Вечная любовь

Сколько стихов, не тебе посвящённых,

Рвал я в кровавые клочья руками,

Ждал знаков судьбы верою освящённых

Блуждая во тьме преисподней веками.

Ты побежать за мною по снегу

Вряд ли захочешь, и вряд ли сумеешь.

Ты превратишься из Альфы в Омегу

И в сердце моём потихоньку истлеешь.

Я - Орфей, а ты моя Эвридика,

Но ты остаёшься в снежном аду,

Я отвернусь, цепенея от крика,

И не оглядываясь, уйду.

«Орфей» - «Otto dix»

      После еще одной волны истерики в тот вечер, Влад отнес меня, обессилевшую, наверх. Отмыл от рвоты, переодел, уложил на кровать. Он не лез целоваться, хотя мог бы. Я бы не стала его останавливать. Мне было все равно. Ни одной эмоций не осталось. Хотелось умереть.              На следующее утро, мы впервые вместе встретила рассвет. За ним еще и еще. Время потянулось со скоростью улитки.              Первые несколько месяцев я даже не двигалась. Просто лежала на кровати смотря в пустоту. Влад не отходил от меня не на шаг. Он пытался завести разговор, но я молчала. Не потому что хотела ему досадить. Нет, на это нужны были силы, а у меня их не было. Как и вообще ни на что иное. Истерика, а затем пришедшее за ней горе опустошили меня. Я скорбела по своей утраченной жизни.              Естественно, пару раз я пыталась выброситься из окна. Влад не останавливал меня, только помогал встать и вновь подняться в башню, бесцветно шутя по дороге, что у дураков мысли сходятся. Я не смеялась. На это тоже не было сил. Очень быстро стало понятно - смерть мне больше не грозит ни в каком виде. Я жгла руку в камине, резалась, пыталась утопиться в пруду, протыкала себя шпагой на сквозь. Все повреждения зарастали практически мгновенно.              В какой-то момент пришлось перестать. От таких экспериментов платья портилась. Влад практически сразу же заказывал несколько новых, но неразношенная одежда кололась и это доставляло лишнее неудобство.              В сентябре в Карпатах выпал снег. Стало очень холодно. Мне в последнее время всегда было холодно, кровь больше не грела, но с приходом осени ситуация усугубилась в разы. С кровати пришлось пересесть поближе к огню. Влад, по прежнему, старался не отходить от меня не на шаг. С чердака замка, он принес книги, много книг. Все они были на старо-румынском. Помня о моей любви к сказкам, он читал мне их вслух. Вскоре мне надоело, что он пропускает все мрачные моменты - он даже пропускал слово «смерть»! - и мне пришлось самой учиться читать на румынском. Так мы провели первую зиму.              С приходом в Карпаты весны жить стало чуть полегче. Меня все еще мучил холод и голод, но Влад, как мог, помогал забыться. Мы читали книги, играли в шахматы, прогуливались по окрестностям. Мужчина, видно, тоже страдал от одиночества, потому что каким-то образом запомнил название всех растений, деревьев и грибов, которые только можно было найти в округе. Однажды, Влад задумал научить меня держаться в седле. Из соседней деревни он привел спокойную гнедую лошадь. Все было хорошо, но спустя неделю, во время очередной прогулки, лошадка оцарапалась где-то о сук. Я чуть не вцепилась в нее прямо там. Остановилась лишь в последний момент. Лошадку жрать было жалко. Она смотрела на меня огромными и очень умными глазами, так, будто все понимала. Я попросила Влада вернуть ее в город.              На следующий же день граф предложил научить меня фехтованию. Достав два старинных меча он показывал мне, как правильно парировать, как уклоняться, как бить. Сначала дела шли не очень - средневековое оружие был довольно тяжелый - но вскоре я приноровилась. Мы даже устраивали целые турниры на мечах! И я побеждала! Влад явно старался проигрывать как можно более натурально, я это почти не злило. Почти. Когда с мечами стало скучно - перешли на алебарды, потом на топорики, потом на стрелы и лук.              Так пролетела еще одна зима. Летом мы попытались сьездить в Италию. К несчастью, жаркое южное солнце сжигало вампиров. Владу - как Старшему - оно было почти не страшно, а вот я, как вампир второго поколения, начинала воспламеняться буквально на глазах. Если бы это убивало, было бы не так обидно. Но нет - мне просто было больно. Пришлось возвращаться.              