Мир попаданцев не ждёт

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Четвёртый день белого девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Пса.       Алья замирает перед запертыми дверями, ведущими в покои отца. Хотя стоило бы поторопиться — находиться на мужской половине дворца даже дочери правителя не позволено без веских на то оснований. Но она медлит, не решаясь распахнуть их, как делала это в детстве. Тогда перед ней не было закрытых дверей, а король Акраада всё ещё был любимым папой, пусть даже жизнь королевской семьи и строго регламентирована. Но теперь… она чуть приподнимает голову, чтобы навернувшиеся слёзы не покатились по щекам, портя макияж, который с недавних пор она начала делать по совету Кристины, и часто моргает до тех пор, пока перед глазами не перестаёт расплываться. Она злится на себя за то, что стоит тут и практически ревёт вместо того, чтобы открыть двери и…       И что?       Что она по итогу получит? Если вспомнить, чем обернулась последняя попытка поговорить с па… с королём Акраада, то стоит ли пытаться снова? Он же никого, кроме своей шлюхи — Алья обмирает от смелости в этот раз сознательно, а не под влиянием момента, произнесённого пусть даже и мысленно слова — не видит и не слышит. Странно даже, что при этом он нашёл время на то, чтобы дать аудиенцию сначала Ильней, а потом, как Алья узнала из случайно подслушанного разговора, и одному из сыновей правителей Содружества.       А ведь о том, что и Морское Торговое Содружество прислало своего человека, она не знала…       Алья качает головой, понимая, что в Акрааде начинает что-то происходить. И это что-то вполне возможно не оставит камня на камне от той реальности, к которой Алья привыкла. Нет, то, что ни одна из великих стран нынешнего мира, не останется в стороне, когда другая присылает сюда значимую фигуру — пусть даже о весе семнадцатой признанной дочери императора можно поспорить — Алью ни капли не удивляет. Было бы странно, если бы вышло иначе. И просто немного настораживает, что Замад никак себя не проявляет… ну, либо Алья не знает про это — кто и зачем, спрашивается, станет её посвящать в подобные тонкости?! Даром, что она наследница! Но пугает то, что в попытках определить, кому должен отойти Акраад, они могут разнести несчастный город по камешку! Ну, а что? Это ведь, наверное, будет даже проще, не так ли? Освободить место от людей и…       Алья поджимает губы.       А ведь есть ещё и исчезновения… гибель караванов в горах — единственной дорогой, которая соединяет Акраад с континентом, и из-за которой в него так вцепились все эти Смерчи, Содружества и прочие Замады. И если с ней что-то случится… Акраад попросту станет всем им не нужен… Алья прикусывает губу, холодея от ужаса. Никто из этих великих стран не побеспокоится о том, что будет с жителями Акраада, если тот станет им не нужен. Их всех попросту оставят тут умирать. Алья жмурится, отгоняя страшное видение.       Нет. Пока что очень рано паниковать. Ещё ничего страшного не произошло. И не факт, что вообще произойдёт. Но то, что что-то прямо сейчас зреет в городе, не может подвергаться сомнению. Пусть даже у самой Альи и нет никаких доказательств. Только ощущения.       Но вот именно поэтому она сейчас хочет поговорить с… королём Акраада, если уж никакой другой роли тот для неё не приготовил. Потому что Алья не хочет верить, что король не понимает серьёзности положения. Потому что никогда раньше он не отмахивался от её мыслей, пусть даже те на поверку и оказывались не более, чем страхами. Тем более, что сейчас причин для опасения и правда же хватает, не так ли? Если две из трёх страны, которые решают судьбы прочих, решили начать открыто действовать после нескольких лет, в течение которых ограничивались только пространными письмами, да не имеющими сильного веса посланниками вроде той же лаэ Эйалли — Мастера Иного — присланной в Акраад Содружеством, то ничего хорошего ждать не приходится. Разве что — узнать, кого сюда направит Замад, чтобы поставить мысленно отметку напротив этого пункта и двинуться дальше. Потому что если он сейчас не отправил никого, то… то… Алья ловит себя на том, что комкает ткань платья, и тут же разжимает пальцы. И даже прячет руку за спину.       Нет. Надо собраться с духом и просто войти! Что толку стоять и позволять мыслям сжирать себя заживо? Уж лучше решить всё раз и навсегда! Она прикасается к двери, нажимает, но…       Заперто? Почему?       