Мир попаданцев не ждёт

      Регээр. Акраад. Трущобы. Шестой день Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Лисы.       На то, чтобы найти подходящее место для ночёвки, уходят оставшиеся часы до заката. Артём всё это время шатается по, как он предполагает району для нищих — не факт, что официальному, но от этого он таковым быть не перестаёт — представляющем из себя смесь свалки и лабиринта из камня, заглядывает в каждый угол, прикидывая, получится ли провести тут ночь, не боясь под утро проснуться обобранным до нитки. Хотя что с него вообще можно взять…       Пару раз ему приходится прятаться от проходящего по самому краю этого района патруля вместе с несколькими то ли товарищами по несчастью, то ли… Но те даже не пытаются заводить разговор и сразу же, как только стража пропадает из поля зрения, сваливают. Артём не очень-то и расстроен. Сейчас он вообще не собирается с кем-либо разговаривать. И заводить знакомства. По крайней мере — не раньше, чем получится хоть немного разобраться в… Правда, для этого всё равно придётся говорить. Но это и правда может подождать до завтра. Потому что то, что до сих пор, пусть и уже значительно более слабо указывает на горы, сейчас звенит на краю сознания ощущением, что оставаться под открытым небом после наступления темноты чревато не только потерей ценностей или риском помереть от… допустим, ножа, но и чем-то более жутким. И проверять, насколько верны предчувствия Артём не собирается. Тем более, что прежде они ни разу его не подводили.       Он хмыкает, перебираясь с одного валуна на другой. Справа от него вырастает небольшой холм, который чуть дальше, конечно, сходит на нет, но потом опять поднимается вверх уже полноценной стеной серого камня, кое-где поросшего мхом. И даже на вид не вызывающего доверия — Артём буквально представляет, как нога оскальзывается на этой сырости, и он летит вниз… Артём останавливается и смотрит под ноги, где в расщелине быстро мелькает узкое, блеснувшее на попавшем на него свету, тело. Змеи? Артём приседает, пытаясь рассмотреть, что именно только что проскользнуло, но между валунами слишком темно, а у него есть только неполный коробок спичек, которые точно не стоит тратить на такое, вместо зажигалки или фонарика, которые тут были бы более кстати — Артём с лёгким раздражением вспоминает про вещи, которые не получилось прихватить с собой. Кроме куртки, которую он загодя на себя натянул перед побегом. Интересно вот даже — кому его мобильник, сигареты, про которые вспоминать вообще не хочется, чтобы душу не травить, и пара презиков теперь достанутся? И что счастливец с этими сокровищами станет делать? Артём хмыкает, сосредотачиваясь на темноте между камнями. Больше там он не видит ни единого движения. Темнота, усеивающаяся накатывающими почти отсутствующими сумерками, и тишина. Выжидательная какая-то, если можно так сказать. И кроме того оттуда веет сыростью и… сыростью. Как бы тупо это ни звучало. Но никак иначе описать то ощущение, что возникает в теле, когда он ещё больше сокращает расстояние между собой и этим провалом, Артём не в состоянии. Сырость… Сырость в мыслях, в… душе?       Он отодвигает не до конца самому ему понятную мысль на потом, сосредотачиваясь на конкретном моменте. В смысле — на провале и том, что там может быть. И, бросив последний взгляд на расщелину, всё же отказывается от идеи проверять, что там может быть. Без освещения, без какой-либо защиты — ну, то, что то, что там может быть… да хоть бы и просто крысы!.. вполне способно тяпнуть за руку. И Артём не поручится, что не подцепит от такого какую-нибудь местную дрянь, которую потом вообще ни разу не понятно, как лечить. В лучшем случае. Так что стоит отложить эксперименты с местной фауной на потом. Артём кивает сам себе, одобряя последнюю мысль и, перепрыгивая с камня на камень, быстро добирается до городской стены, которая в этом месте находится в особенно кошмарном состоянии. Она и на других-то участках, как видел Артём издалека, не ахти, а здесь… Местами она обвалилась, зияя провалами, местами поросла лишайниками и даже мелкими пока что деревцами. По ней в бесчисленном количестве снуют ящерицы, какие-то жуки с блестящими спинками, которых ящерицы жрут, и что-то белёсое… черви? Может быть, что и черви. Артём не стремится проверять. Почему городские власти — кем бы они ни были — не заботятся о сохранности стены? Неужели никто не пытается пробраться в город с этой стороны? Или она тут носит чисто декоративный характер, оставшись в наследство с тех времён, когда такая защита от того, что может прийти извне, была актуальна?.. Не понять. Увы, не зная истории города и его окрестностей… да и вообще хоть чего-то, сложно делать выводы. Но если верно последнее, то почему бы не привести стену в пристойный вид, используя как арт-объект? Или местные до такого ещё не додумались? Артём движется по стене, высматривая подходящее убежище в этой мешанине из обломков каменной кладки, собранных как будто бы на скорую руку домиков, мусора и кто бы знал, чего ещё.       И старается не думать о том, что будет, если он так ничего и не найдёт. Потому что… во-первых, поддаваться панике бессмысленно. А во-вторых — не повезти такому, как он, попросту не может.       И в самом деле. Когда окончательно темнеет, Артёму наконец-то везёт. По крайней мере, то, что он видит перед собой, вполне соответствует его более чем скромным запросам. Это что-то вроде домика, состоящего из двух стен, сложенных из кривых кирпичей разного размера, прилаженных к огромному валуну справа и городской стене, которая в этом месте в достаточно приличном состоянии, чтобы её можно было использовать в качестве основы для убежища, слева. И сверху это на вид неказистое строение закрыто деревянным настилом с тщательно вырезанными на нём знаками, которые складываются в единую вязь. Со стороны это всё одновременно выглядит нелепо, и… незаметно. Так, что если не знать, что это — домик… ну, или как это безобразие можно обозвать? — ни за что не подумаешь… ничего. Артём цокает языком, касается серьги и признаёт находку годной. Теперь только выяснить, не придётся ли ему сейчас… Он вертит головой, опасаясь обнаружить рядом хозяина этой чудной постройки, но к его пока ещё придерживаемой радости никого нет поблизости. Да и изнутри — Артём подходит к домику вплотную и прижимается ухом к стене — не слышно ни единого звука. Так что… Артём отходит на несколько шагов, делает небольшой круг, стараясь развеять самому себе не до конца понятные сомнения, но потом всё же решается. Забирается на стену, краем глаза заметив по другую сторону снова что-то блестящее. мелькнувшее на этот раз в бурьяне, передёргивает плечами и перебирается на валун, с которого удобнее подобраться к входу. С усилием приподнимает крышу и, сначала кинув вниз куртку, кое-как протискивается внутрь, оставив на неровных досках часть рубашки, которая за время вынужденного путешествия всё равно пришла в негодность. И надо бы подобрать что-то… что-то в духе того, что носят местные жители. Чтобы не выбиваться из общей массы.       А куртку оставить на случай похолодания. Хотя, учитывая морской воздух и пустыню по ту сторону гор… полустепь, в смысле… не факт, что тут будет настолько холодно, чтобы появилась надобность в зимней одежде.       Оказавшись внутри, Артём морщится от спёртого воздуха, зажигает спичку и осматривается. И радуется, обнаружив на грубо сбитой из косоватых досок полке огарок свечки, который торопится зажечь, чтобы не тратить спички. Рядом со свечкой обнаруживается ещё пара более длинных и… огниво. Такое же, какое хранилось у деда по матери, обожавшего выговаривать, что нынешнее поколение, оказавшись в дикой природе, ничего не сможет без своих технологических штучек. И обязательно при каждой такой речи демонстративно показывал как раз огниво, чем то и запало в память, собственно говоря. Артём страдальчески вздыхает, понимая, что научиться высекать искру получится далеко не с первого раза. Артём окидывает помещение взглядом, морщась от того, что света одной-единственной свечки явно недостаточно, чтобы рассмотреть всё. Даже при том, что комнатушка не сказать. чтобы радовала просторностью. Но места вполне достаточно, чтобы одному человеку не было тесно. Наверное, из-за того, что тут очень пусто, если не считать сколоченной из досок лежанки в углу. И чего-то наподобие одеяла на ней. И полок возле люка-входа. Артём обходит помещение, зажигает кстати обнаруженный факел, думая, что это явно получше свечи. И о том, что тот, кто владеет или владел, учитывая его отсутствие в данный момент, этим домиком, был в чём-то даже запасливым. Ещё бы еда нашлась — и было бы и вовсе прекрасно.       