На третье совместное Рождество Влад познакомил меня с горгульями. Я и раньше видела их иногда в коридорах, но они сразу же прятались, едва завидев меня. Оказалось, они смущались. Разговаривали они плохо и исключительно знаками. Зато были очень энергичными и дружелюбными. А еще - любознательными. Не долго думая, я научила их азбуке морзе. Гаргульи были на седьмом небе от счастья. Влад - в ужасе. Теперь в замке практически не замолкал перестук. Точка - тире, точка - тире.              Еще горгульи повадились таскать в замок всевозможные книги. Им нравилось слушать, как я читаю, и мы могли проводить недели среди старинных томов. Попался нам однажды и Шекспир. Гамлет, Отелло, Король Лир, Ромео и Джульетта. Со смехом и шутками мы с Владом по ролям разыгрывали знаменитые трагедии. Граф играл все мужские роли, а я все женские.              «Я вижу, кто вы: вы горды сверх меры.       Но будь вы даже дьявол, вы прекрасны.»              Так восклицала я, перед платьем Элизабетты, во время отыгрыша партии Виолы из «Двенадцатой ночи».              «Мой герцог любит вас. Такой любви       Нельзя не наградить, хотя б вы были       Прекрасней всех!»               Влад едва сдерживал улыбку, видя меня в мужском наряде. Почему-то это всегда его очень занимало.              Горгульи, бывшие зрителями, на все лады выстукивали похвалу спектаклю.              В четвертую зиму мы впервые снова переспали.              Было очень холодно и я недели проводила в постели. Влад всегда был рядом. Его доброта любовь и забота практически стерли из памяти его же ужасный поступок. Я старалась о нем не думать. С каждым днем, мы все больше и больше обнимались, целовались, ласкали друг друга, поэтому ничего удивительного, что в один прекрасный момент вернулись к тому, с чего начали. С тех пор наши ночи наполнились всепоглощающей страстью. Влад, как оказалось, был непрочь трахаться круглыми днями. С ненасытным упоением он шептал слова любви, не скрывая все те чувства, что бурлили у него под кожей.              -Милая моя, дорогая, любимая, - стонал он, сжимая пальцами мои бедра. - Как же с тобой хорошо! Какая же ты нежная, какая мягкая, какая прекрасная. Ты любишь меня?! Скажи, что любишь, ну, скажи!              И я кричала ему о том, как его люблю, как хочу быть с ним. Это даже не было ложью. Я все еще любила его, своего Князя, любила, не смотря, ни на что.              Иногда мы менялись ролями, и тогда уже Влад скулил от моих прикосновений. Мучить его этой бесконечной сладкой негой было так же приятно, как страдать от его рук. Ну, не только рук. И не только рта. Хотя рот, конечно, был лучшим. Я перестала бояться его вампирских зубов примерно на третий или четвертый день, зато начала испытывать волнение и легкий дискомфорт каждый раз, когда видела язык. Ноги автоматически подгибались, а все мысли испарялись вон. Влад это, кажется, заметил, потому что из постели мы перестали вылезать вовсе. А когда начали вновь - перепробовали все горизонтальные и вертикальные поверхности в замке. Только на крышу не залезли, хотя Влад предлагал. На крыше обитали горгульи, и мне не хотелось ломать их довольно детскую психику видом коитуса двух людей.              Так прошло еще несколько лет.              На десятый год я почувствовала нечто странное. Мое тело все чаще и чаще отказывалось выполнять возложенные на него функции. Иногда я могла вырубить прямо посреди процесса, выронить книгу или снести стоящий в коридоре подсвечник. Подняться по главной лестнице стало почти недостижимой задачей, а на то, чтобы пройти из одной комнаты в другую уходил день. Иногда я лунатила. Просто закрывала глаза, а открывала их уже в лесу, рядом с замком. Конечно, Влад всегда возвращал меня обратно. Он, кажется, прекрасно знал, что со мной происходит, но на прямые вопросы только грустно качал головой.              Было и еще кое что. Голод. Притупленный в первые годы, сейчас он стал почти невыносимым. Я чувствовала запах крови за километры. Он сводил меня с ума, заставлял плакать и кричать. Я проводила дни и ночи в проклятой часовенке с гробом, молилась почерневшим иконам, но голод не стихал. Мне так хотелось есть!              В одну темную январьскую ночь я услышала снаружи крики. Кричали долго, истошно. Потом Влад зашел в часовенку и протянул мне чашу, до краем наполненную чем-то густым и алым.              - Илона, ты должна это выпить, - произнес он дрожащим голосом.              