Алья недоумённо смотрит на двери с кованным узором поверх дерева в виде виноградных лоз и гроздей, собственно, винограда, отходя на пару шагов назад. Потом слышит шаги и чувствует, как сердце замирает.       Если кто-то сейчас увидит её тут!..       Она вертит головой, а потом поспешно заворачивает за угол и прислоняется к стене, переводя дух. Шаги тем временем приближаются. Алья мечется взглядом по тупичку, в котором прячется, понимая, насколько глупо будет выглядеть, если её тут сейчас застанут. Да, тупичок уже не находится на мужской половине — только одной стеной соприкасаясь с ней — но это место настолько к нему близко, что ни у кого не возникнет ни малейших сомнений на счёт того, что Алья тут могла делать. Это будет… не просто позор. Это будет… Она прикусывает губу, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание, и думает, что на самом-то деле ей совершенно не в чем оправдываться. Да, ей запрещено тут находиться, но она ведь дочка короля! Что странного в том, что она решила… Нет. Не выйдет. Слишком слабо для оправдания. по крайней мере — в её исполнении. Она закусывает губу, едва не ойкая от боли, а потом решительно рвёт жемчужную нитку на шее. Её подарил Йорне, лично надев на шею когда-то и попросив никогда не снимать. И это один из самых дорогих для Альи подарков наравне с фероньеркой, подаренной мамы и бронзового колечка с выцарапанными внутри словами, которое за пару дней до смерти почему-то передал её брат. И так обращаться с настолько ценной вещью попросту кощунство, но… Но жемчужины скачут по полу, а Алья приседает и начинает их собирать, слыша, как шаги замирают рядом с ней. Поднять голову Алья не рискует, так что её взгляду сейчас доступны только расшитые золотом носки мягких туфель с тем не менее твёрдой подошвой, которую Алья благодарит за то, что смогла хотя бы создать видимость случайности.       В которую подошедшая — а туфли явно женские — запросто может и не поверить. Да и не поверит, если Алья хоть что-то понимает в этом всём. Но она продолжает собирать жемчужины, игнорируя присутствие женщины — Алья прекрасно догадывается, кто именно сейчас стоит над ней. Но это не длится долго. Спустя несколько секунд носок туфли подцепляет одну из последних бусин и отправляет её в полёт. Алья вынужденно поднимает глаза, чтобы увидеть, куда именно отлетела жемчужина, и сталкивается с презрительным и гневным взглядом жёлтых как у лисицы глаз любовницы отца.       — Маленькая дрянь решила натравить на меня старуху? — преувеличенно ласковым тоном, от которого холодом пробирает до сердцевины костей, интересуется Айка, глядя на неё сверху вниз. Во всех смыслах.       — О чём вы, лаэ Айкара? — Вежливый тон даётся с таким усилием, что Алья сама себе удивляется — настолько спокойно, на самом-то деле, звучит сейчас её голос. Со стороны, наверное, можно и вовсе подумать, что сейчас беседуют две если не подруги, то хорошие знакомые, которые неплохо друг к другу относятся…       — О, не притворяйся, сучка, — шипит Айка, развеивая созданный воображением Альи образ. А Алья обмирает, шокированная услышанным словом. Никто в её окружении никогда не опускался до площадной брани. За исключением бабушки не так давно, но тогда это было пусть и… непривычно, но… Но вот теперь Алья не понимает, как именно реагировать на сказанное Айкой. Потому что девушке вроде Альи вообще не положено слышать подобные грязные выражения. Это непристойно! — Думаешь, я поверю, что старухе так дорог тот кусок земли, над которым трясёшься ты? Кому он вообще нужен, кроме тебя, дрянь белобрысая? Думаешь, я не знаю, что именно после твоего визита к ней, старая ведьма запретила нашему повелителю…       Вот тут стоит только порадоваться, что о самом визите Айка узнала постфактум. А то — кто знает, во что всё это могло вылиться? Хотя и нынешняя ситуация совершенно не та, в которой Алья бы хотела оказаться.       — Я не понимаю сути обвинений. — Для того, чтобы голос звучал ровно, приходится затратить невероятное количество душевных сил. Но Алья гордится тем, что во фразе не слышно ни капли тех эмоций, что сейчас раздирают её на части. Она продолжает сжимать жемчужины в руке, думая, как бы не рассыпать их теперь. — Если бабушка… лаэ вдовствующая королева посчитала верным оставить сад моей матушки неизменным, то это только её решение. Я никак бы не могла повлиять на него. Тем более, что ба… лаэ вдовствующая королева ни меня, ни маму не жаловала. Так что…       — Захлопнись, — кривится Айка и резко ударяет снизу вверх по ладони, в которой Алья держит собранные бусины. Те взлетают в воздух и сыпятся вокруг. Алья слышит их перестук по мрамору пола. — Задумка с порванным ожерельем, конечно, интересная, но меня ты не обманешь, маленькая шлюшка, — практически ей в губы шипит Айка, резко проводя пальцами по шее Альи. Там, где разорванная нитка обожгла кожу.       Айка резко разворачивается и уходит. Когда Алья рискует высунуться, то видит, как она без препятствий входит в покои отца. Это… Алья смаргивает опять подступившие слёзы — на этот раз от обиды. За то, что папа поставил запрет на свои покои для неё, но оставил двери открытыми для этой… шлюхи. За то, что пришлось пожертвовать ожерельем. За сказанное Айкой. За… за всё, что копилось последние пару лет, если не дольше. Она, наплевав всё же на макияж, вытирает глаза ладонью. А потом снова опускается на пол, чтобы собрать жемчуг. И… надо поискать, куда улетела та бусина… и найти того, кто заново соберёт ожерелье… или сделать это самой? Или…       Над ней вновь звучат шаги, и Алья застывает, боясь пошевелиться. И даже открыть в страхе зажмуренные глаза. Если это вернулась Айка, то… Голос Йорне выводит из ступора.       — Что случилось, Алль?       — Я… бусы порвала, Йорне, — сообщает Алья. И усилием воли заставляет себя не разреветься прямо тут — на полу перед мужской половиной дворца. Не хватало ещё, чтобы Йорне опять её утешал. — Мне жаль, но я…       — Глупости, — отмахивается Йорне, приседая и начиная собирать в ладонь те жемчужины, до которых дотягивается. Выглядит он сегодня… не как отребье с окраины, которое напоминал своей одеждой в прошлый раз. Но оно и понятно — кажется, сейчас Йорне тут находится официально. — Сейчас соберём и никаких проблем.       — Одна улетела… куда-то… — Алья вертит головой, чувствуя абсолютную беспомощность в данный момент. И вину перед Йорне.       — Сама? Или ей помогли?       — Так ты всё слышал… — Алья крепко зажмуривается и едва ли не втягивает голову в плечи. От стыда. И от того, что Йорне слышал, как Айка её назвала. Это…       — Не обращай внимания на эту дуру, — просит Йорне, прижимая голову Альи к своей груди и целуя макушку. Так, как раньше это делал Айол.       — Она не дура. К сожалению. — Будь это так, Айка не сумела бы заполучить столько власти. И не продержалась бы рядом с отцом так долго. В конце концов, в его гареме, который продолжает существовать даже при том, что после того, как появилась Айка, король Акраада про него и вовсе забыл… чего не делал все годы брака с мамой… есть девушки и покрасивее Айки.       — Это частности. Я не про то, что она в состоянии сварганить парочку интриг и всё такое прочее, — на последнем слове Йорне делает замысловатый жест рукой, видимо, пытаясь продемонстрировать это самое прочее. — Я в целом. Она дура, решившая, что сможет натянуть на себя корону, и знать Акраада с этим смирится. Нет, такое возможно, но только в том случае, если не следующий же день после коронации её навестят несколько самых влиятельных людей города и разъяснят, чью волю она будет отныне выполнять.       — Не значит ли это, что в случае моей коронации эта сцена тоже будет иметь место? — тихо уточняет Алья, боясь услышать ответ.       — Я сделаю всё, чтобы этого не произошло, Алль, — с непонятным выражением сообщает Йорне, помогая Алье встать. — А теперь идём искать убежавшую жемчужину.       Алья кивает, принимая его руку. А сама думает, что встречу с Вэ откладывать попросту дальше нельзя. Йорне, конечно, сделает все, что в его силах, но Алья сомневается, что он многое может. Особенно после того, как в том пожаре вместе с Айолом погибла и вся его семья. Да и сам он тогда чудом остался жив… Что очень разозлило Айку — сейчас Алья вспоминает, что в день, когда стало известно про то, что Йорне будет жить, она была просто в бешенстве. Пусть и старательно маскировала это под показное беспокойство о его самочувствии. Так что вмешивать Йорне сверх того, что он уже делает было бы верхом неблагодарности со стороны Альи.       Значит…       Значит, надо искать Вэ.       Только как это сделать, Алья не имеет ни малейшего представления.

