Мир попаданцев не ждёт

      Регээр. Акраад. Здание Торговой Гильдии. Восьмой день чёрного девятидневья Штормовой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Пса.       Эйдэш не может не оценить тот контраст, который возникает при виде здания Гильдии торговцев, расположенного рядом с домами городской бедноты. Изящество ажурных решёток и фонтана, находящегося посреди большого зала, который можно увидеть даже с улицы из-за постоянно распахнутых дверей, и неказистые домики, босоногие дети и ощущение упадка снаружи. Ещё более полным контраст бы был. вероятно, перенеси Гильдия свой дом куда-то в трущобы, но на это, понятное дело, уже точно никто не пойдёт. Эйдэш присаживается на бортик фонтана, не отказывая себе в удовольствии опустить руку в прохладную воду — жара тут по сравнению с островами ощущается гораздо жёстче даже при том, что море буквально в паре шагов, но близость пустыни сказывается… странно, что при этом ночи тут не холодные, как должны бы, если Эйдэш правильно помнит особенности климата таких мест — и настраивается на долгое ожидание. В том, что глава Гильдии… как там его зовут, кстати?.. точно не откажется от того, чтобы потрепать нервы гостю вынужденной тратой времени, которым можно было бы распорядиться и с большей пользой, он ни капли не сомневается. В конце концов, учитывая то, что про этого человека рассказала Мастер Иного… Лартанн — надо привыкать называть её по имени, раз уж Эйдэш уже принял решение отозвать ей обратно в Содружество, где от неё точно будет больше пользы, чем от споров с главой Гильдии торговцев… Так вот. Лартанн. О, бедняжка Лартанн! Эйдэш чуть вздёргивает верхнюю губу, позволяя себе так выразить веселье по поводу сосланной сюда на должность Мастера Иного девушки. Нет, он вовсе не злорадствует. Но её злоключения, начавшиеся, как Эйдэш вспомнил, в тот самый момент, когда она решила очаровать Эйкиса, чтобы пробраться в правящую семью островов Эттиды, забавляют. И то, как она вместе с теми недоумками оказалась на острове под атакой Иного, тоже. Учитывая, что эта экспедиция не в последнюю очередь должна была включать как раз-таки Эйкиса, которого в последний момент задержала матушка, и Лартанн едва ли не сама её и организовала с целью затащить-таки этого праведника в койку, и забеременеть, чтобы тот, как образец правильности и ответственности — как Эйкис это себе представляет, конечно — не смог отвертеться, идея отдалить слишком предприимчивую девицу от братца, была неплоха. Конечно Эйдэш не может сказать, что ему так уж претит её тогдашнее решение — в конце концов, тут каждый сам для себя выбирает, да и Эйкис… Эйдэш хмыкает, на мгновение представив себе семейную жизнь этих двоих — но то, что она в результате получила… Было закономерно, конечно, но любое наказание рано или поздно заканчивается. Так что сюда вполне можно будет отправить и кого-то другого. Кого-то, кто не будет бесить главу Гильдии только потому, что не того пола, например.       Но, возвращаясь к главе Гильдии, кстати. Разумеется, тот сейчас постарается показать, какое место тут отводится таким, как Эйдэш. Разумеется, бедняга, только и сумевший в свои пятьдесят с лишним лет взобраться на место главы всего-то объединения торгашей в не самом значимом городишке… ладно-ладно, тут Эйдэш кривит душой, и Акраад более ценен, чем он сейчас пытается сам себе представить — Эйдэш потратить время на то, чтобы вникнуть в суть спора из-за этого города со Смерчем и Замадом. Разумеется, этот бедняга-глава Гильдии сейчас стремится показать всем, что он — величина. Особенно в свете того, что предыдущий умер при странных обстоятельствах, и не все в гильдии поддержали восхождение именно этого человека… как там его зовут?.. Шэйтт Эллэй? Или Эрэо? Вернее, если следовать местной традиции — Эйдэш морщится, отказываясь признавать право местных на какие-либо традиции — лаэ Эллэй… или что там у него за имя. Да. В свете всего этого нельзя не понять его выходки. Но… Эйдэш не настроен на то, чтобы быть понимающим и снисходительным к чужим заморочкам человеком сверх необходимого. Достаточно и того, что он пока что оставляет своё мнение при себе… Жаль, что сейчас нет времени на то, чтобы поменять главу Гильдии. В противном случае Эйдэш бы точно поставил это ничтожество — а кроме рассказа Лартанн он успел изучить и кое-какие отчёты — на место. Но теперь… придётся договариваться с этим человеком. Увы. И терпеть такие вот шуточки. По крайней мере, до тех пор, пока надобность в нём не отпадёт.       Впрочем, уж лучше поскучать сейчас у фонтана, попеременно глядя то на зелень внутреннего дворика Гильдии, то на бедность улицы снаружи, чем отправляться в дом, который снял Оэтаро. Он морщится. Знать, что там сейчас находится эта девчонка, до боли похожая на… Элию. На ту Элию, какой она была лет в пятнадцать, наверное. Эйдэш прикрывает глаза, вызывая в памяти образ убитой им же жены. Да. Одно лицо. Только Элия была всё же более решительной. Даже в тот момент, когда Эйдэш магией дробил ей рёбра и позвонки, она не опускала взгляда. Пусть даже на губах вскипала кровавая пена. Эта же… как там Оэтаро сказал? Мышка?       Мышка и есть.       Только вот что с ней теперь делать — непонятно.       Отослать? А куда? На остров — в компанию к наложницам? Эйдэш морщится. Там этой мышке точно не место. К отцу?.. Не, при одной только мысли о том, как на явление копии Элии отреагирует Эйкис, идея становится донельзя привлекательной. Только вот он же не увидит этого собственными глазами! А в этом случае смысл выходки теряется. Да и… нет.       Он качает головой и едва ли не с радостью слышит шаги. Спустя несколько минут в поле зрения появляются двое. В одном Эйдэш опознаёт главу Гильдии — в памяти наконец-то всплывает нужное имя полностью. Айгон Эллэро. Что ж. Вовремя как-то оно вспомнилось. Второй человек ему неизвестен. Но, учитывая, что до этого дня он и не бывал в Акрааде — ввиду полученного тут подарка от одной из принцессок Смерча, лучше бы и дальше не бывал! — в этом нет ничего удивительного. Акраад вообще никогда до этого не входил в сферу его интересов. Он даже никогда не интересовался, куда именно там Лартанн сослали. Так что ничего странного в том, что он мало в чём здесь сейчас разбирается, и нет. Только… одно то, насколько этот второй отличается от жителей Акраада, навевает нехорошие мысли. Белый. Волосы, кожа, глаза. Белый. Только одежда тёмная, что в здешнем-то климате слишком опрометчиво с его стороны. И маска, скрывающая всю нижнюю половину лица. Но было бы дело только в этом, Эйдэш не обратил бы внимания на этого человека — мало ли кто как выглядит и в чём ходит? За немногим больше полутора десятков лет, прошедших с начала Ливня, по дорогам выжившего мира прошло столько разнообразных странных личностей, что одним дольше — одним меньше… Но… что-то ещё.       Что-то, что…       Додумать мысль мешает то, что беловолосый человек уходит. От Эйдэша не укрывается то, как тепло с ним прощается Эллэро. И это при всей его нелюбви к иностранцам и магам, подробно описанной Лартанн! А в том, что незнакомый ему молодой человек именно маг, Эйдэш не сомневается. Иначе бы его суть не отреагировала так. Так, как она всегда спасала его от смертельных неприятностей. Но стоит ли это расценивать как то, что беловолосый опасен лично для него?       Стоит подумать об этом на досуге. Всё лучше, чем прокручивать в голове образы этой девчонки и Элии и пытаться отделить одно от другого.       Он не встаёт, когда глава Гильдии, наконец, подходит. Вместо этого он немного откидывается назад и смотрит прямо в глаза этого немолодого и невпечатляющего человека. Так, чтобы тот ощущал, что на него смотрят сверху вниз. И, судя по на мгновение поджавшимся губам, у Эйдэша вполне получилось. Он и не сомневался. Не просто же так он много лет оттачивал этот приём на Эйкисе. С Эйлором или отцом, впрочем, не вышло ни разу.       — Благого моря, шэйтт Эллэро, — вежливым тоном, в который он заворачивает насмешку, приветствует он Эллэро.       — Добра в мыслях, — не может не ответить Эллэро на местный манер. И окидывает его недоумённым взглядом. Ах, да! Он же не представился.       — Эйдэш Тоглар. Второй сын правителя островов Эттиды. Не скажу, что рад оказаться в Акрааде, но после того, что мне рассказала моя подчинённая, я не мог не появиться в вашем городе, — широко улыбается Эйдэш, не подпуская, впрочем, улыбки в глаза. Эллэро вздрагивает. Потом чуть заметно кривится, явно поняв, что речь про Лартанн. Так он и правда не терпит ещё и женщин! Напрасно. Многое теряет. Может, подарить ему эту девку, что пыталась использовать Тари, чтобы оказаться на корабле? Всё равно пользы от неё сейчас ноль. А так… Эйдэш на мгновение позволяет себе поиграться с этой идеей, но потом отбрасывает её. Не оценит. Ни Эллэро жеста, ни девка — снисхождения, которое Эйдэш проявил. — Итак?       — Прошу пройти в мой кабинет, — берёт себя в руки Эллэро. — Здесь слишком много лишних ушей.       Эйдэш пожимает плечами, медленно поднимаясь и с нарочитой неторопливостью следуя за Эллэро. Тому это совершенно не нравится — Эйдэш видит это по до предела развёрнутым плечам… наверное, лопатки сейчас соприкасаются друг с другом — но при это он даже не пытается возражать. Понимает бессмысленность? Похвально в таком случае.       В кабинете, который слишком пуст, чтобы можно было сделать какие-то выводы про его хозяина, не считая того, что тот старается не выдавать своих секретов, разумеется, Эйдэш занимает предложенное место, отмечая, впрочем, что Эллэро явно не питает любви к местным традициям в мебели. Наверное, это то немногое, что примиряет Лартанн с Гильдией. Потому что она всё то время, что провела на островах, возмущалась низкой высотой столов и подушками. Даром, что большую часть жизни прожила вдали от своей родины… откуда она там? С Замада? Вернее — из местности, что теперь стала Замадом.       — Что вы хотите? — с ходу, лишь только двери плотно закрываются, начинает Эллэро. И это… с одной стороны добавляет ему плюсов, конечно — Эйдэш терпеть не может придворные расшаркивания и хождения вокруг да около, почему, собственно, не в последнюю очередь никогда не мечтал занять место официального наследника отца, безумно радуясь, что для такой вот работы существует старший брат — а с другой показывает, насколько Эллэро одновременно боится Эйдэша и ненавидит его. За то, что вынужден пресмыкаться перед ним. И за то, что в отличие от Лартанн не может продемонстрировать мнимое превосходство, разумеется.       — Для начала — ваше мнение о королевской семье, — начинает Эйдэш. И пожимает в ответ на недоумённый взгляд. — О делах, касающихся сохранности караванов и прочих мелочах разговаривайте с Мастером Иного. Она вполне компетентна в этих вопросах. Меня же интересует политическая обстановка. В особенности в свете прибытия в Акраад очаровательной принцессы Смерча.       — Вы… — Эллэро кривится. — В вас всех есть хоть капля уважения к нам? Стервятники… Эйдэш пожимает плечами. Уважение? К кому?       — Вы с вашим королём во главе решили, что способны быть независимыми. И не учли разницу во влиянии и силах. Вас стоило давно выбрать хозяина вместо того, чтобы пытаться услужить всем и никому. Так что вы можете мне сказать?       От Эллэро он выходит спустя целый временной отрезок. За который расклад сил, конечно, стал понятнее, но от этого радости не добавляется. Эйдэш запрокидывает голову, глядя на чистое даже от самого крохотного намёка на облака небо. Вздыхает и энергичными движениями трёт лицо ладонями, сгоняя накатившую от общения с этим человеком сонливость.       Королевская семья…       Забавные люди, конечно, но, если всё именно так, как описал Эллэро — а сомневаться в его словах сейчас у Эйдэша нет причин, тем более, что нечто подобное проговаривала пусть и в самых общих чертах Лартанн — то у них нет ни малейшего шанса сохранить независимость. Рано или поздно… и скорее всё же рано… они будут вынуждены склонить голову перед одним из тех, кто…       Вопрос только в том — перед кем.       Эйдэшу выгоднее, чтобы перед Содружеством. Только вот он от всей души надеется сейчас, что схватка за Акраад случится не с ним в качестве проявленного противника… Нет, если бы это было море, а он — на носу «Солнцеликого»… Только вот придворные расшаркивания, подковёрные игры и прочие прелести вообще не его сфера. Он — морской боевой маг! Палач, если угодно. Но не… Но, видимо, у отца и правда не было повода отправлять сюда Эйлора.       Впрочем, рыжая принцесса, если вспомнить встречу на рынке — и забыть, только вот забвение вряд ли чем-то поможет, раз уж сейчас во временном доме Эйдэша находится живое тому напоминание — тоже не выглядит как мастер придворных интриг. Конечно, это может быть маска, но слишком она порывистая, чтобы…       Эйдэш быстрым шагом направляется в сторону богатого квартала, до которого сейчас придётся идти через половину Акраада. И перебирает в голове… всё.       Короля Акраада, который за последние пару лет явно утратил влияние, его дочь, которая после гибели своего старшего брата оказалась единственной наследницей, любовницу короля, явно видящую в мечтах на своей голове корону этого города, рыжую принцессу Смерча и… странного гостя Эллэро, который не идёт из головы. Слишком чуждым он там смотрелся. Слишком…

***

      Регээр. Акраад. Резиденция Смерча. Восьмой чёрного девятидневья Луны Урожая (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Ласточки.       Даня не знает, сколько времени провалялся без сознания, перед тем, как окончательно приходит в себя. В реальность он возвращается урывками. Даня помнит, что его кто-то куда-то несёт. Помнит боль, которая заполняет всё его тело и сковывает движения и мысли. Помнит резкие слова, произнесённые женским голосом. Помнит лицо матери, которого в реальности никогда не видел, но здесь и сейчас он чётко знает, что это его мать. Она стоит рядом с его младшим братом, которого он сам лично хоронил — воспоминание об этом царапает, заставляет вернуться в то время, когда… Даня опоздал в очередной раз в своей жизни — и улыбается. Они оба улыбаются и машут ему руками, приглашая подойти. И Дане до безумия хочется сделать разделяющие их пять шагов и обнять. И он точно знает, что не должен. Ни в коем случае не должен этого делать. Почему? Он понятия не имеет, почему. Но чувство, что в этом случае всё будет плохо, не отпускает. А за последнее время он успел убедиться, что к собственному чутью надо прислушиваться. Так что он не сдвигается ни на шаг и просто смотрит, как улыбки мамы и братика становятся печальными, и как они медленно растворяются в пространстве, уступая место Алёне. Та смотрит насмешливо, крутя между пальцами какой-то осколок. А позади виднеются небоскрёбы и причаливающее к одному из них воздушное судно. Это точно бред, но Даня рад увидеться с Алёной хотя бы так. Тем более, что попрощаться с ней не удалось… Воспоминание об оставленном в осеннем ночном лесу сливовом компоте неприятно царапает сознание.       Он выплывает на мгновение в реальность, теперь точно понимая, что то, что он только что видел — бред, порождённый сознанием, мечущимся в бреду. Хотя он не понимает, из-за чего ему так плохо — спина горит огнём, голова раскалывается и по телу катится пот так, что простыня под ним уж мокрая насквозь. А! Он почему-то лежит на животе. В теле слабость настолько сильная, что он не в состоянии пошевелиться.       — Что значит, у нас нет настойки?! — врывается в уши всё тот же требовательный женский голос. Даня морщится от того, как голос бьёт по сознанию. И пытается что-то сказать, но из горла вырывается только жалкий сип. — Раздобудь. Мне всё равно, где именно ты её найдёшь. Льен! А если бы мне потребовалось срочное лечение, чтобы ты делал? Живо!       Сознание вновь уплывает. Теперь Даня видит Лену, которая вся в слезах. И это заставляет память вернуться. Всю. Разом.       Он…       Он, чтобы спасти Лену, перетащил её в другой мир, где, по сути, она оказалась ровно в том же положении, от которого Даня пытался её уберечь!       Даня стонет и распахивает глаза. И тут же закрывает их обратно из-за бьющего в лицо солнечного света. И понимает, что глаза сами охотно закрываются, как будто бы не желая видеть ничего вокруг… Собственно, Даня не может сказать, что не согласен с этим желанием.       Первые несколько минут пребывания в реальности он не чувствует ничего. Потом ощущения начинают проникать в сознание. Он… Даня лежит на животе, накрытый тонкой тканью ниже пояса. В теле запредельная слабость, от которой он не в состоянии даже толком пошевелиться. Кое-как разлепив глаза во второй раз, Даня видит впереди распахнутое окно и почти выбеленное небо, с которого светит до отвратительного яркое солнце. Даня щурится. Почему-то кажется, что шевелить чем-либо будет не очень-то и хорошей идеей. Но он пробует всё же хотя бы сдвинуть ногу, и тут на него обрушивается каскад ощущений. Болит всё. Голова раскалывается на части от пульсирующей боли. Мышцы ног и рук дрожат и противно ноют. В особенности, конечно, левое плечо, боль в котором медленно ввинчивается в кости и растекается по телу. Но это мелочь по сравнению с тем, как ощущается спина. Дане кажется, что на спину ему вывалили ворох углей, который теперь прожигают кожу, а при попытке свести лопатки тело прошивает острыми зарядами. Даня стонет. Вернее — издаёт слабый сип. И чувствует, что горло мерзко саднит.       Ко всему прочему он понимает, что его ещё и жажда мучает — во рту пересохло настолько, что глотать больно… хотя оно и так больно из-за сорванного голоса. Так что…       — Ты пришёл в себя? — дополнительным источником боли раздаётся справа всё тот же женский голос, который он слышал в забытьи. Как теперь вспоминает Даня, голос этот принадлежит его хозяйке… при мысли о том, что он теперь лишь раб, даже боль и жажда на мгновение отступают. — Что ж. Позавчера ты потерял сознание в подвале, а мои нерадивые слуги оказались слишком беспечны, чтобы оказать тебе необходимую помощь после наказания. Тебя нашёл Льен и сразу же перенёс наверх, где начал оказывать требуемую помощь. Знай, это я не оставила без внимания. Ни промахи слуг, ни поступок Льена, который, кстати, после того, что произошло, мог бы наплевать на то, что требуется вмешательство врача, и оставить тебя в подвале до утра, когда вполне могло бы быть уже слишком поздно, чтобы хоть что-то делать… Дальше. Из-за недосмотра слуг, которые получили по пять плетей каждый, у тебя началось воспаление, в результате чего ты провалялся в лихорадке больше суток. — Даня с усилием поворачивает тут же взорвавшуюся от боли голову и видит рыжую девчонку, сидящую за низким столиком на японский манер. Она что-то просматривает в разложенных перед ней свитков и делает пометки огрызком карандаша. Ну, или чем-то на него похожим. Эта деталь почему-то особенно цепляет. Быть может, потому что не вписывается в чинную обстановку никак. Головы рыжая к нему не поворачивает — вообще не отрывает взгляда от свитка — так что Дане остаётся смотреть на точёный профиль, обрамлённый локонами, явно намеренно выпущенными из причёски — в свете заливающего комнату солнца они кажутся пылающими огнём. И на разлёт ключиц, выглядывающих из чуть более свободного, чем ему, кажется, полагается, ворота чего-то, что выглядит как помесь кимоно и турецкого кафтана с золотым шитьём. — Поскольку я не привыкла разбрасываться деньгами, то мною были приняты все усилия, чтобы спасти тебе жизнь. Даже при том, что это всё равно что огонь реке дарить. В результате… у тебя рассечена спина, и шрамы даже после того, как раны затянутся, останутся на всю жизнь. К сожалению, это повредило целостность нескольких знаков, что у тебя на коже, так что после того, как полностью восстановишь силы, зайди к мастеру Ньори и восстанови их. Если, конечно, они тебе дороги. Увы, не с моим нынешним уровнем владения аспектом Жизни решать такие вопросы. Впрочем, считай это последствиями собственной несдержанности. Ты ведь понимаешь, что только из-за собственного неумения держать язык и не только его за зубами, с тобой случилось всё это?       