Я зарыдала и опрокинула чашу. Кровь залила гроб и стены. Я не хотела этого делать, не хотела становиться чудовищем!              Так продолжалось еще пару лет. Страдали мы вместе. Влад не мог смотреть на меня, проводившую месяцы в невыносимой агонии, не способную ни умереть, ни утолить свой голод. Пару раз он пытался напоить меня насильно, но я сразу же сблёвывала выпитое. Мне было противно. Владу - больно. Он все чаще начал сбегать из замка. Когда возвращался, он всегда выглядел посвежевшим и румянным, и от этого тоже хотелось блевать.              Однажды, кажется, на тринадцатое Рождество, после очередного приступа лунатизма я открыла глаза посреди зимнего, занесённого снегом леса. Сначала я даже не поняла, что происходит. Телу было так легко и свободно. Впервые за пять лет оно не болело. Нет, даже наоборот, я испытывала удовольствие, восторг, почти сексуальный экстаз. А затем я опустила глаза вниз. Я сидела рядом с выпотрошенной тушей старой волчицы. Её поджарые мышцы ещё сокращались, глаза бешено крутились в орбитах, а из раны на шее текла кровь. В крови была ее шерсть, снег вокруг, мое платье, мое руки, грудь и, кажется, рот. Крови было слишком много. Волчица умирала.              Я тут же засунула два пальца в рот. Надавила на черенок языка. Но рвота не пошла. Тело просто физически не хотело расставаться с выпитым. Тело хотело жить. Я прижалась к умирающей волчице и зарыдала. В таком состоянии меня и нашёл Влад. Он отнёс меня в замок и долго просил прощения. Но я не могла его простить. Я ненавидела себя и его. Мы оба были чудовищами.               Весь следующий год был мрачнее, чем все предыдущие. Я снова не разговаривала с Владом. Наш замок превратился в склеп. Мы неделями сидели в разных его частях. Я в часовенке, а он в башне. Горгульи пытались помирить нас. Они приходили ко мне, приносили книги, но я не могла их читать. Я чувствовала себя ужасно.              В день святой Люции, Влад снова уехал куда-то по делам. Я знала, что он опять вернётся через несколько дней свежим и отдохнувшим. Я больше не могла этого терпеть. Переодевшись в наиболее теплое платье, накинув на себя плащ, я упаковала в один из мешков немного денег на ночлег и направилась к выходу из замка. Покидать его, ставшего мне прибежищем на долгие пятнадцать лет, было ужасно. Но еще ужаснее было и дальше оставаться рядом с Владом. С тем, из-за кого я страдала, мучилась от голода и билась в агонии все это время. С тем, кто убивал людей и пил их кровь, только для того чтобы жить самому. С тем, кто превратил меня в это чудовище.              Решетка замка была опущена, но всегда оставался проходе через замерзшее озеро. До ближайщей деревни я добралась за пару часов. Жители смотрели на меня с откровенным страхом, но лошадь все таки выдали, даже денег не взяв. Я скакала без устали до рассвета. Первой моей остановкой стал Клуж, небольшой городок. Там я сменила лошадку на дилижанс. Потом еще и еще, удаляясь все дальше на северо-запад.              Я не останавливалась в ночлежках или отелях, во первых, потому что мне был не нужен сон. А во вторых, потому что хотела убраться от Карпат, как можно дальше до того, как Влад вернётся и заметит пропажу. Произошло это через пять дней. В то утро я пересаживалась в Будапеште. Дожидаясь своей очереди у дилижанса, я смотрела на своих попутчиков, а в следующее мгновение ощютила как сердце, уже пятнадцать лет не бьющееся в моей груди, сжалось от невыносимой боли.              Далеко, за пять сотен километров отсюда, Влад Второй, Господарь Валахии, метался по мрачному замку, воя от бессилия, одиночества и тоски. Я чувствовала его эмоции так же, как чувствовала свои. Но это не заставило меня вернуться. Довольно. Этих чувств я наглоталась вдоволь.               Граф Дракула может катиться к черту.              Следующие несколько десятилетий я провела катаясь по Европе. Деньги быстро кончились, и я устроилась работать прачкой в Бельгии в один из госпиталей. Там не так давно отгремела Бельгийская революция. Платили мало, но на крошечную комнатушку хватало. Еда мне не требовалась, как и дрова, поэтому жила я вполне неплохо. Голод правда никуда не ушел. Справляться с ним в окружение вечно раненных пациентов было сложно, но я старалась. Когда становилось совсем невыносимо - уходила подышать свежим воздухом.              