***

      Регээр. Акраад. Дом Эйдэша Тоглара. Четвёртый день белого девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб по доливневому исчислению). Время Кошки.       Сидеть в комнате Лене окончательно надоедает на шестые сутки. Так что она собирается с духом и выходит в коридор. Ну, в самом деле — сколько можно-то? Не будет же она трястись и бояться непонятно чего? Тем более, что за прошедшие дни никто, не считая той женщины, которая наложница, не причинил ей вреда… Да и как она сможет сбежать отсюда, если так и будет сидеть в четырёх стенах? Надо же узнать хотя бы немного планировку дома… Если уж окна, как она, выждав момент, теперь недоступны. Во всяком случае сейчас Лена понятия не имеет, что именно с ими не так — быть может, это магия, хотя поверить в её существование не очень-то и получается даже при том, что попали они вчетвером сюда явно способом магическим. Но стоит потом — позже, когда внимания к ней будет поменьше — посмотреть, что там с окнами… Лена чуть усмехается. Можно подумать, она разбирается в том, что тут может и не может быть с магией! Но… не оставлять же этот момент без внимания?       Она идёт по длинному коридору, с любопытством рассматривая белые стены и двери, куда-то там ведущие. Наверное, стоило бы попробовать приоткрыть хотя бы одну, но на это Лена всё же не решается — в памяти всплывает недовольное лицо Татьяны и тот ор, который начинался, если Лена пыталась зайти, например, в детскую. А тут, в чужом мире, с незнакомыми людьми последствия могут быть посерьёзнее ора, от которого только уши закладывает… и к чертям летит самооценка, поскольку Татьяна всегда умела бить по больным местам, которые у Лены знала прекрасно… Лена мотает головой, выбрасывая из памяти больные моменты прошлого. Которое теперь явно если не недостижимое — о чём, впрочем. Лена бы и не стала сильно сокрушаться — то в достаточной степени отдалённое. И это, наверное, единственный плюс в той ситуации, в которой оказалась Лена — в том, что больше она никогда не услышит Татьяну. И не увидит. Правда, Валеру она теперь тоже не увидит, но Лена не уверена, что это плохо, пусть и неправильно так говорить про собственного брата. Но и в самом деле общаться с опустившимся человеком, который к тому же ни разу за эти пять лет не встал на её сторону — да он первый же высказался о том, что Лену надо отправить в психушку! — было не самым приятным занятием в её жизни. Что да самого Валеры, то… учитывая то, к чему они пришли в последние полгода, когда у Татьяны на фоне последней беременности ухудшился характер — правда, Лена искренне полагала, что такое невозможно — он, да и сама Татьяна, если уж на то пошло, только обрадуются её пропаже.       Если опустить то, что теперь они гарантированно лишаются тех денег, что платили Лене… Впрочем… Лена не сомневается, что ещё какое-то время Татьяна точно сумеет как-то выкручиваться. Лена жмурится от удовольствия, представляя лицо Татьяны, когда та поймёт, что захапать эти денежки теперь уже не получится. Жаль, что своими глазами это увидеть не получится.       Она доходит до лестницы, ведущей на первый этаж, и замирает, не решаясь спуститься. Нет, ей никто не запрещал… её вообще старательно игнорировали всё это время, не считая первого дня… но почему-то она сейчас боится сделать шаг. Ну… Лена вертит головой, убеждаясь, что рядом никого нет, кто мог бы как-то там истолковать её поведение — показать себя трусихой перед пусть даже и совершенно незнакомыми ей людьми совершенно не хочется. Так что она идёт вдоль перил, ограничивающих балкончик, касаясь резных цветов, половину из которых не узнаёт, и рассматривает то, что можно увидеть с этого места. Первый этаж… это большая комната с зоной для общения — если судить по лежащим там подушкам и чему-то вроде кальяна… кальян она видела пару раз, когда Даня ухитрялся затащить её после института в клуб… — и несколькими статуями. Увы, больше увидеть не получается. С любой точки обзора. Она предполагает, что комната уходит под балкон — на это она, перегнувшись так, чтобы не вывалиться, как в прошлый раз из окна, когда её втащил в комнату тот мужчина, видит намёки — но рассмотреть более подробно не получается. Для этого пришлось бы спуститься, а делать даже шаг на ступеньки нет никакого желания.       