Даня вздыхает. Он ловит заинтересованный взгляд кровавых глаз хозяйки, которая явно ждёт ответа. Но что он может сказать? Что сожалеет о том, что не сумел позавчера — это ведь было позавчера, так? — эмоции? Что не повторит этого впредь? Этого он точно не может пообещать. Тогда что именно желает услышать эта рыжая девушка с титулом, кажется, принцессы?       — Упрямый, — делает вывод девушка, постукивая кончиком карандаша по поверхности столика. — Плохо. Для тебя. И всё же. Я попрошу вести себя осмотрительно. В особенности, когда моё пребывание в этом городе подойдёт к концу, ибо всемилостивый император не будет снисходителен к такому.       Какое ему дело до неведомого ему императора? Даня давит желание фыркнуть. Исключительно потому, что вполне себе представляет, как именно ответит тело на подобное. Ещё одна вспышка боли ему сейчас точно не нужна. Но веселье, сильно отдающее по мнению Дани истерикой, никуда не проходит. Император! Звучит так, словно у Дани в перспективе маячит встреча с этим самим императором. Можно подумать, тому есть дело до какого-то там…       — Я ведь всего лишь раб, — кое-как шепчет Даня, совладав с непрошенным смешком. И чувствует, как боль снова охватывает горло. На этот раз с гораздо большей силой. Это из-за долгого молчания или потому, что вчера он всё же сорвал голос? А ведь поначалу надеялся, что порка не выжмет из него ни стона… Стоит признать, что он сильно переоценил собственную стойкость. Даня морщится. — Какое до меня может быть дело императору? — озвучивает он всё же свои размышления.       — До тебя — никакого, — соглашается хозяйка, глядя на него в упор. И под этим взглядом становится как-то слишком уж неуютно. — Но по счетам слуг платит их хозяин. И с твоей стороны будет немного невежливо навлекать на хозяев проблемы, не считаешь?       — Я не напрашивался в рабы, — всё же удаётся совладать с собственным голосом Дане. Тот скрипит, как дверь с проржавевшими петлями… была такая в детдоме, помнится. Вела она на старый чердак, куда никто за то время, что Даня прожил в том чудном месте, не совался. Кроме него — на спор. Даня вспоминает сейчас неожиданно ярко тот зимний день, когда он туда пробрался, собрал себе на голову всех пауков, что там обосновались, и притащил в качестве доказательства приятелям какую-то пожранную на две трети папку с делами… Замечательное было время, если сравнивать с тем, что есть сейчас.       Хозяйка пожимает плечами, поднимаясь из-за низенького столика и собирает свитки. И вот так — с охапкой — направляется к двери. Обиделась? Или посчитала, что разговор бессмысленен? Ну, в последнем Даня готов с ней согласиться.       — В любом случае. Я тебя подлечила насколько это возможно. Теперь несколько дней тебе не стоит спать на спине. И… да! Извинись перед Льеном. Он перед тобой ни в чём не виноват. Он всего лишь мой личный помощник — не более того. Будь снисходительнее к людям, раб.       — Что… — он осекается. Слова не желают быть произнесёнными. Но Даня всё же делает над собой усилие. Потому что в противном случае получается, что всё это — порка, беспамятство и остальное — были напрасными. — Что с Леной?       — С ле… — хозяйка замирает и через плечо смотрит на него. И Дане очень неуютно под этим взглядом. Настолько, что хочется банально провалиться сквозь постель, половые перекрытия и закопаться в землю. Только бы не чувствовать на себе взгляд ненормальных красных глазах. И наплевать, что с того расстояния, что их сейчас разделяет, и мешающего смотреть солнечного света он никак не мог бы различить цвет!       — С девушкой, которую вы подарили… — преодолев себя, поясняет Даня.       — Не знаю, — честно отвечает хозяйка, пожав плечами. И при этом, судя по произнесённому шёпотом восклицанию… похожему, если судить по интонациям, на ругательство… чуть не уронив свитки. Это могло бы быть забавно, но Дане сейчас просто хочется швырнуть в неё чем-нибудь. Только вот он по-прежнему не может даже пошевелиться, не боясь вызвать вспышку боли… — Я понятия не имею, как обращается с рабами второй сын правителя островов Эттида. Впрочем, знаю, что у него неплохой гарем… — задумчиво добавляет хозяйка. Гарем?! Это… Даня всё же дёргается. И шипит от боли. Тихо. — Честно, я бы предпочла оставить эту девушку себе, но ссориться с Морским Содружеством сейчас никак не могу. Иначе всемилостивый император будет недоволен моими действиями. А я не могу позволить себе выглядеть в его глазах жалко… — хозяйка задумывается, судя по возникшей паузе, но решает не продолжать эту мысль. — Выздоравливай. Я пришлю к тебе Льена. Извинись перед ним — слышишь? Для него это важно. Тем более, что я уговорила его помогать сверх того, что он сделал, вопреки его утверждению, что на тебя не стоит тратить мои силы и можно обойтись врачом.       С этими словами хозяйка выходит прочь, оставляя Даню наедине с мыслями о Лене. И о том, что у человека, которому её подарили, целый гарем. И это… мало чем отличается от той участи, от которой он пытался Лену спасти там, в ночном осеннем лесу на Земле.       Он прикрывает глаза, понимая, что всё равно тут сейчас смотреть не на что — тот участок комнаты, который виден с его места, слишком мал. И Даня уже успел его рассмотреть. Даже несмотря на то, что солнце по-прежнему светит в глаза. Да и смотреть тут особенно не на что. Окно без занавесок, что сейчас воспринимается как едва ли не главный виновник всех бед, столик, где пару минут тому назад сидела хозяйка — Даня опять морщится от осознания факта своего положения — и деревянная дверь. Ну, и пустые же стены.       Всё.       Так что он предпочитает лежать с закрытыми глазами. И старается не сосредотачиваться на живущей в теле боли, которая только и ждёт, когда он совершит неосторожное движение, чтобы вцепиться в наго с утроенной силой. Даня думает, что, в принципе, в беспамятстве было даже и неплохо. По крайней мере он тогда ничего не чувствовал. Может, имеет смысл попробовать заснуть? Даня вздыхает, морщит нос и думает, что фиг у него что выйдет. И от того, что лежать тут попросту неудобно, и от количества мыслей, что теснятся в голове. Император, рабство, Лена, гарем. Надо как-то побыстрее встать на ноги и всё же попробовать придумать, как её освободить. То, что хозяйка не станет ничего делать, он понял. Но это не значит, что сам Даня не может провернуть всё по-тихому.       Организовать побег, например.       Но это точно не получится сделать сейчас. Так что придётся как-то взять себя в руки и принять то, что надо дождаться хотя бы момента, когда получится двигаться, не боясь вспышки боли.

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Восьмой день чёрного девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Ласки.       То, что бабушка в два счёта поставит на место Айку, Алья и не сомневалась. Но то, что ей самой доведётся при этом присутствовать, она и предположить не могла. Почему-то казалось, что бабушка обставит это более изящно. Но та решила, видимо. что Айка не стоит подобных ходов. Так что…       Айка выглядела так, как будто бы сейчас рухнет в обморок — в кои-то веки даже непритворный. И под конец речи бабушки, которая ради такого случая покинула добровольное заточение в комнатах, покрылась некрасивыми пятнами, свидетельствующими о запредельном гневе. Бессильном гневе, видеть который было донельзя приятно. Особенно после той сцены в мамином саду. И после того вечера, где Алье пришлось склонить перед любовницей отца голову в присутствии всего двора. И Алья, всё это время сидевшая по левую руку от отца — в первые с того вечера на это было даже наплевать — и изображавшая смирение, с трудом удерживалась от того, чтобы не рассмеяться.       Впрочем, радоваться рано. Бабушка свою часть договора выполнила — папа теперь даже подумать не посмеет о том, чтобы позволить Айке уничтожить сад мамы. Это Алья видела по его лицу. Что ж. Теперь надо сдержать данное бабушке слово и заставить всех этих людей с собой считаться.       Только вот Алья не понимает пока, как именно это сделать.       И это то, о чём она думает уже десятый день. Слуги, мелкие помощники вельмож, которые то и дело снуют по дворцу… никого из них Алья даже близко не представляет себе, как призвать на свою сторону. Не говоря уже про людей более влиятельных…       В надежде, что прогулка по дворцу поможет натолкнуть её на дельные мысли по этому поводу, Алья бесцельно блуждает по коридорам, радуясь, что у прислуги давно вошло в привычку игнорировать существование Альи. Как и у вельмож. Хотя, конечно, в свете поставленных бабушкой условий это и плохо одновременно. Впрочем, вельможи, равно как и их жёны и дочери, вряд ли появятся в этой часть дворца, куда без дозволения короля даже члены семьи не могут приходить… Алья застывает, понимая, что, кажется, забрела сейчас немного не туда. Очень не туда. И стоит поскорее убраться на женскую половину, пока…       Она слышит перестук каблуков и замирает, готовясь взорваться гневом — неужели эта дрянь позволила себе такую наглость, как пребывание в мужской части дворца посреди дня?! Да ведь даже после любви, ради которой женщина приглашается в спальню мужа, ей надлежит до рассвета вернуться к себе, чтобы не покрыть себя позором до скончания веков! Где это видано, чтобы уважающая себя госпожа позволила к себе подобное оскорбление? Хотя от такой, как Айка, можно ожидать всякого, но Алья думала, что у той есть хотя бы зачатки стыда…       Алья поворачивается, готовая отчитать Айку — и наплевать ей на то, что та может сказать, и как в последующих моментах извернуть ситуацию в свою пользу — но с удивлением видит перед собой невысокую такую же рыжую, практически красноволосую, как и Айка, девушку в многослойной непривычной одежде. Волосы убраны в замысловатую причёску, которую венчает головной убор в виде то ли лодочки, то ли рожек. Позади девушка она видит двоих явно охранников и ещё одну девушку, у которой возмутительно короткие чёрные волосы и такие же тёмные глаза. И если бы не слишком бледная кожа и тонкие черты лица, её вполне можно было бы принять за местную. Хотя ни одна местная не позволит себе так поступить с собственными волосами.       