Еда, увы не обнаруживается. Зато Артём с изумлением рассматривает странную конструкцию, валявшуюся возле той стены, которая является боком валуна. Исписанную, кстати, всё той же вязью символов. Для чего это странное сооружение может быть нужно, Артём не имеет ни малейшего понятия. Но, учитывая, что на металлических частях нет ни пятнышка ржавчины, вещь явно нужная. И важная, коль уж её хозяин так тщательно следил за её состоянием.       Только вот что с ней делать-то? И надо ли? Артём крепит факел в держатель на стене — над ним потолок-крышка основательно закопчён, и хозяин домика явно не пытался его отчистить. Не мог или не хотел? А впрочем… есть ли разница? Артём вот тоже не горит желанием отскребать копоть. Он опускается на лежанку, вертя неожиданно тяжёлую для своего вида конструкцию в руках. Петли и крюк, приделанные к середине, явно намекают на то, что это «что-то» должно что-то же и запирать. Упоры по бокам с опять же петлями… Артём вертит головой, пытаясь сообразить, куда эту штуку присобачить. И обнаруживает крючья на потолке ровно в том месте, через которое и попал внутрь. Так, значит, это замок? Изнутри? Чтобы никто не проник в дом?       А кто, собственно, должен проникнуть? При том, что, учитывая, что дверь не была заперта, пока внутри никого не было, суть в том, чтобы не позволить кому-то добраться до скрывающегося внутри? Нет, Артём горячо это одобряет — собственно, по этой как раз причине он и искал убежище — но, кажется, что дело явно не в любителях поживиться чужим добром. Это явно призвано не пропустить кого-то другого.       Но вот насколько важно вот прямо сейчас замочек навесить, чтобы этот кто-то с гарантией тут не оказался?       Артём задумчиво смотрит на «замок», на котором точно так же вырезаны знаки, видимо, имеющие определённое значение. Хотя бы ритуальное, пусть это и вызывает усмешку… Хотя, учитывая то, как Артём оказался в этом месте — в этом мире, о чём до сих пор вспоминать противно! — он вполне себе допускает вероятность существования чего-нибудь наподобие магии… Приходится допускать!       Если сложить всё вместе, то может ли статься так, что этот замочек предназначен для того, чтобы не впустить в дом что-то, с магией связанное?       Вполне. Почему б и нет?       Артём поднимает оттягивающую руку неудобную поделку и кое-как навешивает её на крючья, которые, как выясняется в процессе, замыкаются в единое кольцо, если приложить усилия. И, по счастью, достаточно же легко размыкаются, закрепляет последний крюк и отходит к лежанке. Насколько это необходимо на самом-то деле, он не имеет понятия, но пусть уж так. Если бывший — точно бывший, потому что Артёма устраивает это место, и он намерен тут остаться… пока, по крайней мере — хозяин этого места считал важным запираться, когда находится внутри. то Артём точно не станет с этим спорить. По крайней мере — до тех пор, пока не разберётся в том, что можно, а что нельзя в этом мире.       В сон он проваливается почти сразу, как только голова опускается на лежанку.       Впрочем, как оказывается, ненадолго. Спустя некоторое время — Артём понятия не имеет, сколько именно, но, учитывая, что через небольшие щели в крыше его убежища не видно света, до сих пор явно глубокая ночь — его резко вырывает из сна. Поначалу Артём просто лежит под одеялом, вглядываясь в темноту и вспоминая, когда он успел погасить факел, и не может понять, почему он проснулся. Но потом… это накатывает внезапно. Ему кажется, что в мире не осталось ничего. Только та самая сырость, которую он чувствовал возле той расщелины, и безнадёжность, заставляющие судорожно дышать и пытаться понять, почему…       Он только запредельным усилием воли возвращает контроль над мыслями. И… понимает — неведомым шестым-седьмым-десятым чувством, что прямо сейчас за стеной его домика стоит нечто, которое пытается добраться до… мяса? — сравнение вызывает невольную дрожь, но от этого не становится менее верным — спрятавшегося от него в этой каменной клетке. И почему-то не может преодолеть стену, которая — Артём понятия не имеет, откуда приходит это знание — в любом другом случае была бы ничтожной преградой. А ещё он чувствует непреодолимое… почти непреодолимое, но ради этого приходится изо всех сил полоснуть себя отмычкой по руке, чтобы болью перебить наведённую потребность — желание выйти отсюда навстречу тому, что…       Сколько это длится, Артём не имеет понятия. Но спустя время он чувствует, что его отпускает. И — «отпускает». Он выдыхает и думает, что замок на двери, дело, конечно, нужное, как показала практика, но надо что-то ещё — ну, не резаться же каждый раз?       И это — первое, что надо решать, если он хочет выжить.

***

      Регээр. Акраад. Резиденция Смерча. Шестой день чёрного девятидневья Луны Урожая (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Кошки.       — Вы хотя бы можете сказать мне, куда… — Даня еле сдерживается, чтобы не наброситься на этого бесстрастного беловолосого парня с узкими красными глазами с кулаками, чтобы вытрясти из него ответ, куда отправили Лену. От ужаса, что он не сумел её защитить, от понимания, что даже попрощаться не вышло, внутри всё скручивается в гадкий склизкий узел. Он останавливается посреди огромного зала, через который парень, который, как Даня запомнил, является помощником девушки, купившей их троих пару часов тому назад, вёл его… куда-то. Даня не запомнил, куда — парень точно это говорил, но Даня, занятый мыслями о Лене, пропустил это мимо ушей — да и не желает запоминать. Это явно сейчас не то, что нужно ему знать.       — Это не то, что вам сейчас нужно знать, — интонация передаёт то, что Даня и так видит. Этот человек с узкими красными глазами в этот момент с трудом заставляет себя разговаривать с Даней вместо того, чтобы… Что-то. Не очень, конечно, понятно, что именно этот красноглазый хоте бы сделать, но явно нечего, что могло бы быть приятным. Впрочем, Даня сейчас не в том состоянии, чтобы разбираться в чужих душах и их желаниях. Он и так едва сдерживается, чтобы не попытаться силой выбить из человека, стоящего перед ним, ответ куда увели Лену. То, что их хозяйка — мысль спотыкается на этом месте, потому что поверить в реальность происходящего Даня не в состоянии до сих пор даже при том, что за время вынужденного путешествия в клетке работорговцев можно было уже как-то сжиться с этой мыслью… То, что их хозяйка вот так запросто передала только что купленную девушку какому-то мужику, которому, кстати, она и вовсе была не нужна, хотя он подарок принял, до сих пор не укладывается в голове. Люди же не вещи, чтобы так ими распоряжаться! Это… это дико! — В этом зале находятся основные выходы в…       — В таком случае — дайте пройти. Я сам узнаю у…       Парень качает головой. Белые пряди волос, контрастирующие с тёмно-синими одеждами, слишком короткие, чтобы удержаться в низком хвосте вместе с остальными, качаются в такт движению.       Этот бесполезный с любой точки зрения разговор длится, наверное, уже второй час, хотя Даня не поручится за это, конечно. Всё же чувство времени у него сейчас притуплено. Но он понимает, что разговор длится, и длится, и длится, идя по кругу всё то время, пока красноглазый таскает его по дому, объясняя расположение комнат, распорядок и прочее, что Даня благополучно пропускает мимо ушей. И это всё не доставляет удовольствия ни красноглазому, который, кажется, как раз сейчас пытался рассказать что-то насчёт правил проживания в доме — ой, да плевать Даня хотел на эти правила! — ни Дане, вынужденному таскаться следом, потому что браслет на руке, который ему надели ещё в момент передачи от работорговца к хозяйке… Даня ёжится от отвращения к этому обстоятельству… заставляет его выполнять то, что приказывает парень. И от этого раздражение от факта продажи его какой-то девчонке, которая явно младше него, страх за Лену и злость на конкретно этого тупицу, который только и может, что бесконечно рассказывать бесполезную Дане информацию, скручивается в тугой комок в груди, грозя вырваться наружу неконтролируемой вспышкой гнева. Если признаться самом себе, Даня вообще с трудом сейчас сдерживается от того, чтобы перейти к… Потому что знает, что в данный момент надо срочно спасать Лену, которая… Он чувствует укол стыда за собственное поведение. Ну, что ему стоило прекратить игнорировать Лену?! Обида? На то, что она отказалась с ним разговаривать и так далее? Какая это ерунда по сравнению с тем, что теперь Лена вообще непонятно где, и Даня не имеет ни малейшего представления, как её вытаскивать — а то, что вытаскивать надо и чем быстрее, тем лучше, он ни капли не сомневается. Тем более, что — по большому счёту — с её-то точки зрения у неё и правда были основания обижаться. Особенно при том, что Зима, которая, насколько заметил Даня, вообще не проявила никаких эмоций по поводу того, что её продали, явно успела промыть Лене мозги. Не просто же так они перешёптывались всю дорогу. В особенности в те моменты, когда он спал и не мог помешать — Даня пару раз просыпался ночью во время стоянок и слышал их приглушённые голоса. И остаётся только гадать, какую чушь Зима ей наплела.       