Неужели она так боится? Лена качает головой. Трусихой именно в таком плане она не была никогда. В детстве — до всего того, что навсегда изменило их с Валерой жизни — она и по заброшкам лазала с соседскими мальчишками, и на кладбище в деревне на спор ночью выбиралась. Но… после нескольких лет жизни под одной крышей с Татьяной и после двух… эм… визитов… в дурку — Лена до дрожи боится окрика, реакции людей. Того, что всё повторится снова. Пусть даже она и научилась как-то абстрагироваться от криков и оскорблений в исполнении Татьяны, но всё равно каждый раз одно только ожидание этого заставляло сжиматься. Вот и теперь Лена боится окрика за то, что лезет, куда её не просят. И хочется убраться обратно в комнату и сидеть там, чтобы не попадаться на глаза кому бы то ни было.       Это… глупо, да. Лена и не отрицает. Но ничего поделать с собственной психикой не может. И, наверное, стоит…       Лена выпрямляется и крупно вздрагивает, краем глаза видя позади себя ту самую женщину, отвесившую ей пощёчину. Тогда невольные слёзы боли застилали глаза, но сейчас Лена может рассмотреть эту… бесспорно красивую женщину с тяжёлыми медными кудрями рассыпанными по оголённым плечам. Взгляд Лены скользит по синим глазам, по почти идеально спрятанным под косметикой веснушкам, по газовой ткани одежды, которая открывает больше, чем стоило бы… впрочем, если это наложница, то, вероятно, она и должна выглядеть как-то так? Или… Лена признаёт, что никогда не задумывалась о жизни наложниц в гаремах. Да и вообще о самих гаремах в любом виде тоже не задумывалась. Вероятно, напрасно, но теперь точно поздно о чём-либо сожалеть. Женщина тем временем делает шаг вперёд. По сузившимся густо подведённым глазам Лена понимает, что ничего хорошего ждать ей точно не стоит. Слишком уж это похоже на Татьяну. Так что она вжимается в перила, надеясь, что прямо сейчас не полетит вниз. Было бы крайне глупо после всего, что случилось, закончить свою жизнь подобным образом. Да и Даня…       — Хали! — Резкий тон детского голоса заставляет женщину крупно вздрогнуть остановиться на половине движения. Она бледнеет и медленно поворачивается. Лена выдыхает, осторожно отодвигаясь от перил так, чтобы в случае чего в самом деле не упасть. И теперь видит позади женщины ту самую белокурую девочку, что в молчании рассматривала её в первый вечер. Девочка необычно для такого юного возраста серьёзна и сосредоточенна. — Иди к себе. Тебе не стоит находиться в таком виде там, где то, что предназначено для взгляда твоего господина, могут увидеть чужие глаза.       Фраза по мнению Лены опять-таки не должна звучать в исполнении ребёнка. И уж точно ребёнок не должен рассуждать о таких вещах! Ведь… Лена ни капли не сомневается в том, что девочка прекрасно понимает суть того, для чего предназначена наложница. И смысл таких одежд — тоже. И как-то это… Даже при том, что в доме с подачи Татьяны и молчаливого попустительства Валеры творилось чёрт знает что, детей Татьяна от своего разгульного образа жизни по возможности берегла. Правда, при этом не удосужилась привить им многое другое вроде неприкосновенности чужой собственности и сострадания, но…       — Но… шэйтти Фэйтари… — заискивающим тоном начинает… Хали? Это ведь имя? Так? Хотя какая разница? Лена уж точно не собирается общаться с той, кто явно бы не сильно расстроился, если бы Лена умерла. Фэйтари же приподнимает бровь, глядя немного сквозь Хали. Слишком по-взрослому. Не так, как делал бы это обычный ребёнок, копирующий жесты взрослого. И от этого контраста мороз дерёт. Хали же почему-то воспринимает это как позволение говорить, хотя на взгляд Лены это… мягко говоря, не так. И стоило бы промолчать. Как минимум. — Шэйтти Фэйтари, в вашем возрасте не пристало говорить о таких вещах, которые дозволено знать замужним дамам. И я…       — Вон. — Слово повисает в воздухе. И Хали бледнеет так сильно, что Лене кажется, будто бы она выцветает. Бросив беспомощный взгляд почему-то на Лену, Хали шепчет извинения и сбегает так быстро, что Лена не успевает даже среагировать.       