Кто это такие вообще?!       Алья кашляет, чтобы привлечь внимание рыжей, которая о чём-то увлечённо спорит с одним из охранников в то время, как второй и сопровождающая их девушка наблюдают за этим с вежливым интересом.       — О! — рыжая вздрагивает и разворачивается к Алье, едва не запутавшись в ворохе юбок, которые с готовностью оплели ноги в смешных туфлях с загнутыми носами. — Простите! Пусть путь ваш будет чист и спокоен, как река! — звонким высоким голосом произносит рыжеволосая, скользя по лицу Алья взглядом кровавых красных глаз. Которые дают, наконец, понять, кто именно перед Альей. — Вы не могли бы мне помочь? Кажется, я заблудилась в вашем дворце…       Говорит девушка с лёгким акцентом, также подчёркивающем, что она не из этих мест. Алья хмурится. Заблудилась? Серьёзно? Кто-то способен поверить в то, что принцесса Смерча вот просто так заблудилась во дворце города, в который её явно не с дружеской миссией направили? Алья мысленно фыркает, сохраняя, впрочем, на лице вежливое внимание. И, кстати!       — А вы… — она старается, чтобы голос звучал вежливо. Хотя бы. И думает, что за подобное притворство мама бы её отчитала — она всегда была против придворных условностей и прочего. Быть может, что и зря, но забыть её уроки Алья не в силах.       — Прошу простить! — тут же машет руками — рукава с готовностью съезжают до локтей, обнажая молочно-белую с россыпью веснушек кожу — принцесса. Ойкает и торопливо поправляет одежду. — Ильней Сьерт-Эшше. Признанная дочь всемилостивейшего императора Смерча. Семнадцатая, — добавляет она, чуть усмехнувшись. Семнадцатая? А… сколько всего дочерей у императора Смерча? И сыновей, если уж на то пошло. Алья чуть хмурится, понимая, что не помнит такую важную на самом-то деле вещь. — Прибыла на аудиенцию к королю Акраада и… заблудилась. Эрт будет надо мной смеяться, — шепчет она на грани слышимости. И Алья готова клясться, что никто, кроме неё этого и не слышит. И теперь Алье безумно интересно, кто такой этот Эрт. И почему он обязательно будет смеяться. А ещё — не было ли это сказано, чтобы расположить Алью к себе.       — Так вы попали на аудиенцию? — уточняет Алья, чтобы понять, куда именно эту Ильней вести. И не может отделаться от мыслей о детях императора. Принцесса. Семнадцатая. Причём — из числа тех, кого, видимо, император признал. Но это же означает, кстати, то, что на самом деле их больше. Алья качает головой, заставляя себя всё же вспомнить, что вообще знает про Смерч, который не первый год пытается склонить Акраад к принесению присяги. Как и Содружество, впрочем. И Замад. Ой, да есть хоть кто-то в этом мире, кому нет дела до Акраада?! Ладно, сейчас точно не тот момент, чтобы размышлять о подобных вещах. Алья сосредотачивается на принцессе. Семнадцатой. Из числа тех, кого император признал. Ильней кивает, сообщая, что — да. Она попала на аудиенцию. И по её тому Алья предполагает, что разговор прошёл не так, как той бы хотелось. — В таком случае я провожу вас к выходу. Не дело, чтобы принцесса вражеской страны шаталась по местам, в которые и местным хода нет.       — Благодарю, ваше высочество, — щебечет Ильней. Алья приостанавливается, недоумённо глядя в узкие красные глаза семнадцатой принцессы Смерча. Та задорно улыбается. — Во дворце есть только одна светловолосая девушка. Прекрасная дочка его величества. Не так ли? — А вот глаза у Ильней остаются бесстрастными. Алья сравнивает её с Айкой. Но… нет. Ничего общего. Пусть даже обе они и притворяются. Но… тут чувствуется что-то… Впрочем, обольщаться на счёт неожиданной гостьи дворца Алья не собирается. То, что она не похожа на Айку, не значит… ничего.       — Моя очередь произносить слова благодарности. — Алья спускается по широким ступеням, игнорируя попадающихся вельмож. Те, впрочем, платят ей тем же. Разве что провожают взглядами, значение которых Алья не может сейчас до конца понять, Ильней и её свиту. — Обычно мне не говорят, что я прекрасна.       — Это они зря, — авторитетно сообщает Ильней, чуть приостанавливаясь и внимательно глядя на Алью. — Женщине надо говорить, что она красива. Иначе она чахнет. Моя глубокоуважаемая матушка всегда говорит мне, чтобы я не смела общаться с теми мужчинами, которые не помнят об этом правиле. Потому что от общения с ними легко забыть, что ты — прекрасное творение небес и стать служанкой такого мужчины. А это худшее, что с тобой может случиться.       — Вот как? И этого достаточно? — Алья прикусывает щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Тому, насколько убеждённо в своих словах сейчас говорит Ильней. Хотя Алья не может не признать, что то, что она говорит, более чем верно. Только вот как бы это применить самой Алье? Учитывая, что её ни во что не ставят все вокруг? Не считая Йорне, конечно.       — Ну… она что-то ещё говорила, но я не помню, — легкомысленным тоном признаётся Ильней и торопливо прикрывает рот рукой в широком рукаве. Алья не сдерживает смешок. Забавная она — эта семнадцатая принцесса Смерча. Вернее, тот образ, который она пытается навязать окружающим. Алья вздыхает, думая, что была бы не против, если бы этот образ и правда оказался настоящим.       Они добираются до выхода, спустя время, равное горению четверти средней свечи. И за это время Алья, как ни странно, ни разу не чувствует той скованности, которая всегда охватывает её при общении с дочерьми акраадских вельмож. Хотя те вообще не снисходят до общения с ней уже очень долгое время. С тех пор, как погиб Айол… нет, раньше. С момента смерти мамы.       — Что ж, Ильней… — останавливается Алья перед дверями, ведущими прочь из дворца. И понимает, что у неё духу не хватает выйти наружу. Не то, чтобы это было запрещено, но… Кстати. Ещё одна вещь, которую стоит изменить. Но не сегодня. Кажется.       — О, зовите меня Линь, — предлагает семнадцатая принцесса Смерча, тут же вновь прикрывая рот рукавом. Но глаза сдают её с потрохами. Алья не может не улыбнуться в ответ. Даже если это не более, чем притворство. Всё равно с ней давно никто не разговаривал так, как это делает Ильней… Линь. — А знаете что? — вдруг как будто бы начинает сиять изнутри… Линь. Она щёлкает пальцами на мгновение показавшейся из-под широких рукавов изящной руки, заставляя сопровождавшую её девушку сделать два шага вперёд, оказываясь на одной линии с Линь. — Эту девушку я купила вчера на вашем рабском рынке. Мне сказали, что она, как и трое её спутников, были найдены в Священной Роще… Вы же знаете, что это такое? — поспешно уточняет Линь. Алья пожимает плечами, не очень понимая, к чему ведёт принцесса Смерча. Да, разумеется, кто же не знает про существование Священной Рощи? Конечно, сама Алья ни разу там не бывала, но рассказов про то, какие чудеса там происходят, она наслушалась ещё в детстве. Говорят, это одно из немногих мест в мире, которое Чёрный Ливень обошёл стороной, не коснувшись даже краем. Но при чём тут Роща и найденная там девушка? Хотя это обстоятельство немного объясняет то, как она выглядит. — Я хочу сделать вам подарок, ваше высочество. Вы… кажетесь мне печальной. А это неправильно. Женщины не должны печалиться — от этого портится жизнь их и тех, кто их окружает. Так что я хочу немного поднять вам настроение… подарки ведь настроение поднимают, не так ли?       — Это… щедрый жест с вашей стороны… Линь, — осторожно начинает Алья, новым взглядом рассматривая предложенный подарок. Девушка стоит с выражением полнейшего безразличия. Только вот взгляд — такой же цепкий, как и у Линь, буквально ощупывает всё вокруг. Ну, и что Алья будет делать с этой девушкой? Конечно, отказываться от подарка нельзя. Даже если Линь сейчас действует не в интересах своей страны, а исключительно от самой себя, то обижать принцессу Смерча отказом будет… неосмотрительно.       Да и вообще. Подарки подобные этому — тем более, что девушка была обнаружена в Священной Роще — всегда считались посланием мадэ. И отвергать подобное будет… оскорблением мадэ. И кто знает, как мадэ отреагируют на подобное?       — Я любою, когда люди вокруг меня рады, — пожимает плечами Линь. Так просто, что Алье приходится сделать над собой усилие, чтобы рассмотреть истину, скрытую под словами. Не любит она радовать людей. Ни капли. Но заинтересована в том, чтобы Алья была к ней расположена. Что и понятно. Но это… — Это же так приятно, не находите? Когда люди вокруг улыбаются.       — Я… приму ваш подарок, Линь. Зовите меня Альей, — соглашается Алья. В конце концов, лишняя служанка, которая будет в силу обстоятельств верна лично Алье, точно не помешает. Особенно, если учесть, что все прочие её едва ли не демонстративно игнорируют. Так что — да. Это будет полезно. Надо же хоть с чего-то начинать создавать собственную сеть преданных лично ей людей? Пусть даже это и выглядит не совсем красиво по отношению к отцу, против которого она тоже собирается шпионить, но при наличие во дворце Айки надо хоть как-то защищаться! Да и требование бабушки…       Линь ослепительно улыбается и тут же поспешно прикрывает лицо рукавами, как будто бы подобное… Алья с досадой понимает, что совершенно не помнит, что позволяется по этикету в империи Смерча, а что нет. Быть может, что подобное яркое проявление эмоций у них под запретом?       Когда Линь, что-то опять начавшая доказывать своему охраннику — такому же красноглазому, как и она сама, хотя при этом со снежно-белыми волосами, напомнившими Мастера Иного, которая время от времени появляется во дворце — пропадает из поля зрения, Алья вздыхает и поворачивается к смиренно стоящей позади неё девушке. Подарку.       — Пойдём, — вздыхает Алья, не представляя себе, как вообще нужно разговаривать с ней. У Альи никогда не было личных рабов — мама всегда была против рабства. И, если не могла настоять, чтобы папа запретил торговлю людьми в городе, хотя бы сумела настоять, чтобы ни у кого из королевской семьи их не было… это правило сохранялось до недавнего времени. До появления Айки и… всего остального.       Девушка чуть пожимает плечами, а потом, спохватившись, опускает голову и следует за Альей.