Но на рынке всё произошло слишком быстро. Слишком, чтобы Даня успел сообразить, что делать. Сначала побег Крыса, который, собственно говоря, поступил именно так, как Даня и предполагал. Всё же досье на него было достаточно обширным, пусть тот, кто его предоставил, и постарался обойтись полунамёками в отношении человека, на которого Крыс работал… Даня ловит себя на мысли, что даже сейчас старается обходить имя стороной — при том, что теперь их отделяют друг от друга миры! Так что да. Побег Крыса не стал неожиданностью. Особенно если вспомнить, что всё то время, пока они болтались в клетке, Крыс только и делал, что присматривался ко всему вокруг со вполне читаемым интересом. Да и эти отмычки, которые Даня время от времени видел… Понятно, что Крыс вполне мог сбежать в любой момент, но, видимо, разумно решил, что посреди пустыни в этом нет смысла, и просто позволил работорговцам довезти себя до хоть какой-то цивилизации, а потом выбрал самый удачный для себя момент. Было бы даже странно, не сделай Крыс этого. А то, что он таким образом мог крупно подставить их троих… видимо для таких, как Крыс, подобное мало что значит. Даже при том, что одна из этих троих является его то ли подругой, то ли подельницей… или и то, и другое разом. Но в целом для Дани эта ситуация шоком не стала, но всё же беготня охранников заставила переключить внимание на то, что находилось вокруг клетки. А потом… этот тип, что хотел купить Лену, его друзья и, наконец, теперь уже хозяйка!       Даня не выдерживает. Он подлетает к парню, который, видимо, всё ещё надеялся что-то донести до Дани, и хватает за грудки. Тёмно-синяя ткань сминается под его пальцами так, что Даня слышит треск. Лицо парня, как ни странно, остаётся совершенно бесстрастным даже в тот момент, когда Даня едва ли не срывая голос, кричит тому, чтобы он немедленно отвёл его к Лене. Только на щеках проступает лёгкий румянец…       Даня отлетает в сторону, падая на пол и ощутимо прикладываясь плечом к ножке низенького столика. Тем самым, что так и не отошло до конца ещё от вывиха. И боль стремительно расползается по руке, захватывая и шею. К ней добавляется резкая боль в рёбрах, от которой невозможно вздохнуть. Он морщится и садится, пытаясь понять, что происходит. Машинально отмечает узор мозаики на полу. Что-то, напоминающее мандалы… Кажется, приносящая изобилие, если он правильно помнит. Всё же конкретно этим Даня почти не интересовался, больше делая упор на другие магические направления.       — Льен, ты меня разочаровываешь, — мягким голосом, который никак не вяжется с тем, как она разговаривала, споря с тем мужчиной и приказывая отправить их с Зимой в резиденцию, девушка, которая теперь является его хозяйкой. Даня поднимает глаза, рассматривая не собранные сейчас в причёску рыжие локоны, рассыпанные по плечам, молочно-белую кожу с проступающими зеленоватыми венками, пухлые губки и такие же, как у ещё сильнее покрасневшего парня, узкие кроваво-красные глаза. — Тебе надо быть увереннее в себе. А то как ты сможешь защищать честь своей госпожи? — На последней фразе девушка… хозяйка улыбается.       — Талль Ильней, — виноватым тоном произносит поименнованный Льеном парень, одёргивая одежду. Он заливается краской уже по самые уши и явно не знает куда деть глаза. И прячет это за почтительным поклоном. По крайней мере Дане видится это именно так. — Я…       — Ты, — кивает она, обходя Даню вокруг. Он смотрит на обутые в белые тапочки, лишь на самую малость выглядывающие из-под белого же подола ноги, не решаясь поднять глаза выше. Потому что понятия не имеет, как девушка отреагирует на такое со стороны раба. Мысль о том, что он теперь не более, чем имущество, в который раз за последние несколько часов бьёт по сознанию. Он отводит взгляд и только сейчас понимает, что в зале они находятся втроём. И… парень, который Льен, не сопротивлялся в тот момент, когда у Даня всё же сдали нервы. Но в таком случае кто отшвырнул его? Девушка? Она… слишком хрупкая, чтобы проделать такое с мужчиной вдвое тяжелее её. Магия? Даня заставляет себя успокоиться, отодвинуть переживание о Лене на второй план и подумать. О том, как именно действует местная магия — которая точно есть, если вспомнить браслет, болтающийся у него сейчас на руке — Даня не имеет ни малейшего понятия. Но, если учесть, что их и правда в этом зале только трое, то… — Если бы эта сцена произошло на глазах всемилостивого императора, ты бы уже попрощался с должностью помощника его дочери, — обрывая его размышления, раздаётся звонкий голос девушки прямо над головой. И Даня улавливает в этом что-то ещё помимо констатации факта, что поведение, продемонстрированное парнем… Льеном… недопустимо для того, кто служит помощником у… хозяйки. Какой-то странный подтекст. Что-то, что прекрасно понятно этим двоим, но всем прочим недоступно. Но Даня не может понять, что именно скрывается за словами. Император… принцесса… Его хозяйка, видимо, не из простых смертных? Ох, да какое это имеет значение, когда Лена… — В этот раз я тебя прощаю. Но постарайся не допустить подобного прокола при посторонних, Льен. Прошу тебя. Эй, этого в подвал! — обращается она куда-то за спину Дани. И он видит, как через двери сбоку входят двое рослых мужчин в бледно-синих одеждах. — Пятнадцать плетей. Простых.       Она говорит что-то ещё, но Даня уже не успевает услышать — его подхватывают под руки и вытаскивают из комнаты. Он мог бы попытаться сопротивляться, но видит, что смысла в том нет — слишком неравны силы. Да и мысли вертятся вокруг последнего, что он услышал. Плети. Это же… Его ведь не собираются и в самом деле сейчас..?       Даня, поглощённый мыслями, вызывающими панику, всё же запоминает спуск в подвал — его выволакивают сначала из зала, где произошла эта на самом деле достаточно нелепая сцена, которая привела к тому, что сейчас должно случиться, во внутренний двор через арочные двери, тащат по галерее, видимо, идущей по всему периметру дома, которая то ли в свете заходящего солнца, то ли из-за особенностей камня, из которого сложены стены, отливает синевой, наполняющей пространство чем-то тяжелым, опускающимся на плечи ватным одеялом, втаскивают в одну из дверей, оббитых тёмным металлом с заклёпками, которые складываются в странный узор, и заставляют пройти по десяти ступеням. Ступени Даня считает в попытке удержать разум, собравшийся свалиться в истерику от того, что сейчас произойдёт. Даня обзывает себя трусом, но это мало чем помогает. Как и счёт ступеней, впрочем. Взгляд прикипает к столбу светлого дерева, расположенному посреди пустого пространства подвала. Ноги подгибаются. Так что слугам приходится волочь его. Но последние два шага Даня делает сам, заставив себя пусть и ненадолго, но успокоиться и попытаться выглядеть перед этими людьми хотя бы немного человеком, а не жалким трусом. Он замирает лицом к столбу, зацепляясь взглядом о завиток на деревянной поверхности. Видимо, тут был сучок… позволяет раздеть себя до пояса, привязать руки к кольцу вверху — левая тут же начинает ныть, напоминая о травме — краем сознания отмечает то, как слуги обсуждают вытатуированные у него на теле руны, и… до крови закусывает губу, когда первый удар плетью опускается на голые плечи. Боль впивается в кожу, заглушая нытьё в плече. Удары следуют с мерной неторопливостью. Даня снова считает про себя, стараясь хотя бы так удержать сознание, которое уплывает под напором боли, вгрызающейся в тело с каждым прикосновением плети.       Он считает. Два. Пять. Семь…       Тело горит огнём. Не только от боли, но и из-за начавших действовать рун, которые пытаются излечить Даню, добавляя заряды боли. Он изо всех сил стискивает кольцо, к которыми привязан, чтобы устоять на подкашивающихся от боли ногах. Металл врезается во вспотевшую кожу ладоней, скользит, заставляя менять хват, чтобы через него удержаться в реальности. Хотя, наверное, было бы милосерднее позволить себе провалиться в тьму и хотя бы на время забыть про всё, что…       Девять. Десять…       От очередного удара, пришедшегося на отбитые и — как до сих пор подозревает Даня — треснувшие рёбра, он стонет. И радуется, что боль сковала дыхание, не позволив вскрикнуть. Вышел только задушенный стон.       Двенадц… тринадцать?       Он не уверен в том, что не сбился со счёта. Но сознание начинает уплывать. И даже боль, растекающаяся по спине, не в состоянии привести его в себя. Последнее, что он запоминает — что вплавляется в его сознание — это то, как пальцы скользят по металлическому кольцу, не в силах удержаться. Он чувствует, как колени подгибаются, и едва ли не с радостью позволяет себе соскользнуть в беспамятство.