Что это вообще такое было?       Лена провожает убегающую Хали взглядом до поворота коридора и переключает внимание на Фэйтари, сталкиваясь с уже более живым и детским, если можно это, конечно, так назвать, взглядом девочки. Сегодня та, как теперь отмечает Лена, простоволоса и одета в свободную рубашку и шаровары, из-за чего выглядит почти мальчишкой. Разве что волосы выдают. И слишком миловидное лицо. Хотя мальчики в таком возрасте тоже бывают теми ещё ангелочками. Пусть и не все.       — Почему не попробовала спуститься? — бесцеремонно интересуется Фэйтари, кивком головы указывая на лестницу.       — Страшно, — честно признаётся Лена. Косится на лестницы и делает пару шагов назад. Потому что страх, немного отступивший во время не случившейся толком стычки с Хали, теперь возвращается в десятикратном объёме. И Лена чувствует, как по телу пробегает волна дрожи, оставляющая неприятное ощущение после себя. Хочется обхватить плечи руками, чтобы хоть так закрыться от… чего-то. И только присутствие девочки удерживает от подобного шага. Почему-то. Но этот страх… он ни с какой неуверенностью в себе, боязнью выставить себя дурой или ещё чем-то подобным и по большей части надуманным это не имеет сходства. — Не знаю.       — Правильно, — соглашается Фэйтари, подходя к перилам и проводя по украшающим их навершиям в форме полураспустившихся бутонов каких-то цветов пальцами. — Там охранные знаки. Никто без дозволения отца не может пересечь границу.       — Это… допустимо? — Лена бы хотела сказать кое-что другое. Про ограничение чужой свободы. Про то, не кажется ли девочке, что так распоряжаться жизнью кого бы то ни было неверно, про…       — За пределами Эттиды — да, — кивает Фэйтари. Что за Эттида Лена понимает только заставив напрячься собственную память. Кажется, её… хозяин… представился, как второй сын правителя этой самой Эттиды, чем бы она там ни была. — Мы в чужой стране и вполне разумно, что папа заботится о нашей безопасности. Наверх тоже никто не может подняться без дозволения.       — А если пожар? Или кто-то попробует влезть через окна? — Не слишком ли это ограничивает возможности для… да, для побега. Как вообще в таком случае можно покинуть этот дом? Окна… хотя, быть может, это только в её комнате над окном, хм, поколдовали? И остаётся возможность вылезти через любое другое. Впрочем… кто сказал, что такого же запрета, как тут, нет на, например, заборе… каменном… в два человеческих роста… ограждающем дом от улицы? И как в таком случае…       — На окнах тоже ограничения, — подтверждает опасения Фэйтари, не говоря, впрочем, ничего про забор. Хотя, вполне возможно, что про это она и не знает. Лена прикусывает губу, стараясь не выдать разочарования. — А против пожара в доме мага, отмеченного милостью Моря хватает приёмов… тебе не досаждала Хали?       — Не… не успела. — В этот раз. О том, что было в первую их встречу несколько дней тому назад, Лена не говорит. Не уверена, что это имеет смысл. Может, она вполне имела право вести себя так, как… и в этом случае сама Лена… она на мгновение прикрывает глаза, думая, что это чем-то напоминает первые дни в дурке… в тот, первый раз. Когда Лена думала, что если расскажет врачам о том, что некоторые из санитарок ведут себя не так, как им полагается, то что-то поменяется. Ну… в какой-то мере и правда поменялось — существование Лены тогда превратилось в ад, как бы пафосно это ни звучало. Так что с тех пор Лена навсегда усвоила, что не стоит говорить лишнего. И пытаться наводить добро и справедливость — тоже. Слишком это может в последствии ударить по тому, кто решил, что самый правильный и умный. В общем — не стоит сейчас о поведении Хали. По крайней мере — до тех пор, пока не станет ясно, какое положение она занимает, и чем для самой Лены может обернуться слишком длинный язык.       — Если попробует, сообщай мне или Артаго, — кивает Фэйтари на бесшумно появившегося рядом мужчину. Того самого, который вытащил её из окна. — Хали не дозволено так себя вести.       Ну… что-то начинает проясняться, но всё же пока не время и не место для откровений. Лена кивает, обозначая готовность следовать совету.       — Она… мне кажется, она ревнует, — всё же решается высказать догадку. Фэйтари на это только морщится. Совершенно не по-детски. От чего мурашки прокатываются по телу.       — У неё нет на это права. Тем более после того, как она попыталась влиять на меня, чтобы оказаться в Акрааде вместе с моим отцом, — добавляет Фэйтари, не объясняя впрочем, что это может значить. Лишь коротким кивком обозначает прощание и, развернувшись так резко, что подол туники взлетает, обнажая полоску кожи над поясом шароваров, удаляется прочь. В сопровождении мужчины, так не произнесшего ни единого слова.       Лена провожает их взглядом, а потом решает всё же обойти хотя бы этот этаж, раз уж путь вниз для неё сейчас закрыт.

***

      Регээр. Акраад. Резиденция Смерча. Четвёртый день белого девятидневья Луны Урожая (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Кошки.       На пятые сутки, когда боль стихает настолько, что можно уже не бояться сделать неосторожно движение, Дане надоедает валяться в кровати и рассматривать пустые белые стены. Так что он рискует подняться — сам, без помощи молчаливых слуг, которые все эти дни ему помогали — и узнать, почему всё это время его практически не тревожили, если не считать также регулярных визитов хозяйки, занимавшейся его лечением. Это… удивляет, учитывая, что теперь Даня — раб, не имеющий никаких прав в этом мире. Почему она решила заниматься этим сама, не передоверив лечение кому-нибудь ещё? Вряд ли в этом доме, который Даня толком и не запомнил — в тот момент, когда красноглазый парень… Льен объяснял, что тут и как, голова была забита совсем другим — нет врача! Учитывая статус его хозяйки — Даня морщится, глядя на браслет, который, как он узнал от неё, намертво привязывает его к семье, к которой она принадлежит — тут попросту не может быть врача! А если с дочерью императора что-то случится? Но почему она…       Даня кое-как сползает с кровати, морщась от всё ещё напоминающей о себе при каждом неудобном моменте боли, и, натянув шаровары, накидывает на себя что-то, что он может назвать, наверное, кафтаном. Хотя вряд ли это он, но других слов в голове, где царит дикая мешанина из обрывочны знаний по истории земных цивилизаций — почему-то в то время, когда Даня только планировал свалить с Земли, ему казалось, что в другом мире будет что-то схожее с нею же — он найти не в состоянии. Так что про себя он всё же решает называть это кафтаном. И смириться с тем, что при отдельной схожести некоторых элементов вроде воротника-стойки или реглана — слово осталось в памяти с тех времён, когда он встречался с девчонкой, мечтавшей стать великим модельером… не делая почти ничего для этого, на самом деле — или расшитых символами похожими одновременно на японские или китайские иероглифы и арабскую вязь полами этого чего-то, прикидывающегося кафтаном, всё же таковым он вряд ли является.       Как будто бы от того, является это кафтаном или нет, что-то коренным образом в мире поменяется!       На теле, всё ещё укрытом бинтами, ткань сидит неудобно. Она сковывает движения и причиняет боль не успевшим затянуться до конца рубцам на спине. Так что Даня постоянно сводит лопатки, пытаясь сбросить ощущения. Безуспешно, само собой… Принцесса сказала, что потребуется ещё дней десять на то, чтобы остались только шрамы… Даня ведёт плечами, пытаясь привыкнуть к ощущению. И вспоминает о том, что часть рун, которые у него там были, повреждены. И что надо будет обратиться к какому-то мастеру Ньори по их поводу, как посоветовала хозяйка. Даня затягивает на талии широкий тёмно-синий пояс и втискивает ноги в расшитые бисером синие же остроносые тапки.       