Животных, с тех пор я больше не ела. Глаза той волчицы стояли у меня перед глазами, как немой укор. Никто не заслуживал такого. До людей не доходило тем более.              Спустя еще десять лет, голод снова стал нестерпимым. Я чуть не сожрала одну из медсестричек. Вовремя опомнилась. Но из города все равно пришлось бежать. Заскочив напоследок в морг - было мерзко и невкусно, зато никаких убийств - я двинулась дальше на север.              Следующим перевалочным пунктом стал Лондон. Английский язык я знала вполне прилично поэтому быстро устроилась горничной в литературный салон графини Блессингтон. Платили по-прежнему мало, но какие перспективы! Я познакомилась с Чарльзом Диккенсом, Гансом Христианом Андерсеном, композитором Листом! Мной вдохновлялись поэты и художники! О том, что один из набросков моей головы попал в Валахию, я узнала только, когда почувствовала графа Дракулу в Лондоне. Действовать нужно было быстро. Скопленных денег как раз хватило на пароходный билет третьего класса до Копенгагена.              Пять дней пути, и вот я на родине Русалочки. Именно там мне в очередной раз захотелось нет, даже не кушать, а жрать! Долго думать было вредно, поэтому я бросилась под колеса ближайшей кареты. Пара минут стенаний и осмотров, и вот он местный морг! Закончив, я грабанула ближайщий магазин, забрала немного денег, и купила билет на пароход до Петербурга.              Столица Российской Империи встретила меня потрясающими видами Невы, свежим морозцем, родной речью и казнью Петрашевцев. Я аж всплакнула от ностальгии. Дом, милый дом. Представившись приехавшей из Саратова вольноотпущенной, я устроилась служанкой в какое-то отелье. Мое знание разных языков там пришлось как нельзя кстати, хотя и вызвало вопросы. Еще больше вопросов вызвало то, что я не посещала церковь. На все вопросы я притворялась идиоткой. Каждый раз срабатывало.              В России я прожила долгие двадцать лет, до 1870-го года. Спалилась довольно глупо. К тому времени, я уже поняла, что жрать раз в десять лет не стоит. К концу этого периода я переставала себя контролировать и это приносило проблемы. Поэтому надо было помаленьку, по чуть чуть. Так я и делала. То в морг, то на кладбище. Благодаря такому питанию, я оставалась молодой и красивой все эти двадцать лет. Другими словами, вообще не менялась.              В церковь меня потащила одна из подруг. Кресты оказались вещью совершенно не приятной. Понятия не имею, как Влад триста лет носил в кармане мой крестик. Это нужно быть психом, чтобы добровольно так страдать. Придурок. Но мой придурок. Скучаю ли я по нему? Не капли! Пошел он в жопу!              Следующим перевалочным пунктом стал Берлин. Очень хотелось отправиться наконец-то куда нибудь на юг, к морю, но то злополучное лето в Италии было отличным показателем. Соваться на юг не стоило. В Берлине мне не понравилось, в основном из-за Франко-Прусской войны. В Мюнхене было чуть получше. Я побывала на опере Вагнера и Октоберфесте. Потом поехала в Вену, за ней Милан, Турино, Цурих.              Города сменялись, не задерживаясь в памяти. Я больше не хотела оставаться в одном месте подолгу. Существование рядом с людьми приносило связи, которые потом было очень больно разрывать. С каждым оставленным знакомым, с каждым испуганным взглядом или криком в моем сердце что-то медленно отмирало. Жизнь начала пресыщаться и надоедать. Не радовали ни красивые виды, ни произведения искусства, ни даже одежда. О еде можно было даже не упоминать. Я уже забыла, как пахнет хлеб, как тает на языке масло, как льется в желудок горячий бульон. Весь мой рацион состоял из тухлой, свернувшейся, воняющей мертвечиной крови. От нее хотелось блевать. Но все лучше чем жрать живых. Этой границы я так и не перешла, не смотря на то, что иногда начинала сходить с ума, видя порез или ссадину на руке соседок по снятым комнатам.              От такой нестабильной жизни я стала небрежной. Постоянная смена городов не способствовала мыслительному процессу. Я забывала имена, путала языки, могла сказать hola немцу, или перекрестится слева-направо перед католической киркой. Я так безбожно, совершенно по человечески устала.              Ничего удивительного, что однажды, я все таки попалась.