***

      Регээр. Акраад. Трущобы. Шестой день чёрного девятидневья Луны Свадеб. Время Волка.       Рассматривать трущобы не имеет смысла — присутствие мерзостей ощущал бы даже самый бесталанный человек, в коем нет ни капли магического дара — но Мирк всё же тратит несколько дней на то, чтобы проверить и их. Просто, чтобы ему потом не указывали на поверхностность, невнимательность и прочее… И Мирк, бродя по трущобам и сталкиваясь с теми, кто тут вынужден жить, не может не отдать должное их изобретательности. И тому, что они не смирились и не опустили руки после того, как от них отвернулись все прочие. Вязь символов, наносимая ими на свои жилища, частично похожая на руноставы, а частично не имеющая на память Мирка вообще ничего общего с чем бы то ни было, и самодельные запоры действительно позволяют успешно — в той или иной степени — спасаться и от мерзостей, которые в этой местности, впрочем, почти не перемещаются в пространстве… если не считать того котла, что Мирк обнаружил чуть севернее уже в пределах гор… и от Иного, с которым и мадэ Трок не всегда знает как управиться. Хотя поверить в то, что мадэ Трок чего-то не может или не знает…       Мирк вздыхает, качая головой. Ну, в самом деле — мадэ Трок при всех своих превосходных качествах всё же остаётся обычным человеком. В той степени, в которой те, кто в Хасской Башне получили власть над медальонами, разумеется. Но… Мирк морщится, отказываясь развивать эту мысль. Не стоит оно того.       Он отталкивает с дороги ворох тряпья, в котором ощущается что-то тяжёлое — Мирк не желает знать, что это может быть — и сосредотачивается на текущих делах.       Итак…       Сегодня он как раз завершает изучение города — его внешних контуров, потому что с теми, кто вызвал беспокойство у Эстаро, Мирк поверхностно успел познакомиться в первую же ночь — и к завтрашнему полудню уже будет готов составить отчёт. И передать его рабу семьи Трок, который уже сам решит, что и как делать дальше… Мирк поддевает носком сапога камешек, отправляя в полёт вдогонку к тому тряпью. Нет, он ни капли не завидует этому мальчишке, ухитрившемуся пройти курс обучения за всего-то пару лет, да ещё и параллельно приобрести значительный вес среди аристократии Замада, который, конечно, находится под властью мадэ Имры, но при этом та, видимо, не имеет ничего против того, чтобы на её территории присутствовали и занимались… или не в курсе, но тут Мирк не берётся утверждать. В любом случае он не завидует Леку, обучением которого одновременно занимались и старший и младший эйннто Трок. Но и сильной симпатии к человеку, который так до конца и не выкинул свои нелепые представления о чести и прочем из головы, не испытывает. Впрочем, от него и не требуется.       И он даже и не думает оспаривать его положение. Да, ему, прямому потомку правителя сгинувшей империи, по мнению многих должно бы быть неприятно — как минимум — подчиняться всего лишь рабу, но на самом-то деле Мирк вовсе и не против. Ведь так ему не приходится, например, постоянно контактировать с мадэ которого он, без сомнения, глубоко уважает и восхищается, но предпочитает встречаться как можно реже. Да и вообще: можно исключить общение с большинством людей — в том числе и с прочими эриин — оставив только те встречи, которые уже никак нельзя избежать…       Он задумчиво рассматривает возвышающуюся перед ним в темноте кучу камней, обломков какой-то мебели и духи знают чего ещё. Отмечает проросшие сквозь это безобразие ползучие лианы. Миленько. В целом вполне себе вписывается в окружающий пейзаж…       Отчёт о состоянии магии и общего состояния Акраада это, конечно, просто прекрасно, но что делать с остальным? Объясняться о состоянии политической составляющей в Акрааде, пусть даже Мирк и включит это в отчёт Леку, явно придётся перед мадэ. Потому что Лек при всех его талантах всё же больше именно маг, чем политик. Даром, что в последний год вращается в том числе и в кругах аристократии Замада… Но, насколько Мирк помнит из рассказов остальных эриин мадэ Трока, время от времени посещающих вотчину мадэ Имры, там Лек занимается исключительно магическими изысканиями либо составляет компанию эйн Троку. Младшему, в смысле. Так что — да. Отчитываться о том, кто и какие интриги крутит сейчас в Акрааде все равно придётся именно перед мадэ. Ведь кому, как не ублюдку последнего императора навсегда сгинувшей империи, ещё заниматься политикой?       Мирк взбирается на вершину поросшей лианами кучи мусора и оглядывается, вспоминая тот самый разговор с мадэ, когда ему именно в таких формулировках и объяснили, что к чему. Да, мадэ, как и всегда, был предельно убедителен. И только странно при этом, что мадэ Трок отказался от идеи создать собственное королевство или что-то в этом роде и довольствуется статусом лидера Свободных. Пусть даже влияния у организации — остающейся не более, чем сборищем фанатиков в глазах большинства людей… к удобству самих Свободных, разумеется — в последние пару лет и прибавилось, и вполне можно утверждать, что… Но почему — не сделать эту власть явной?       Чего на самом деле мадэ пытается достичь? Тогда, через несколько дней после того, как они пришли в себя, он говорил, что…       Впереди мелькает чья-то тень, заставляя Мирка насторожиться и отбросить неважные сейчас размышления о личности и целях мадэ. Местные мерзости и Иное всегда выбираются на охоту с наступлением полной темноты и убираются в свои логова да час до рассвета. Сейчас же как раз разгар ночи. Так что это вполне себе могут быть… Но ожидать здесь людей вроде бы не стоит… Только вот, как ни странно. это именно что человек. Причём, жителями трущоб тот, кого — Мирк прищуривается, проклиная свою лень и нежелание заняться проблемой с глазами, пытаясь рассмотреть человека впереди, который замер на разваливающейся стене, что-то выглядывая по другую сторону от неё — тоже не является. Слишком отлично от них он держится. Да и одежда… С головой выдаёт пришлого. Мирк замирает на мгновение, принимая решение. Потом всё же касается земли — через аспект Тьмы, чтобы сбросить болевые ощущения — и в одно мгновение оказывается рядом с интересующим его человеком.       И не может поверить собственным глазам.       — Бьёр?       — А?! — Бьёр, увидеть которого здесь неожиданно, стремительно разворачивается, ухитряясь проделать почти танцевальный пируэт на крошащейся стене и сохранить равновесие. Только полы тёмного плаща, накинутого поверх чего-то вроде майки, как этот элемент одежды называет Лек, тех же тёмных тонов, взлетают и закручиваются вокруг тела. Он замирает и, судя по синеве, захватывающей обычно имеющие бирюзовый оттенок зрачки, тоже касается стихии. Мирк отстранённо думает, что окраска такого цвета достаточно странна. Почему зрачки окрашиваются в синий, если стихией Бьёра был и остаётся огонь? Даже в аспекте, а в том, что Бьёр использует аспект, Мирк не сомневается — слишком это характерное действо… и наплевать, что так и не ясно до конца, что именно такое аспекты и как они… Наплевать. Сейчас это совершенно точно аспект. Только вот — какой? Или как раз в аспекте и дело? — Кто?       — Забыл старых друзей? — чуть улыбаясь уточняет Мирк. Вполне искренне. Всё же увидеть осколок прошлого приятно. Даже при том, что буквально в следующее мгновение они могут оказаться врагами со всеми вытекающими из этого последствиями. — Мы, конечно, и полного года не проучились тогда, но всё же были в одной пятёрке. Неужели в памяти твоей истёрлись все наши бои за обеды и ужины? — Воспоминание о ежедневной драке с остальными учениками Хасской Башни за еду вызывает желание рассмеяться.       — Мирк?!       — Да. — Мирк садится на осыпающуюся тут и там стену, с наслаждением вытягивая порядком уставшие за сегодняшнюю прогулку по трущобам ноги.       — Но ты же… — Бьёр, так и не снявший маску, закрывающую нижнюю половину лица, хмурится, что вносит странный диссонанс в восприятие. Всё же во времена обучения в Хасской Башне Бьёр был почти ледяной глыбой, ни на что вокруг себя не реагирующей. Хотя, конечно, до кое-кого другого ему далеко, но всё ж таки! А теперь — такое явное проявление эмоций! Неужели встреча с прошлым в лице Мирка оказалась настолько шокирующей? Серьёзно? — Ах, да, — уже кое-как берёт себя в руки Бьёр, начиная убирать из голоса лишние эмоции. Но Мирк всё равно улавливает ровно то, что ему требуется. Нет, всё же общение с одной занятной персоной явно пошло на пользу — после бесед с вторым принцем Смерча все прочие слишком легки для чтения. — Ты всё ещё таскаешься за Троком?       — Мадэ Трок, был так милостив, что позволил мне стать его эрии, — пожимает плечами Мирк. В самом деле, кстати, милостив. Ведь тогда, несколько лет тому назад, Мирк понятия не имел, как вписываться в новый, слишком изменившийся мир. И если бы не мадэ… Бьёра в ответ на слова Мирка ожидаемо перекашивает. Только вот непонятно — от чего именно. Впрочем, это не так уж и важно. — Ну, а ты?       — Мадэ Имра.       — Замад? Так, значит, вам мы обязаны появлением в Акрааде этой замечательной рыжей стервы, которая жизни не даёт законной наследнице? — улыбается Мирк, припомнив означенную рыжую стерву. Нет, он и не спорит, что Айкара просто шикарная женщина. Но при этом она не менее шикарная стерва, от которой стоит держаться на должном расстоянии. Той же наследнице, в смысле — сам Мирк не думает, что ему бы угрожало что-то серьёзное, даже выступи он против неё в открытую. Не того полёта птица. Ну, если не брать во внимание тех, кто стоит за ней, само собой.       — Вы заинтересованы в Акрааде? — неподдельно удивляется Бьёр. Оставаясь, впрочем, уже подчёркнуто спокойным. Мирк пожимает плечами, отламывая один из камешков из стены и рассматривая его в лучах заходящего солнца. Не то, чтобы тот заслуживал такого пристального внимания, но не смотреть же на прячущегося за маской Бьёра? — Насколько я помню, Свободные не принадлежат ни одной стране, но… кого вы сейчас поддерживаете?       — Баланс. В общем и целом. — А ещё наследницу. Вроде бы. По крайней мере, на данный момент мадэ Троку выгоднее именно она на троне Акраада, чем кто-либо другой. Но вопрос, конечно, насколько выгоднее, и в какой именно момент это может измениться. И что мадэ Трок готов сделать ради… но вот это всё Мирк точно не собирается рассказывать товарищу по пятёрке. Бывшему, кстати говоря. Тем более, что та пятёрка и года не продержалась. Правда, по независящим от людей причинам, но это уж точно мелочи, к делу отношения не имеющие. — Тебе не кажется, что присутствие ставленницы Замада баланс существенно перекашивает?       — О, не переживай, — пожимает плечами Бьёр, стаскивая маску и протирая лицо резкими движениями. Мирк внимательно смотрит на старого знакомого, но существенных отличий от того образа, который он помнит, не находит. Разве что Бьёр немного повзрослел. Но и сам Мирк тоже не остался в этом плане таким, каким был во времена до Ливня. Бьёр же тем временем вновь натягивает маску. — Тут полно народа, который перекосит баланс ещё сильнее. Не слышал, что ли? Про одну из дочек императора Смерча, которая тут пару дней как объявилась? Или про сына правителя Эттиды? У нас тут практически все игроки в сборе. Не хватает только Стаи…       — Появятся, — отмахивается Мирк, думая, что вот только Стаи, которая то ли существует, то ли нет, тут и не хватает в самом деле. Для полноты картины. Хотя вот именно что Стаю и в особенности ещё одну старую знакомую по временами всё той де Хасской Башни он бы видеть и не желал. Но… странно, что спустя столько времени Бьёр внутренне так изменился. Пусть даже сейчас пытается сохранять бесстрастность. Но его эмоции прорываются. В яде слов, в движениях… А ведь, помнится, раньше он был всегда отстранённым настолько, что казалось, ничто не способно его вывести из равновесия… как и сам Мирк, впрочем. Что ж… Стоит принять это как одно из условий задачи. — Что ты думаешь про мерзости?       — Что они должны быть уничтожены, — пожимает плечами Бьёр. Мирк удерживается от того, чтобы в удивлении изогнуть брови. Ограничивается тем, что нарочито медленно убирает выбившуюся из собранных в хвост, чтобы не мешались, волос прядь. — В общем и целом. Или у тебя и твоего мадэ другие взгляды на этот вопрос? — верно понимает жест Бьёр. — Помнится, тогда, в Башне, он был тем, из-за кого всё…       — Он ли? Или просто сумел воспользоваться ситуацией себе во благо? — Мирк пожимает плечами, до последнего жеста копируя Бьёра. Тот нехорошо суживает глаза. И Мирк на всякий случай призывает стихию, чтобы свалить, если старый знакомый решит раскидываться тут огнём. — Как и твоя мадэ, впрочем. Помнится, она не была так уж и против получить один прекрасный медальон от мадэ Трока…       Бьёр фыркает и отворачивается, рассматривая скалы. Мирк вздыхает. Поговорили. Но кое в чём Бьёр прав — мерзости надо бы убрать. Как и Иное.       Только вот планы мадэ на этот город, кажется, не соответствует этому самому «надо».       Ну и?..       Мирк чуть откидывается назад, упираясь ладонями в камень стены. Скользит взглядом по медленно отступающей с неба ночной темноте. И признаётся себе, что не чувствует ничего при мысли, что мерзости или Иное могут сожрать с десяток-другой людей. Быть может, причина в том, что он слишком мало — неполный год всего лишь! — проучился в Башне. А обучение у мадэ Трока было, конечно, разносторонним и качественным. Только вот не содержало установок, побуждающих во что бы то ни стало защищать мирных жителей и бороться с мерзостями.       А не потому ли эйн Трок… старший… отправил в Акраад именно его? Сюда, помнится, рвались и другие…       Мирк усмехается. Может, что и так.