***

      Регээр. Акраад. Резиденция Смерча. Восьмой чёрного девятидневья Луны Урожая (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Лисы.       Линь поднимается из-за столика, за которым последний час разбиралась с бумагами, и потягивается всем телом, сделав несколько невольных шагов на носочках и чуть не свалившись при этом. За окном уже упала темнота, которая тут, на юге приходи на смену дню, минуя сумерки. Это не нравится. Совершено. Линь привыкла к тому, что день всегда медленно перетекает в ночь постепенно, а не так, как в Акрааде. Линь зажигает светильники, обходя комнату посолонь, чтобы отогнать дурных духов, присутствие которых так чётко ощущается в Акрааде даже во дворце. И думает о том, к чему пришла под завершение дня.       Во-первых. Ценой бессонной ночи и последовавших беспокойных суток — при том, что волноваться о жизни всего лишь раба вообще нелепо — удалось спасти жизнь этому дураку-рабу. Сейчас Линь даже гордится проделанной работой — ведь при её уровне владения аспектом жизни вытянуть парня практически с того света было едва ли не за пределами возможного. Так талль Сьолли говорил на их занятиях. И тем не менее… хотя тут нельзя не признать, что без помощи Льена она бы не справилась. Тот, кстати говоря, был против. Пусть и сделал всё, что Линь от него потребовала.       Но она была права! То, что дурак-раб накинулся на него, не означает, что… он просто немного… не в себе. Да и наказание своё он уже получил, кстати говоря. И это всё вовсе не означает, что он, как оклемается, снова начнёт кидаться на всех вокруг. Льен излишне драматизирует.       Нет, если такое случится, то Линь просто отдаст приказ убить раба. Пусть даже и жалко будет потерять дар. Не узнав, что тот из себя представляет. Но это ещё не определено. Сейчас раб лежит в выделенной комнате, борясь с последствиями собственной глупости. И по тому, каким именно он окажется, когда выздоровеет, можно будет судить о том, что с ним делать дальше.       Линь подходит к окну и тщательно запирает ставни, закидывая пять крючков. Ставни призваны защищать от зла — руны, которыми они покрыты, это подтверждают — но совершенно не берегут ни от жары дня, ни от прохлады ночи. И это сейчас ещё лето. Насколько здесь может быть неуютно жить в сезон дождей, Линь не хочет представлять. И она искренне надеется, что её задание от всемилостивого императора окончится раньше, чем наступит этот самый сезон дождей. Линь проводит ногтем по крючкам, корча злую рожу — радуется, что этого никто не видит. Потом кричит служанкам, чтобы натаскали воду в купальню. После такого дня очень хочется полежать в горячей воде и привести в порядок мысли.       И продолжает подводить итоги дня.       Во-вторых. Все же удалось добиться аудиенции у короля, который, впрочем, разочаровал. Но не всё же бывает так, как хочется? Так что придётся смириться с этим моментом. Тем более, что последовавшая встреча с наследницей короны перекрыла неприятное впечатление от общения с старым и явно не совсем здоровым человеком, вряд ли осознающим то, в каком состоянии находится его город. А ведь… Линь замирает на половине движения — в полуснятом платье — подсчитывая. А ведь получается, что король моложе всемилостивого императора! И при этом выглядит как старая развалина! Линь морщится, вспомнив всемилостивого императора, который за неделю до того, как сообщил ей про необходимость поехать в Акраад, лично при помощи одного только ножа убил разъярённого медведя.       Она позволяет себе порадоваться, что всемилостивый император не приказал ей выйти за этого старика замуж. Вот это было бы…       Ох, ладно. Это — и не состоявшееся замужество, и вообще состояние короля Акраада — мало к чему имеет отношение. А вот Алья — дочка короля — заинтересовала. Потому что в её глазах Линь увидела бунт. Тихий, не выходящий за пределы, определённые, наверное, самой девушкой, но явно видимый. Так похожий на то, что она сама видела в отражении в зеркале. И так разительно отличающий Алью от сестёр самой Линь.       Только вот Линь не так уж и часто удаётся сдержать себя. А вот Алья явно поднаторела в том, чтобы выглядеть хорошей девочкой. Ну, или Линь чего-то не понимает. Но бунт роднит.       И поэтому Линь не жалеет, что сделала Алье подарок. Даже при том, что рабыня вполне бы могла быть полезной и Смерчу… впрочем, Смерчу она будет полезна и возле Альи. По крайней мере Линь на это надеется.       Она скидывает, наконец, платье, оставаясь в тонкой сорочке, и отправляется в купальню. Там, отослав служанок — в самом деле, не думаю же они, что она, прожившая большую часть жизни только с матушкой в посёлке, не способна самостоятельно принять ванну? — она позволяет рубашке стечь с тела на пол и, переступив через ткань, спускается в обжигающую воду, пахнущую горными цветами. Линь погружается в воду так, чтобы над ней осталась только голова и прикрывает глаза, расслабляясь.       В третьих, продолжает она подсчёт, удалось всё же поговорить с министром. И это оказалось не так страшно, как она себе напридумывала. Министр, конечно, поначалу юлил, не желая определяться со стороной, но у Линь получилось надавить на него — за что она будет вечно благодарна благословенному брату Тэссу, указавшему в прощальном разговоре в том числе и на слабости министра, и на то, как лучше использовать их… хотя во время разговора с Тэссом Линь не понимала, зачем ей это знание — так что министр поклялся быть на стороне Смерча в том, что в скором времени тут развернётся…       А в том, что просто не будет, Линь ни капли не сомневается. Это уже было понятно в тот самый момент, когда на рынке, купив рабов, она столкнулась с посланником Содружества… С самом Палачом, пусть она и никогда не интересовалась раньше этим человеком, но не знать личность такого масштаба в этом мире попросту возможно. По крайней мере, когда ты являешься представителем правящей семьи государства, находящегося в состоянии холодного… или не очень… противостояния о страной, которой вере Палач. Ну, на счёт противостояния Линь не поручится — полгода не хватило, чтобы полностью разобраться в том, что связывает или разводит по разным сторонам Содружество и Смерч. Но то, что в империи всегда Содружество считали если и не врагом, то точно не другом, неоспоримо. И теперь остаётся только надеяться, что хотя бы Замад не в игре. Потому что Линь сильно сомневается в своих способностях разобраться с тем, что тут может начаться. У неё нет опыта! Всё, что она умеет — моделировать события на основе того, что когда-то происходило! Да, это она делала ещё до появления при дворе. И там только получила больше практики, но это всё равно до сих пор было в большей части игрой. Да, она это умеет, но… если сравнивать с Тэссом…       Впрочем, с Тэссом лучше не сравнивать вообще.       Сравнение не в пользу того, с кем Тэсса сравнивают, будет.       Ну, если это только не благословенный наследник всемилостивого императора Смерча Эльнор. Но тут никто про сравнения и не говорит. Ни вслух, ни мысленно. В этом Линь совершенно уверена.       Она распахивает глаза, а потом, зажав нос пальцами, резко ныряет и тут же выныривает обратно, смывая глупые мысли, которые больше бы подошли её сестричкам, которые не годятся ни на что, кроме как быть невестами… и при этом они ещё пытались строить козни — парочка из них, не больше, так что не стоит на это и время тратить тем более, что они почти сразу и перестали по какой-то причине досаждать Линь. Она сбрасывает с лица налипшие волосы из ожидаемо развалившейся причёски. И сердито выдыхает.       Собственно, больше плюсов и нет. Не считая того, что получилось разобраться в бумагах, которые передал талль Сьолли. Занятия обещают быть… насыщенными. По всем темам, которые ей определили. Это радует. Есть шанс доказать, что она не просто куколка, годная только для брачных планов. Хотя, конечно, лучше всего получится убедить всемилостивого императора и талль Сьолли выполнением задания в Акрааде.       Линь трёт лицо ладонью.       Что же делать дальше? Всемилостивый император повелел, чтобы Акраад принёс присягу Смерчу. Но Линь не представляет, как это можно сделать! По крайней мере — в нынешней ситуации. Потому что король явно не согласится на такое. Слишком — насколько Линь успела прочитать его за время короткой аудиенции — любит свою власть и мысли о независимости.       Независимость…       Отравленное и вредное слово. Ведь в этом мире никто не может не зависеть ни от кого. Линь это знает. Так почему король не может признать, что он слишком мал по сравнению с величием всемилостивого императора? Почему не склонит головы? Или он хочет присягнуть Содружеству? Или Замаду? В конце концов, Акрааду и правда есть, из чего выбирать… Линь катает последнюю мысль на языке, повторяя слова раз за разом до тех пор, пока они не перестают значить хоть что-то. Просто набор звуков, как-то связанных между собой. Не очень понятно, зачем связанных.       Есть, из чего выбирать.       Есть, из чего.       Выбирать. Выбирать. Выбира…       А в самом ли деле хочет король выбирать, кому продаться — если говорить на его языке?       