виноват, — ответ молниеносен и краток. — Никто не виноват, Си… — чуть не совершаю оплошность, по привычке назвав его без должной доли почтения, — Син-сама.       — Мидори… — растерянно, — после всего, тебе не нужно…       — Всё хорошо, Син-сама.       Молю, сжалься, я итак держусь сейчас из последних сил. Нестерпимо — до дрожи и болезненного трепета внутри — хочу броситься к тебе, рыдать в три ручья, жаловаться на тяжёлую судьбинушку. Хочу, чтобы ты гладил мои волосы — чёрные иль белые, длинные иль короткие, — неважно, главное, что мои. Жался своим лбом к моему, начав лепетать какие-то наивные, но столь необходимые фразы. Чтобы ты любил меня. Меня, Син, не её, не погибшую девушку, не призрак из недавнего прошлого…       Но этого не будет. Никогда более. У тебя большое сердце, Син, слишком доброе: я не смею пользоваться твоим безграничным состраданием. Потому, прошу, не разрушай стены, что с таким усилием возвожу.       — Мои чувства ни к чему Вас не обязывают. Воспоминания — тоже. Всё случившееся произошло лишь со мной, не с Вами, Вам не нужно нести это бремя. Я справлюсь, я всегда справлялась.       Оборачиваюсь наконец, на миг чуть не растеряв всю собранную в кулак волю — от вида осунувшегося за несколько солнц лика. Улыбаюсь. Так, как привыкла торговка Мидори за годы работы в лавке. Моя решимость не должна дрогнуть, не должна…       Ни слова в ответ. Только взор: мечущийся, изучающий, беспросветно печальный, но на дне чёрных, словно ночное небо, очей я будто вижу… Нет, то лишь расшалившиеся фантазии влюблённой дурочки. Оставь это, глупая девка. Внезапно эмоции его меняются — как и в ту ночь. Что же ты задумал, статный воин благородного рода?       — Меня зовут Утида Син. Приятно познакомиться, — совершенно беспристрастное лицо, будто мы взаправду только что встретились. Ты в два счёта разбил пылкое девичье сердце, моё горькое наваждение. Однако так правильнее, лучше обрубить всё сейчас, так правильнее, правильнее…       — Мидори, — не плачь, не смей, потом можешь рыдать горькими слезами, но сейчас, перед ним, не смей! — Дочь Итиро из ово…       Требовательно берёшь за руку, нарочито сжимая запястье — то самое, на коем когда-то красовался синяк в форме полукруга-томоэ, призванный защитить от грозных алых глаз.       — Вы хотели сказать, — молвишь невинно, будто не нарушил только что всякие правила приличия. Размеренно целуешь тыльную сторону моей дрожащей ладони и произносишь слова, в истинность которых не смогу поверить ещё очень долго, — Утида Мидори?