***

      Регээр. Акраад. Дом Эйдэша Тоглара. Шестой день чёрного девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб по доливневому исчислению). Время Лисы.       Тело затекло. До такой степени, что даже вздохнуть полной грудью больно. Так что в какой-то степени можно даже порадоваться тому, что дышать сейчас Лене удаётся с трудом. Она до сих пор не в состоянии поверить в то, что её не просто купили, с чем можно было бы попытаться смириться. учитывая то, что к этому всё в любом случае и шло — Лена с завистью думает о сбежавшем Крысе, которого эта участь миновала — а ещё и подарили как обычную вещь. Тому самому мужчине, который собирался продать надоевшую ему наложницу. Хотя тут можно только порадоваться, что именно ему, а не второму, который настолько откровенно её рассматривал, что Лена ни капли не сомневается в том, что бы её в таком случае ждало. Впрочем, вполне возможно, ч то ещё и ждёт. Учитывая то, насколько этот новоявленный хозяин легко сообщил о намерении продать наложницу…       С наложницей этой, кстати, Лена успела познакомиться. И щека до сих пор горит от пощёчины, которую та отвесила. Нет, это не так уж неожиданно — Татьяна была всегда щедра не только на оскорбления, но и на оплеухи, пусть даже в последние несколько месяцев она и ограничивалась только ором — да и обидным Лена это назвать не может. Она вполне может понять, что эта безусловно невероятно красивая женщина могла почуять в ней угрозу своему положению. Хотя об этом даже задумываться смешно. Кто она — и кто Лена!       Собственность этого мужчины, который является сыном правителя каких-то там островов, если Лена сейчас правильно помнит.       Как, собственно говоря, и эта самая наложница. И вот в этом, видимо, и проблема. В том, что для этого человека, видимо, нет особенной разницы между ними. И наложница явно это понимает. Ну… во всяком случае, Лена не может придумать другой причины, почему эта женщина так с ней обошлась. Хотя… сама Лена просто попыталась бы подружиться с предполагаемой соперницей. На всякий случай. Ну, если, конечно, это не любовь со стороны наложницы. Тогда… Но в любом случае — имеет ли смысл ссориться с той, кто по твоему мнению может занять твоё место?.. Наверное, в представлениях женщины — имеет. Но доказывать ей, что Лена не соперница и не стремится ею быть ни в чём, она не собирается. Потому что та вряд ли её вообще способна услышать. Да, с этим придётся смириться. И надеяться только на то, что не придётся слишком уж часто пересекаться с…       Дверь в комнату, которую ей выделили, с лёгким скрипом открывается, пропуская белокурую девочку с тёмными глазами. Девочка одета как куколка с витрины детского магазина. И в явно дорогие одежды — Лена признаёт, что и на Земле не очень-то в этом разбиралась, не имея возможности интересоваться хоть чем-то, что не было одобрено Татьяной… почти, если вспомнить про Даню, при мысли о котором сердце болезненно сжимается. Поэтому она сосредотачивается на гостье, которая ведёт себя как хозяйка. Хотя, быть может, что так оно и есть. Потому что Лена понятия не имеет, кем может быть эта девочка. Так что она молча выдерживает неожиданно тяжёлый недетский взгляд. И никак не реагирует на то, что девочка пересекает комнату, занимая одну из подушек напротив. Хотя по мнению Лены такое поведение отдаёт хамством. И напоминает то, как с такой же бесцеремонностью к ней в кладовку врывались хоть Татьяна, хоть её дети, хоть брат. И если детей ещё можно было понять, то вот от брата и Татьяны…       Ах, да. Подушки. На полу. И низенький столик. Как в фильмах про восточные страны. Хотя, если вспомнить домики города, которые попадались на глаза всё то время, пока они вчетвером сначала ехали до рынка в клетке работорговцев, а потом Лена шла позади нового хозяина… она передёргивает плечами от этого слова… в этот дом, это что-то вроде востока и есть. Она прикасается к одной из подушек, на которых сидит с того самого момента, как её привели в эту комнату, только сейчас обращая внимание на то, что та сшита из чего-то вроде парчи. И украшена золотой вышивкой. Орнамент Лене нравится, хотя она не может разобраться в вязи… Лена вздыхает, коря себя за то, что сейчас думать о настолько незначительных вещах в то время, как сама она стала не более чем вещью, и ей ничего неизвестно про то, что стало с Даней и Зимой… хотя Лена с некоторым стыдом признаёт, что судьба последней её не очень-то и волнует. Это… плохо. Наверное. Но Лена ничего не может с собой поделать. И всё же. Кто та девушка, которая его… то есть, их купила? И потом так легко подарила саму Лену этому человеку, кстати. Да, что-то там говорилось про то, что она принцесса, но… что теперь там с Даней? Он же… Лена прикусывает губу, надеясь, что Даня с его характером не сделает ничего, что могло бы ему повредить. А то он может… Достаточно вспомнить одно то, как и почему они вчетвером вообще оказались на этом рынке. В смысле — в этом мире.       Девочка, про которую Лена за размышлениями о случившемся успела немного даже позабыть, чуть меняет позу, привлекая к себе внимание. Лена поднимает голову и сталкивается с ней взглядом. Девочка сидит напротив, склонив голову к плечу и просто смотрит, чуть приоткрыв рот. И почему-то это выглядит немного жутко. Хотя что пугающего в этом — Лена не может объяснить. Но больше и ничего не происходит. Более того — спустя некоторое время девочка легко поднимается на ноги и выходит прочь, так ничего и не сказав. И Лена не желает гадать, что это вообще было такое. Она ложится на подушки, сворачиваясь в калачик, и смотрит перед собой в быстро теряющееся в наступающей ночи пространство комнаты. И мысли в голове точно так же теряются, путаются, меркнут. И приходится проговаривать их про себя, чтобы не потерять окончательно.       Даня. Который даже не посмотрел на неё на прощание. Неужели она настолько сильно его обидела? Чем? Тем, что поверила Зиме? Но… Но сам Даня не дал никаких объяснений… да, он не мог их дать, валяясь без сознания. Но… она морщится, шмыгает носом, пытаясь отогнать закипающие на глазах слёзы. Что она будет делать в этом чуждом мире без хотя бы одного человека, с которым была бы связана?       Без… Дани?       Где-то внизу через распахнутые ставни окна слышатся голоса. Мужские. Она прикрывает глаза, сосредотачиваясь на слухе. Жаль, конечно, что она не так долго слышала — вернее, не вслушивалась, сосредоточившись на смысле слов — тех двоих мужчин, один из которых стал теперь её хозяином… по телу пробегает дрожь отвращения при мысли, что она теперь не более, чем вещь… и не может теперь на слух определить, кто именно разговаривает. Но не вставать же? Зачем? В этом нет необходимости. Да и, если подумать, какой прок ей сейчас в том, что она будет знать, кто именно там разговаривает? Лена вздыхает. Голоса становятся тише — видимо, говорящие зашли в дом.       В голову приходит неожиданная идея. Такая, что Лена резко садится на подушках и несколько минут бездумно смотрит перед собой, пытаясь осознать то, что…       Потом она подскакивает на ноги и в два шага оказывается рядом с окном. Решёток на нём нет — Лена не хочет задумываться над тем, почему — и можно перегнуться, насколько вообще получится, не рискуя вывалиться вниз, чтобы рассмотреть двор. Тот радует отсутствием слишком уж высокой стены. так что теоретически можно, наверное, как-то спуститься и окна и…       — Я бы вам не советовал делать глупостей, — вырывает Лену из мыслей голос.       Теперь она действительно едва не падает. Вернее — не падает только потому, что в последний момент её хватают за шкирку и запястье так, что ворот футболки трещит, и втаскивают обратно. Она не удерживается на ногах и оседает на пол, судорожно дыша и прижимая руку к груди. Сердце колотится так, что ладонь вздрагивает. Мысль о том, что она только что чудом не полетела вниз на камень двора, заставляет оцепенеть. Тем временем её спаситель присаживается на корточки и, ухватив Лену двумя пальцами за подбородок, заставляет поднять голову. Она сталкивается взглядом с бесстрастными глазами незнакомого ей человека. Тот… непримечательный. Если бы она увидела его в толпе, то точно бы не обратила внимания. Обычный. Смуглый, темноволосый и темноглазый. Как и большинство местных жителей, насколько Лена успела убедиться. Разве что одежда выделяет — он одет в такие же шаровары и безрукавную то ли жилетку, то ли… — но в остальном он слишком безликий. Глазу зацепиться не за что.       