Линь ещё раз ныряет, а потом откидывает голову на выемку в бортике, рассматривая узорчатый потолок. Синяя мозаика, переплетающаяся в виде семиконечных звёзд с сильно вытянутым верхним лучом. Это… просто для красоты или что-то значит? В книгах ч то она успела изучить, не было ничего про культуру Акраада. Город, конечно, как и всё остальное, что есть сейчас в мире, вырос на костях прежней великой Империи, тянувшей свои земли от западного моря до восточного. От севера до южного побережья. Только острова, что сейчас входят в Содружество, частью не были в Империи, что до Ливня. Так в книгах написано. Но — принадлежит ли эта традиция мозаичных звёзд доливневой империи или же это что-то, что выросло в умах горожан уже после? Тэсс… благословенный старший брат говорит, что важно понимать, откуда и что приходит в умы людей. Чтобы знать, как на них влиять…       Нет. Акраад не планирует продаваться. Он хочет пообещать каждому из претендентов себя, стравив этим самым крупных хищников, и остаться вне, используя выгоды от подобного положения. Так она это видит. Да и Тэсс не ошибается в таких вещах. Пусть они и не говорили — слишком мало времени было — об этой стороне проблемы. Линь чувствует бесконечную благодарность миру за то, что Тэсс — её благословенный старший брат. И что он так добр, чтобы объяснять подобные вещи шестнадцатилетней девчонке, которая всего полгода как была признана официальной дочерью всемилостивого императора. Пусть она и способна увязывать такие вещи между собой. Хотя… наверное, именно поэтому Тэсс и тратил на неё своё время. Не по доброте же душевной? Нет. Это было бы оскорбительно. И для Тэсса, и для Линь.       Акраад хочет… свободы для себя. Возможно, ценой жизни «хищников», стремящихся его растерзать. Нельзя не понимать такого простого желания, конечно. Но нельзя не понимать, что хищники слишком сильны. И тот, кто останется, если, конечно, Акрааду удастся стравить оных, сожрёт его. Даже ослабленным. И у Акрааде не останется того, на кого хищника можно было бы отвлечь. Потому что совершенно не тот у Акраада масштаб. Что бы король про себя там ни думал.       Стоит ли, кстати, присутствие в Акрааде Палача понимать так, что Эйдэш Тоглар сейчас примерно в той же ситуации, что и она сама? Или… с какой именно целью он тут оказался? То, что его отправили в противовес самой Линь, она понимает — и для этого вовсе не нужна консультация с Тэссом, с которым, впрочем, сейчас Линь и не может связаться — но что именно он собирается тут делать? И стоило ли отдавать ему в руки такое сокровище, как девушка, обнаруженная в Священной роще, где их четверых — один успел сбежать, кстати — и поймали, как успел выяснить Льен? Линь хмурит брови и прикусывает верхнюю губу. Ей безумно жаль, что пришлось расстаться с аж двумя девушками, оставив при себе этого парня, который и не понимает своего места в мире, и вынудил её задействовать всё, что она знает, чтобы вытащить с того света.       Но это было…       Она передёргивает плечами, вспомнив воспалённые края ран на рассечённой спине. И то, как в сердцевине ран скапливалась чернота, в которой Линь с ходу опознала то странное, что окутывает Акраад. Откуда? Почему парень… Или это и есть часть того дара, что ему достался? Жаль, она не талль Сьолли, чтобы в таком разбираться. И не Эрт… хотя его тут бы не надо. Впрочем, и без знаний магов империи обошлось. Хотя Линь это не скоро забудет. Как и пересохшие губы мечущегося в лихорадке парня. Выкрикивающего что-то на незнакомом Линь языке.       И половину позавчерашней ночи, которые пришлось убить на то, чтобы не позволить всего лишь рабу — Льен не произносил ничего вслух после того, как Линь пришлось прикрикнуть на него, но его мысли слишком ясно читались в сведённых на переносице светлых бровях и поджатых губах — сбежать от неё в смерть. Ну, не для того же она потратила столько денег? Пусть сумма и была меньше, чем торговец мог бы с неё содрать, не прибеги она к использованию священного числа.       Линь качает головой. Зачерпывает воду и плещет на лицо. Надо бы придумать, как именно использовать покупку, чтобы хоть какой-то прок со всего этого был.       Значит… на первое время стоит позволить ему подлечится и привыкнуть к реальности. И посмотреть, к чему парень тяготеет.       Линь кивает, довольная решением. И думает, одобрил бы его Тэсс или нет?

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Восьмой день чёрного девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Кошки.       Кристина с любопытством рассматривает дворец. Первый дворец, в котором ей довелось побывать в своей жизни. Так что повышенный интерес к тому, что её окружает, Кристина милостиво прощает самой себе. Ну… нужно же позволять себе небольшие вольности время о времени? Впрочем, любопытство — любопытством, но это вовсе не означает, что Кристина только и делает, что глазеет по сторонам, пусть даже тут и есть на что посмотреть. Одновременно она напряжённо пытается понять, что вообще делать дальше. И — надеется, что больше в ближайшее время смены, хм, локации не будет. Потому что это как-то слишком много для неё — рабский рынок, потом дом этой мелкой принцесски с буйным характером — о, перепалку с тем темноволосым мужиком, положившим глаз на Лену, Кристина наблюдала с удовольствием… Интересно, кстати, что там с этой дурочкой, которая не без участия Кристины дулась на Даниила всю дорогу до этого города? Оправданно — тот наотрез отказался возвращать их на Землю, ссылаясь на гибель врат. Говорил он, конечно, убедительно, но Кристина не привыкла верить кому-либо на слово. А проверить его слова, находясь за десятки — если не сотни — километров от того места, где их пленили, не представляется возможным. Так что Кристина не чувствует за собой ни капли вины за то, что поспособствовала разладу между этими двумя. Но, возвращаясь к Лене… Принцесса подарила её второму мужчине из той компании явно из желания досадить первому. И это было очень забавно. И слишком видно со стороны. Впрочем, может, принцесса именно этого и добивалась. Всё же Кристина не поняла, что именно помимо дикого нрава скрывается за миленькой внешностью уже бывшей хозяйки…       Хозяйка.       Кристина катает слово на языке, заставляя себя сжиться с новой реальностью.       Не самой хорошей, но и не самой плохой на данный момент. Конечно, пока что непонятно, что ждёт дальше, но пока ещё рано делать какие-либо выводы. И начёт хозяйки, и насчёт рабского статуса… Кристина позволяет себе чуть наморщить нос, выражая своё отношение к последнему. Впрочем, она, конечно, вряд ли хоть когда-то примет этот статус, но, раз уж конкретно сейчас всё равно ничего нельзя сделать, то придётся поиграть по местным правилам. Пока не представится случай что-то поменять… Ну, он же рано или поздно должен появиться — случай этот?! Ну, а сейчас       Она следует за новой хозяйкой, которой мелкая принцесса её подарила. И думает, что, кажется, у рыженькой принцессы какой-то там империи привычка раздаривать всё, что можно. Видимо, родные не привили ей бережного отношения к имуществу, что может грозить некоторыми последствиями в дальнейшем… Или Кристина чего-то не понимает пока что — такой вариант она вполне себе допускает. Она старается идти в двух шагах позади, как требуется от рабыни — насколько она поняла объяснения всё той же рыжей принцессы, которая после случившегося накануне решила проинструктировать хотя бы Кристину, чтобы избежать вероятности международного скандала… вероятно — и продолжает рассматривать всё, что попадается в поле зрения. Галереи, наполненные светом, идущим через огромные арочные проёмы, зелень деревьев снаружи — кажется, там что-то вроде внутреннего сада — лестницы с выполненными в виде распустившихся бутонов цветов балясинами, людей, изредка попадающихся на пути… Последние, разумеется, особенно интересны. Хотя бы тем, какие взгляды они бросают на её новую хозяйку. Это… что-то в промежутке от равнодушия до презрения. Причём, что интересно, такое читается как во взглядах богато одетых людей, явно принадлежащих к высокому классу, так и в глазах прислуги.       Интересно. Очень.       Кристина переводит взгляд на обтянутую шёлком светло-голубого платья с серебристой вышивкой спину светленькой девушки.       Очередная блондинка — на этот раз пепельная — на её голову. Кристина сдерживается, чтобы не фыркнуть. При участии Лены она оказалась в другом мире на положении рабыни. А что нового появится в её жизни с подачи вот этой вот девушки? Можно — в порядке разнообразия — что-то более приятное? Ну, там, например, драгоценности, влияние на окружающих людей и… что бы ещё пожелать? Или это уже будет наглостью с её стороны? Кристина качает головой, понимая, что эти размышления отдают истерикой, и заставляет себя успокоиться. Сейчас вот совершенно не тот момент, чтобы позволять себе поддаваться эмоциям. Так что…       Что же не так с, как Кристина поняла из непродолжительного разговора, после которого она и поменяла хозяйку, дочерью короля Акраада? Почему её явно ни во что не ставят окружающие? Это как бы… показательно. Настолько, что впору готовиться к собственным похоронам — вряд ли в тот момент, когда эта девушка проиграет по всем фронтам, её личную рабыню пожалеют. Так что надо бы побыстрее разобраться в ситуации и как угодно изменить её. Итак. Что с девчонкой? Характер не тот? Вероятно, но даже если бы она и была рохлей, что за время разговора Кристина не уловила — а такие вещи с её-то профессией она считывает на раз — то положение должно было бы придать хотя бы подобие уважения тем, кто стоит ниже её по положению. Хотя бы напоказ, чтобы втереться в доверие и заполучить нужные блага. Но этого нет. И… Как жаль что она сейчас так мало знает про этот город! И про этот мир… Кристина сглатывает ставшую горькой слюну, думая, что из-за придурка Даниила они оказались в этом месте…       Кстати о последнем.       