Мужчина тем временем вздыхает и поднимается на ноги, из-за чего Лена инстинктивно отшатывается. На что получает пренебрежительную усмешку. Мимоходом — в тот момент, пока он подходит к окну и что-то там делает. Лена понятия не имеет, что именно, но подозревает, что это что-то не позволит ей больше так высунуться наружу. В смысле — не позволит сбежать. Лена прикусывает губу, стараясь не выдать своих эмоций по этому поводу. Но подозревает, что получается у неё это не очень-то и хорошо. Мужчина же разворачивается и выходит прочь, не сказав больше ни слова. И плотно прикрывает за собой двери. Лене даже кажется, что там щёлкает замок.       Ну, и что это такое было? Хотя… Она прислушивается к тому, что происходит снаружи и кривится, услышав, как этот мужчина распоряжается поставить на окно решётки. Видимо, того, что он сейчас сделал, недостаточно. И… Она вскидывается, с надеждой глядя на оконный проём, но потом опускается обратно на подушки. Не выйдет. Никак не выйдет. Будет крайне наивно думать, что там, под окнами, её не поджидают охранники. Так что явно не стоит давать им шанс повеселиться за её счёт. Тем более, что Лена понятия не имеет, как отреагирует на это новоявленный хозяин… она кривится при этой мысли. Всерьёз принять своё положение — даром, что она уже раз сто, наверное, повторила это для себя — Лена не в состоянии. Но… как бы то ни было — как бы ни назывался этот человек — это не отменяет того, что предсказать реакцию на побег она не в состоянии. Это ж не санитары в дурке и не врачи — оттуда же! С ними всегда всё было просто и понятно. Уколы, привязывание к койке. ледяной душ… даром, что официально многое из того, что происходило за закрытыми дверями клиники, давно запрещено и вроде как не существует! Всё оно прекрасно существовало. В особенности по отношению к таким пациентам, как Лена, о которой особенно попросили «любящие» родственники… вот Лена ни капли не сомневается в том, что Татьяна ещё и приплатила врачам за то, чтобы они…       Лена обрывает мысль, чтобы не испортить себе настроение окончательно. Тем более, что теперь думать о том, что было, уже вообще лишнее — если Даня не ошибся, вернуться на Землю в любом случае не выйдет… Даня. Мысль о одном из немногих, кто не отвернулся от неё, узнав про все подробности жизни, причиняет боль. Будет ли вообще возможность с ним увидеться? И… хочет ли он вообще с её видеть. Она вздыхает, прикусывая губу. То, что она упустила шанс на побег, как-то отходит даже на второй план. Впрочем… вряд ли это последний её шанс. Наверняка ведь в ближайшем будущем найдётся и ещё какой-то вариант. И наплевать, что там этот человек имел в виду под глупостями. Глупостью с ей стороны будет покорно ждать тут, пока с её судьбой управятся другие.       Хотя, разумеется, бежать в никуда, как это сделал Крыс, она точно не собирается, пусть это и выглядит сейчас донельзя заманчиво. Только вот в отличие от Крыса, который так ловко убегал от стражников, Лена не слишком-то… Она поправляет подушки и вяло думает, что, быть может, стоило бы добраться сейчас до постели — её, укрытую в нише справа от входа, служанка, доставившая Лену в эту комнату, показала — но вставать, да и вообще двигаться после того, как едва не свалилась из окна, не хочется. При одной только мысли об этом - и о возможном падении, и о том, чтобы встать и пройтись по комнате — мышцы сковывает холодом. Так что… Сейчас Лена не собирается ничего делать. Ни вставать, чтобы лечь в постель — тем более, что тут в достаточной степени тепло и так, а раздеваться в чужом доме, наполненном посторонними людьми она и вовсе не имеет ни малейшего желания — ни пытаться бежать. В последнем случае вообще бы для начала надо разобраться, где именно она находится, а потом уже браться за продумывание плана побега. И только после этого уже можно будет подумать про Даню.       Если, конечно, он первый не сбежит и…       Если. Если он всё ещё имеет желание хоть как-то общаться с Леной.       Она обхватывает себя руками за плечи и изо всех сил зажмуривается. До вспышек перед глазами. И старается не думать о том, что только что промелькнуло в сознании. Потому что… страшно. Очень и очень страшно думать о том, что Даня может отвернуться от неё и оставить в одиночку выживать в этом мире.

***

      Регээр. Акраад. Дом Эйдэша Тоглара. Седьмой день чёрного девятидневья Штормовой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Пса.       Дом Эйд, конечно, подобрал такой, чтобы все вокруг знали, кто он, и что из себя представляет или это… Ах, конечно! Это Оэтаро занимался подбором. Как же она могла забыть! Тогда всё понятно! Впрочем, эти двое ведь не просто так сошлись друг с другом. Так что Танн особо и не надеется увидеть в Эйде присутствие вкуса. Она проходит по пустому, разделённому на зоны, как в Акрааде принято, первому этажу и окидывает внутреннее убранство, кричащее о достатке, если не роскоши. И казалось бы — несколько напольных ваз, подушки на полу в зоне для гостей, мозаика, которой выложен пол… что-то из классических, идущих со времён ещё до Ливня, сюжетов — но эффект такой, как будто бы Танн сейчас едва ли не во дворце. Она морщится. Ну, вот и зачем это нужно?! Можно подумать, что если ты не ткнёшь всех вокруг носом в то, что у тебя денег хоть раздавай, то жизнь прожита зря!       Она бы поняла, если б подобные выходки позволяли себе местные торгаши, хотя как раз они такого не допускают, как ни странно… не считая дорогих ковров и благовоний, на которые тратится едва ли не четверть состояния… но наследный почти что принц — хотя именно что принц он и есть, если уж на то пошло, пусть даже подобным образом в Содружестве никого титуловать не принято — вряд ли стал бы… Или и тут Оэтаро постарался?       Танн останавливается у подножия широкой лестницы, украшенной фигурками популярных в Акрааде монстров, кладёт ладонь на голову одного из них, поглаживая большим пальцем оскаленную пасть с рядом зубов. Искусно вырезанные зубы покалывают кожу. В памяти всплывают местные же поверья, что если в дом зайдёт человек с недобрыми намереньями, эти монстры оживут и будут защищать хозяев. Правда, в реальности такого, кажется, ни разу и не было. Если, конечно, это не было жилище мага. Пусть даже и самого захудалого. Только вот в случае с магом ему вряд ли потребуются подобные подпорки… наверное. Хотя Танн не поручится, что это именно так. В особенности в нынешнее, послеливневое время.       Она поднимает взгляд и смотрит на уходящие наверх ступеньки, украшенные всё той же мозаикой.       Ну и?       Подняться наверх, пусть даже её и не приглашали войти? Всё же по правилам Акраад это практически оскорбление. Правда, касается оно по большей части мужчин — хотя бы потому, что женщины не могут самостоятельно наносить визиты никому, кроме кровных родственников, а там по умолчанию они приглашены — и тому, что те могут увидеть женщин в виде, который разрешён только для глаз мужа. Да и сама Танн не так, чтобы имела отношение к Акрааду и его традициям. В особенности в отношении соотечественников. Но… Танн постукивает ногтями по отполированной голове монстра и вздыхает. Не будь это дом, принадлежащий — да, конкретно в этот момент, но это роли не играет — Эйду, было бы значительно проще. А так… Кто его знает, Палача — что там у него в голове творится. Особенно в свете того, что Танн узнала. Про его теперь уже бывшую жену. Да, та сама виновата, но что-то как-то совершенно не хочется… ничего. Она морщится и всё же почти делает первый шаг, когда видит вышедшую на верхний балкон женщину. Ту самую, которая вчера сопровождала дочку Эйдэша. Наложница, самовольно, как поделился с Танн, хотя она и не просила ни о чём таком, Оэтаро, напросившаяся в путешествие. Использовав для этого дочку своего господина, что вообще за гранью понимания Танн. Учитывая и то, как относится к дочери Эйд — при всех его отвратительных сторонах характера к Фэйтари он относится со смесью трепета и уважения — и саму Фэйтари, со стороны постельной грелки, коей является наложница, что бы там она себе ни воображала по этому поводу, это было практически оскорблением. Странно, что Эйд стерпел такое. Хотя… он же обмолвился, что собирается тут её продать. Значит, просто решил не устраивать разборки и вдобавок к избавлению себя от надоевшей и забывшей своё место наложницы ещё и причинить ей как можно большее унижение. Чужими практически руками — Танн не сомневается, что Эйд подберёт для этой женщины самого отвратительного хозяина, какого сможет найти. Но ставить её на место собственными руками? Не будет. Не видит в этом смысла или просто лень тратить силы? В принципе, это на него похоже. Даже очень. Учитывая, что именно он стоял за её назначением в Акраад после того, как Танн пыталась соблазнить Эйка. Да, никто не признал этого, но Танн ни капли не сомневается в авторстве. Только Эйд мог быть настолько изощрённым в мести… Странно только, что при этом Эйд так плохо разбирается в политических интригах. Опять лень, что ли?       