Кристина на несколько минут, пока они с наследницей короля Акраада переходят по ажурному мостику, соединяющему две башенки, позволяет себе подумать про оставшегося с рыжей принцессой Даниила. Тот накануне устроил настоящий скандал и едва не побил помощника принцессы — как Кристина узнала из перешёптываний служанок. А потом его высекли в подвале и он едва не помер от лихорадки. И принцесса лично его спасала. Причём, как шептались всё те же служанки, магией.       И вот стоило тратить на этого придурка столько сил и времени? Он же всё равно не оценит! Нет, ну кто, скажите, наезжает на того, от кого твоя жизнь зависит?! Это ж вообще мозгов надо не иметь… Хотя наличие мозгов там в принципе под вопросом, если вспомнить и про его настойчивое желание свалить с Земли — интересно, он рад тому, что его желание исполнилось, или нет? — и про неумение разбираться в том, с кем и как стоит себя вести, если хочешь жить долго, счастливо и без увечий и инвалидности.       Они спускаются по широкой лестнице и пересекают коридор, по стенам которого, лишённого окон, развешаны светильники, часть из которых вполне себе обычная — свечи обыкновенные, не интересные ни капли — а часть… были бы они на Земле, Кристина уверенно бы сказала, что работают они на электричестве. Только вот его тут и в помине нет. Так что… магия? Быть может. Но наверняка утверждать это невозможно. Ладно. Пусть будет магия — в конце концов, это вообще не имеет значения в данный момент. Увлечённая мыслями, Кристина почти пропускает момент, когда они останавливаются перед кованными дверями с решётчатым узором, увитым кованными же листьями. Дочка короля Акраада толкает дверь, проходя внутрь. Кристина следует за ней.       Внутри она видит то, что напоминает виденные пару раз серии каких-то там турецких сериалов, которые обожала… обожает — она же жива просто теперь они в разных мирах! — Лариса, с которой последние полгода они почти подружками стали на почве интереса последней к магическим штучкам. Или что-то в том духе. По крайней мере Кристине так кажется. В смысле — кажется, что это похоже на обстановку дворцов в турецких сериалах, а не то, были ли они с Ларисой немного подругами или нет. В последнем как-то сомнений не наблюдается — Кристина ни мгновения не считала ту подругой, хоть и признавала, что общаться с ней в достаточной степени забавно.       Было. Теперь вряд ли они в скором времени встретятся. Что не очень-то и расстраивает, если уж на то пошло.       Наследница короля пересекает комнату и садится на низенькую скамеечку, расправляя подол платья так, чтобы тот лежал вокруг голубым озером. Кристина, стоя напротив, замечает обутые в аккуратные туфли с мягкой подошвой ступни и затянутые в шаровары щиколотки. Кристина скептически смотрит на хозяйку.       — О, не стоит, — отмахивается наследница. И кивком указывает на скамеечку справа. — Присаживайся. Поговорим. — Кристина пожимает плечами, опускаясь на указанное место. Она жалеет, что не одета во что-то схожее почему-то, но в то же время не может не радоваться, что её успели переодеть. Потому что вряд ли в джинсах и пропылённой футболке она бы выглядела тут уместно. Слишком бы выбивалась из… хм… сцены. — Итак. Ты, как я поняла, прибыла сюда издалека. Священная Роща, да? Я слышала об этом месте, хоть и никогда не видела своими глазами. Говорят, выходцы из неё наделены невероятными дарами, которые влияют на судьбы мира… О, да что там! Одно то, что Роща без ущерба для себя пережила Ливень, уже о многом говорит… Ладно, — обрывает саму себя наследница, чему Кристина, оглушённая потоком безусловно полезной, но не очень нужной конкретно сейчас информации. — Это сейчас не ко времени. Значит, ты не местная. И, следовательно, вряд ли знаешь, что к чему. Что ж… в таком случае начнём со знакомства. Меня зовут Алья Лиррэ. Я — единственная дочь правителя Акраада после гибели моего старшего брата год назад. Ввиду некоторых обстоятельств в последнее время моё положение слишком шатко и… и у меня практически нет союзников в этом месте. Поэтому…       — Поэтому вы хотите, чтобы таковой стала я, — кивает Кристина, перебивая Алью. Та поджимает губы, заставляя пожалеть о вырвавшихся словах. Ох! Не стоит забывать о разнице в статусе! О то ж так можно нарваться и на что-то похуже порки, полученной Даниилом. Кристина заставляет себя опустить взгляд и принять самый смиренный вид, на какой вообще способна. И воспринимать это всё как спектакль перед очередной тупой клиенткой. Оно похоже, кстати. Разница только в том, что там ставка была всего лишь денежная, а тут… — Но что я могу? Я чужачка, как ты… вы сказали, госпожа. И…       — У меня нет других вариантов как минимум сейчас, — тоже перебивает её речь Алья. На то, что Кристина повела себя не так, как полагается не просто прислуге, а ещё и рабыне, она словесно не реагирует. Настолько в самом деле нет союзников?! Настолько, что готова закрыть глаза на нарушение субординации даже при том, что это ей как минимум неприятно? Это… — Мне нужно, чтобы ты подружилась с теми, кто проживает во дворце. Со служанками, с жёнами и дочерьми тех вельмож, что допущены для проживания во дворце. С… видишь ли…       — Кристина.       — Видишь ли, Кристина, — на удивление легко в отличие от рыжей принцессы произносит её имя Алья, хотя Кристина видит, что ей оно непривычно, — у моего отца есть… фаворитка. Которая явно метит на роль его жены. Конечно, сам факт брака в нашем обществе мало на что повлияет — в Акрааде всем заправляют мужчины — но я ни капли не сомневаюсь в том, что она планирует родить моему отцу ребёнка. При самом худшем для меня раскладе это будет сын. Но даже если первенцем окажется дочь, ничто не мешает ей забеременеть во второй раз. И тогда…       Алья не договаривает, но Кристина сама достраивает картинку. Всё просто, как день. И… она прикидывает, не будет ли ей выгоднее заручиться поддержкой этой самой фаворитки? Если у той есть влияние на короля… Нет, забираться в постель к последнему как-то не тянет. Это слишком… оказаться под прицелом взглядов всего высшего света этого города нет ни малейшего желания. Но вот остаться в тени и… Она оценивающе смотрит на явно не замечающую этого Алью.       — И что же я могу сделать?       — Втереться к ней в доверие. И передавать мне её планы. Хотя бы. — Алья выглядит задумчивой и... не до конца уверенной в собственных словах. Это забавляет. Она понятия не имеет, что именно требовать? Или как это понимать? Не знает, что конкретно ей необходимо для её же планов? А… стоит ли в таком случае их добиваться? Кристина внимательно — насколько это допустимо правилами приличия — рассматривает Алью, которая сейчас, заметив взгляд, изо всех сил старается делать вид, что её не интересует ответ. Но Кристина прекрасно видит бьющуюся жилку на шее и стиснутые зубы. Это… Знает она, чего добивается. Но не уверена либо в методах, либо в том, что Кристина — при её-то нынешнем статусе! — согласится. Либо не знает, имеет ли право приказывать… Она точно дочка короля города? Её править не учили, что ли? Вроде ж это входит в обязательную программу обучения отпрысков знатных семей — разве нет? Кристина качает головой, понимая, что сейчас от её решения зависит… многое. И это не сказать, чтобы приятно. Ей никогда ещё не предлагали решать чью-то жизнь вот так вот. Приходили за приворотами, желанием узнать будущее, уничтожить соперницу — о, да! Это было и с лихвой. И Кристина не может не призирать этих тупых дур, мечтающих, чтобы по щелчку пальцев всё вокруг стало так, как они хотят. Были и другие… моменты. Вроде сотрудничества с боссом Крыса. Да, там она в какой-то мере определяла чужую судьбу, хоть и не придавала этому никакого значения — свои проблемы всегда были более важны. Но… в положение, где от её личного решения будет зависеть жизнь другого человека… Причём, вот так вот — глаза в глаза… Нет. Никогда.       И что же говорить? Кристина зажмуривается. Потом ещё раз смотрит на практически переставшую сейчас дышать… хозяйку. И чувствует жалость. Что ж. Решать судьбу — и решать, чью именно судьбу — можно будет и немного попозже. Как минимум надо посмотреть на вторую участницу конфликта и решить, чья сторона лично для Кристины более заманчива. А жалость… Это лишь эмоция. Она сойдёт на нет в скором времени.       — Хорошо, — произносит она в тот момент, когда, кажется, Алья уже отчаялась услышать хоть что-то. Если судить по тому, как моментально прояснилось её лицо. — Я сделаю всё, что от меня зависит.