Впрочем, месть обернулась кое-чем, что… Танн выкидывает ненужную в данный момент мысль. И сосредотачивается на женщине, всё ещё стоящей наверху с глядящей на неё с почти нескрываемой неприязнью. Та… красива. Но это и неудивительно — было бы странно, если бы наложница второго сына правителя самого большого государства Морского Содружества была непривлекательна. Но… Она сейчас стоит, поджав губы, и глаза мечут молнии. И Танн даже не пытается представить, за кого та могла её принять. Хотя… учитывая, что погибшая жена Эйдэша была блондинкой, а сама Танн может похвастаться практически белыми волосами, сложно не понять. Не то, чтобы это как-то задевало… Но всё же Танн бы предпочла, чтобы о ней никогда не думали в таком ключе. Не с Эйдом. И не с Оэтаро, который изводил её задолго до того, как сдружился с Эйдом, кстати.       Кстати. А где, спрашивается этот самый дружок Эйда?       Она всё же начинает медленно подниматься по лестнице под тяжёлым взглядом не сводящей с неё глаз наложницы. И думает, что, наверное, стоило бы в таком случае отложить визит - в конце концов то, что ради чего она пришла, не настолько важно, чтобы… но уходить сейчас уже просто невозможно. Потому что эта девка подумает, что победила. И пусть по большому счёту Танн на это наплевать, но… но выходит, что всё же не до конце наплевать. Увы.       Когда она поднимается до конца, то готовится отразить взгляд, но в этот момент из другой части коридора, расходящегося на два крыла от лестницы, выходит Фэйтари. Танн впервые с тех времён, как в последний раз была на островах Содружества, может рассмотреть девочку. Светлые, не в отца, волосы и тёмные глаза. А вот линия подбородка, несмотря на детскую припухлость, точно ей от Эйда досталась. Как и упрямо поджатые губы. Красивое сочетание крови отца и матери вышло. Да и, учитывая тот талант, что проявился у девочки, она станет бриллиантом семьи Тоглар. Уже стала, но через десяток лет за её руку будут биться самые влиятельные люди Содружества. А то и за его пределами. Нет, Танн не завидует. Разве что самую малость. Фэйтари внимательно смотрит на Танн и наложницу своего отца, а потом тихим голосом приказывает последней уйти в отведённую ей комнату. Наложница вспыхивает вся. Так, что светлые волосы бледнеют на фоне румянца щёк, но возразить госпоже не может. Особенно в присутствии Танн, демонстративно прикоснувшейся к знаку Мастера Иного у себя на запястье. Так, на всякий случай. Чтобы у девки не возникло ненужных мыслей. Так что наложнице ничего не остаётся кроме как резко развернуться — аж юбка взлетает, обнажая ноги, на которых нет полагающихся по местной моде шароваров — и спешно удалиться.       — Благого моря, шэйтти Фэйтари, — Танн приседает в реверансе. Мода на реверансы пришла как раз за полгода до её высылки с островов в Акраад из Замада… Странно, что это сейчас пришло на ум. — Соболезную вашей утрате, — добавляет она, хотя не знает, нужны ли кому-то эти соболезнования вообще. В смысле… возможно, что и нужны, но вряд ли от такой, как Танн. Посторонней по большому-то счёту. Танн чувствует прилив раздражения, который старается погасить. Всё же вот не в общении с Фэйтари демонстрировать собственные эмоции, в которых уж точно та не виновата. Виноват её папаша, совет Содружества, отрядившего его сюда, и то, что происходит в Акрааде. Но точно не девочка, только-только потерявшая мать. Танн внимательно смотрит на Фэйтари, которая даже не дрогнула, услышав сказанное. А ведь девочка точно в курсе того, что у неё больше нет матери. И даже если бы об этом ей не рассказал Эйд, как оно и произошло, то наделённая даром предвиденья узнала бы обо всём и самостоятельно. И именно это знание Танн видит сейчас в глазах этой светловолосой и слишком бледной девочки. Знание, но не скорбь.       — Благого моря, шэйтти Лартанн, — кивает девочка. Голос звучит слишком взросло, но это и не удивляет. Пророки взрослеют раньше, чем обычные дети. Благо это или проклятие? Кто ж скажет. — Батюшки нет дома. Вы можете подождать в третьей комнате по коридору. Батюшка распорядился сделать там кабинет. Или?       — Или? — Танн говорит ровно, надеясь, что выбрала верный тон. Всё же общаться с пророками ей доводилось не часто. И по большей части это были старые сварливые старики и старухи, которые на любое слово огрызались так, что не ответить им было нельзя… и всё по итогу сводилось к перепалке, в результате которой Танн выставляли за порог, так и не дав ответов на вопросы. Ну, либо шарлатанки. Вежливые до приторности. Но совершенно бесполезные. А как говорить с девочкой, пережившей смерть матери и видящей будущее?       — Вы же хотите узнать, что произошло с девушкой, которую привёл батюшка вчера? — пожимает плечами Фэйтари, глядя на носки домашних туфель.       — Подарок принцессы, — бормочет Танн. Ох, да. А она и забыла вовсе про встречу с этой мелкой принцессой, у которой, оказывается, характер и правда под стать её волосам. Танн и не думала, что несдержанность принцессы может быть настолько… яркой. И даже — во второй уже раз — становится интересно, как такая девушка сумела сохранить свой… огонь… в семье, где все выглядят ледяными глыбами. Достаточно вспомнить любого из трёх принцев Смерча. Или их отца. Танн чувствует холодок при одном только воспоминании об этих людях. при том, что и видела-то их от силы пару раз за свою жизнь. И не сказать, что ей хотелось бы изменить это. Разве что в меньшую сторону. Но при этом — такая… живая принцесса. Исключение из правил. Но право слово — наблюдать за тем, как она сцепилась с Оэтаро, который в кои-то веки не выглядел скучающим павлином, было сплошное удовольствие. Но что до девчонки, подаренной рыжей принцессой… Какое дело до всего лишь рабыни, самой Танн? И почему Фэйтари делает упор на неё? Танн задумывается, а потом воскрешает в памяти облик девушки. Ну, да. Золотистые волосы и зелёные глаза. Слишком похожа на погибшую мать Фэйтари, Жену Эйда, в смысле. Которую Танн терпеть не могла, между прочим. Хотя и не желала той такой смерти, которую женщина приняла от рук собственного мужа. Но тут эта дура сама виновата. Шпионить против собственной семьи и подставлять людей под смерть это… — И что же с ней?       — Она, — девочка замолкает, поглаживая навершия перил, которые здесь, наверху лестницы, выполнены в виде раскрывшихся бутонов роз. Взгляд Фэйтари устремлён куда-то в пустоту. И Танн с благоговением смотрит на настоящую провидицу, дар которой не подчиняется ни Иному, ни магии мира. И думает, что великое благословение было получить девочку с таким мощным даром в число сторонников Содружества. Да, провидцы не редкость. Но… настолько ярких можно пересчитать по пальцам одной руки. — Она должна обрести крылья. Но я не уверена, что батюшка сумеет их ей дать. Пусть даже их встреча и была предопределена также, как и смерть моей матери. И я не знаю я не знаю, что мне делать, — добавляет она растерянно, вывалившись из пророческого транса, снова становясь одиннадцилетней девочкой. — Я не знаю. Мне кажется, что скорее батюшка сломает их. Крылья. Он… он печальный сейчас. И не сможет… Я не знаю, как сделать так, чтобы…       — Вам ли нужно что-то делать, ваше высочество? — решается перебить её Танн. Просто, чтобы не стоять тут и не слушать голос, в котором отчаяние и невозможность сделать что-то, что, быть может, вовсе и неподвластно всего лишь ребёнку. — Может, довольно будет просто сообщить то, что требуется тем, кто…       — Возможно. Но я не знаю, кто именно должен об этом знать. Кроме вас. Потому что вам обязательно нужно про это знать. Просто обязательно. Только… не сейчас. — Фэйтари пожимает плечами в ответ на вопросительно вздёрнутые брови Танн и уходит, не попрощавшись. Танн сморит ей вслед. А потом разворачивается и идёт в кабинет. В самом деле — не шататься же по дому. А то ещё на кого-то наткнуться можно, кого видеть не хочется. Конечно, было бы заманчиво лично посмотреть на девушку, про которую говорит дар Фэйтари, но что-то подсказывает, что сейчас совершенно не время и не место. Жаль, что сама Танн не способна к пророчествам. А то было бы удобнее узнать всё необходимое… Она видит мелькнувшую внизу макушку Оэтаро и спешит скрыться в кабинете, чтобы не трепать себе нервы перепалкой. Конечно, тот при желании её найдёт, но Танн надеется, что это произойдёт всё же нескоро.