***

Регээр. Акраад. Трущобы. Второй день белого девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Пса.       Несмотря на то, что первая ночь в трущобах… или как там это место можно назвать… далась нелегко, Артём после некоторого размышления всё же решил, что место более чем подходящее для того, чтобы обосноваться там хотя бы на первое время. Или не на первое — тут уж как пойдет. Да, это дно, да, там только отбросы живут, но в том-то и плюс. Конечно, это могло бы помешать занять более приличное место в городе, но… Артём вовсе не планирует подниматься сейчас вверх по социальной лестнице Акраада! Не с его внешностью. Не с его происхождением, которое в этом мире вообще не представляется возможным определить. Но он также и не решил пока, стоит ли ему задерживаться к Акрааде надолго. Море, это, конечно, прекрасно, как и местный колорит — и, как минимум, смерть от переохлаждения ему точно здесь не грозит, что снимает часть забот, но…       Но в любом случае именно сейчас стоит оставаться тут. Даже с учётом той дряни, что пыталась до него добраться в первую ночь… и в последующие. Но с этим что-то удалось решить — пришлось, конечно, разрисовать себе половину тела теми же символами, что на замке и стенах его нового дома, но оно того стоило. Теперь по крайней мере та дрянь только и может, что топтаться за стенами, но Артёму уже совершенно на это похуй — желания отправиться к ней навстречу напрочь отсутствует. Правда, символы приходится каждый вечер подновлять, но это мелочи… Хотя стоит, наверное, задуматься о татуировках… путь Артём и презирал такое всегда.       Артём стоит на краю крыши одного из домов, прилегающего к рынку, и всматривается в лица, радуясь тому, что дома тут достаточно низкие, чтобы не приходилось даже прищуриваться. Сейчас он одет почти так же, как и местные жители, так что не боится привлекать к себе внимания — правда, голову ввиду оригинальности причёски пришлось замотать, но подобным местных как раз и не удивить. В конце концов, таких, как то, что он из себя сейчас пытается представить, в городе хватает. Просто добропорядочные горожане стараются делать вид, будто бы их не существует. В смысле — таких, как он, оборванцев, собирающихся обчистить их кошельки… хотя именно кошельков у местных нет. Ну, это уже мелочи, само собой. Приятные мелочи — срезать подвешенные к поясам мешочки с деньгами гораздо проще, чем вытаскивать кошельки из карманов.       Артём забрасывает в рот горсть орехов, которые стащил ещё утром из мешка одного из торговцев, когда тот отвлёкся на менее удачливого воришку — беднягу потащили куда-то, где, как Артёму кажется, его ждёт мало чего приятного — и опускается на бортик крыши, свешивая ноги вниз. Рынок внизу живёт по своим законам. Которые мало чем отличаются от тех, что существуют на Земле. Ну, с поправкой на местный колорит, но это если и привносит отличия, то они настолько несущественны для Артёма, что их не стоит учитывать. До Артёма доносятся перебранки между покупателями и продавцами, зазывающие крики других торговцев, убеждающих, что у них самый лучший товар на юге, визг поросят в загончике на самом выходе из рыночного коридора, гомон, складывающийся из разговоров. Всё вместе создаёт странное на удивление гармоничное полотно, которое вплетено в общую картину города. Артём чувствует острое желание отобразить это на холсте. Настолько, что пальцы начинают ныть от необходимости почувствовать в них карандаш. Артём улыбается, думая, что такого не было очень давно — даже последняя… незавершённая теперь, наверное, навсегда картина не вызывала такой тоски в пальцах. Не говоря уже про подделки, которыми он промышлял в свободное от краж и заданий от Змея время. Хотя часть подделок как раз и была заданиями Змея в том числе, что любви к ним точно не добавляло. Но теперь… этот город, пронизанный голосами, просвеченный безжалостным солнцем на выбеленных жарой небесах, зыбкий от дрожащего воздуха, с вырастающими с севера горами и чем-то, таящимся в ночи… о, как всё это просится на холст! Артём вздыхает и на мгновение прикрывает глаза, прогоняя некстати накатившее вдохновение. С сожалением, но сейчас точно не время и не место. Спустя десять вдохов от открывает глаза и сосредотачивается на людях внизу. В конце концов, он сюда сейчас пришёл не для того, чтобы восхищаться или что-то в этом духе. А для того, чтобы… Он видит, как между толпой пришедших на рынок добропорядочных — вероятно, хотя, скорее всего, у многих их них за душой полно мелких, а то и не очень, грешков — горожан снуют такие же воры, как и он сам… Артём усмехается, думая, что никогда не предполагал, что придётся вернуться к тому, чем он сам промышлял в тринадцать лет — в последние годы он по большей части промышлял взломом квартир — и остаётся радоваться, что за прошедшие более чем десять лет не растерял навыки окончательно… Люди воришек чаще всего не видят. И о том, что их успели обчистить, обычно становится понятно только по возмущённым восклицаниям.       Вроде: «Да покарают тебя Мадэ!» или что-то в таком же духе.       Кто такие мадэ, Артём не понял до конца, но предполагает, что это местные боги. Или что-то в том же духе.       Артём скользит взглядом по головам жителей Акраада, выискивая клетки, но за прошедшие несколько дней, что он добывал подходящую одежду и разбирался в местных обычаях хотя бы на том уровне, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, работорговцы, привёзшие его и остальных в Акраад, успели распродать весь товар и отбыть. И Артём немного сейчас жалеет, что не узнал, когда и кому продали Зиму, придурка Даниила, из-за которого они все тут оказались и эту девчонку.       В самом деле — жаль. Пусть даже он и не планировал — и не планирует — интересоваться их дальнейшей судьбой. Но мало ли как может повернуться жизнь? Вдруг… пусть даже Артём и с трудом представляет подобный выверт судьбы… ему понадобится ресурс, которым вполне могут стать эти трое? Артём качает головой. Толку сожалеть об упущенном? Тем более, что, учитывая, что они пока что находятся в пределах одного города… хотя никто не отменяет вероятность того, что кто-то может уплыть на одном из кораблей, которых в порту хватает… вполне вероятно, что рано или поздно пути пересекутся.       Он глубоко вздыхает, выбрасывая лишние мысли из головы, и соскальзывает с крыши, выбрав ту сторону, которая выходит на тупичок, через мгновение оказываясь на земле. Хорошо, что тут здания высотой максимум в пару этажей… Не считая дворца и квартала богачей с их придумками, но туда Артём не рвётся. Ни к чему. По крайней мере — в ближайшее время. Да и, быть может, вообще.       А ещё хорошо, что все травмы, которые он получил в тот день, когда их захватили работорговцы, если и не полностью зажили, то уже практически не доставляю неудобств. И что пусть даже он и скучает по вкусу сигарет, но организм уже не страдает от их отсутствия.       Артём выпрямляется, убедившись, что его выходку никто не заметил, одёргивает жилетку — что удивляет, так это отношение местных к оголённой коже, которая допустима только среди таких, как те, к кому Артём пусть и не полностью, но примкнул, а более высокие классы жителей заматываются по самые брови… впрочем, лицо и сам Артём не стремится сейчас кому бы то ни было показывать — поправляет куфию, закрывающую как раз-таки лицо и, выйдя из переулка, смешивается с толпой.       Это просто. Артём и сам удивился в первый день, когда, раздобыв нужную одежду, решился «выйти в свет», насколько легко всплыло в памяти всё, чем он занимался в подростковые годы. Хотя, быть может, в этом заслуга его тогдашнего учителя… жаль, что вернуться и поблагодарить за науку не получится. Да и некого — старый вор скончался на пороге девяноста трёх лет, не узнавая никого даже из близких, которые наивно были не в курсе того, чем почтенный дедушка промышлял по жизни, не то что какого-то там пацана, в жизни которого одно время принимал участие. Но теперь Артём с благодарностью вспоминает его науку, скользя между горожанами как вода. Пару раз он срезает мешочки, которые тут заменяют кошельки — стащенный у торговца оружием нож заслуживает всяческих похвал, кстати! — которые в этом мире никто ещё не додумался прятать в карманы. Собственно, карманов как таковых тут тоже нет — Артёму пришлось исколоть себе позавчера все руки, модифицируя местные шаровары так, чтобы эти самые карманы сделать.       Он доходит до того места, где несколько дней тому назад стояла клетка, и задумчиво смотрит на ничем не примечательный угол.       А всё же интересно — кому их продали?       В том, что Зима сумеет устроиться в любом месте, Артём не сомневается — он неплохо успел изучить эту женщину за время их сотрудничества, чтобы сейчас переживать о её участи. Да и не настолько они были близки даже при учёте того, что пару раз оказались в одной постели, чтобы Артём за неё беспокоился. Насчёт придурка, который мечтал оказаться в другом мире, Артём не переживает и вовсе. В конце концов, тот же получил именно то, чего хотел — не так ли? Так что пусть теперь хлебает полной ложкой. А вот девчонка… Он понятия не имеет, кто она вообще, и что из себя представляет. Общение в чате по большей части брала на себя Зима, а сам Артём подключался по минимуму. Так что ничего, кроме того, что её зовут Лена и у неё напряжённая обстановка в семье, сейчас и вспомнить не удаётся. Ну, и то, что партнёр по бизнесу Змея обещал отвалить за неё неплохие деньги. Но, насколько он помнит, дело не только в его незаинтересованности в подробностях чужой жизни, но и в том, что в целом последняя… хм, знакомая Зимы была достаточно скрытной, в чём не последнюю роль, вероятно, сыграл опекающий её придурок, который постоянно одёргивал её в тот самый момент, когда, как жаловалась ему Зима, ей практически удалось вытянуть из неё хоть что-то. Так что…       Даже немного любопытно, как сложится судьба этого цветочка, который явно же в своей жизни ничего страшнее обломанного ногтя не видел. Ну, что там у неё могло произойти? Непонятки с роднёй? Так они у всех случаются — достаточно вспомнить его собственные отношения с родителями. И забыть сейчас же. Потому что думать о том, что отец и мать — пусть даже в последние года два они от сила парой десятков слов перебросились — почувствуют, когда узнают о его… исчезновении… настолько муторно, что не стоит даже касаться этой темы. Но — да. Действительно интересно было бы понаблюдать за тем, как эта Лена выживает в Акрааде.       Артём отходит от угла и прогулочной походкой идёт вдоль рядов, расплачиваясь за персики, орехи и вяленое мясо деньгами, отобранными у зазевавшихся прохожих. Совесть? Что это такое?       Он кусает персик, чувствуя, как сок течёт по пальцам, и почему-то чувствует себя сейчас абсолютно счастливым. Как будто бы та жизнь — с клубами, дорогими тачками и зависимостью от интернета была всего лишь страшным сном, а настоящее сейчас здесь с ним. Странно. Но разбираться, что и почему, Артём не хочет. По крайней мере — не сейчас.       Сейчас других проблем хватает, более важных, чем самокопание. Выяснить, наконец, иерархию теневого мира, прикинуть, стоит ли оставаться одиночкой или будет разумнее примкнуть к кому-то из местных. Притащить парочку предметов по типу нормального фонаря — видел он такие тут где-то — в убежище, а то что свечи, что факелы доверия не вызывают. Того и гляди устроишь пожар. Да и кроме них надо бы спереть нормальную кружку и ещё пару-тройку предметов, без которых жить, конечно, можно, но зачем, если ими можно без проблем разжиться на рынке?       Ещё бы разобраться с той хернёй, что выползает наружу в трущобах по ночам… Хотя нельзя не признать, что местные знают если не как от напасти избавиться, то, как минимум, как обезопасить самих себя. Но стоит подумать, можно ли как-то модифицировать символы, ограждающие убежище, так, чтобы не только сознание защищать от этой дряни, но ещё и тело тоже? А то выходит, что с этим не пойми чем время, которое можно потратить на полезные дела, ограничивается исключительно светлой частью суток. И это Артёма категорически не устраивает.       Интересно, а в богатых кварталах такая проблема тоже есть, или это удел нищих? Как и всегда?       Не то, чтобы его это парило — в смысле, несправедливость мира. Но, учитывая, что сейчас он обосновался среди отбросов местного общества, этот вопрос далеко не праздный.       Он разворачивается и направляется в обратную сторону — идти дальше не имеет смысла. Там улица сворачивает к причалу, где не протолкнуться от рыбаков, моряков и прочего люда, так или иначе связанного с морем. И не в том смысле, в каком привык сам Артём — ни одной прогулочной яхты, увы, он там не увидел. Хотя глупо было надеяться, что они тут есть… Но это не последняя причина, почему там ему точно делать нечего… Это не считая того, что у моряков и рыбаков мало что можно украсть…       Возле палатки со специями, напомнившими о перемазанной в куркуме роже работорговца в день побега, Артём сталкивается с каким-то оборванцем и машинально вытаскивает у него его добычу, даже не фиксируя на этом внимания.