Вообще вся одежда, что ему оставили, так или иначе выполнена в синих цветах. И Даня смутно вспоминает — потому что самым ярким событием, практически вытеснившим всё остальное, первого вечера в этом доме была порка — что все слуги были одеты тоже в синее. Красноглазый блондин… Льен, который… в тёмно-синем, а другие слуги в более бледных тонах. Быть может, это как-то связано с их положением в доме. Но как в таком случае объяснять все оттенки синего, которые только можно — от насыщенного тёмного до блёкло-голубого — в этой вот одежде? Его статус ещё не определён, или как это понимать? Он же не более, чем раб, не так ли? Так почему…       Даня качает головой, убирает лезущие в глаза волосы, думая, что стоит обрезать их покороче, замедляет дыхание, чтобы унять пустившееся вскачь сердце, И только после этого рискует приоткрыть дверь и выглянуть из комнаты. И с некоторым усилием признаётся сам себе, что ему страшно. Хотя объективных причин для страха нет. Наказание уже завершилось. И просто так хлестать его кнутом никто не станет. Но… Память о пережитой боли сковывает мышцы, заставляя цепенеть. Даня крепко зажмуривается, а потом решительно делает шаг вперёд и аккуратно прикрывает за собой двери, символически отрезая путь назад.       Идёт он медленно, стараясь издавать как можно меньше звуков. И во все глаза смотрит по сторонам, впитывая в себя то, что видит. Дом… и правда похож на смесь арабского и то ли японского, то ли китайского стиля — в последних он вообще не разбирается, зная только, что есть такие страны. Да и вообще не стоит пытаться подогнать то, что есть тут, под знания земные. Наверное. Смысла в этом всё равно не так, чтобы сильно много… В доме тихо. Но не пусто. И если прислушаться, то сквозь тишину всё же пробиваются звуки далёких шагов и переругивающихся служанок. И это даже в какой-то степени навевает умиротворение. Но всё же они где-то в отдалении, а в том месте, где сейчас находится Даня, тишина давит на уши. Он делает несколько шагов и останавливается, не очень представляя, куда вообще тут идти. В смысле, что именно он сейчас вообще собирается делать? Бежать? Куда?       Вернее — как. С его-то ранами. Да и вообще. Теперь, по прошествии пары десятков дней, которые по его прикидкам прошли с того момента, как он прошёл через врата, Даня сильно сомневается в том, что сумеет выжить в незнакомом для себя мире. В конкретно этом мире. В особенности сейчас, когда тело может в любой момент подвести. И с разрушенными рунами, знание о которых заставляет то и дело зябко поводить плечами, из-за чего в спину впивается боль… ладно хоть плечо прошло! Даже сейчас у него немного кружится голова, а что будет, если он окажется за пределами дома? Тем более, что раны не до конца зажили и заражение, ставшее причиной лихорадки, которое убрала хозяйка, может вернуться…       — Если вы собираетесь сбежать, то хочу заметить, что это будет совершенной неблагодарностью с вашей стороны, — раздаётся ровный голос сбоку. Даня не вздрагивает. И даже испытывает гордость за себя по этому поводу. Он поворачивает голову и видит того самого красноглазого блондина, из-за которого, собственно, и обзавёлся рассечённой спиной. В смысле… не из-аз него, конечно, а потому, что нервы сдали. Но этот парень был участником — свидетелем, если вернее — этой безобразной истерики. Что как-то не очень-то и располагает к себе. Даня смотрит на него и понимает, что злости именно к этому парню… как там его? Льен?.. у него нет совершенно. Есть смущение и стыд. И желание оказаться от него как можно дальше, чтобы он своим видом не напоминал о том, что произошло не так давно.       — Строго говоря — нет, — произносит Даня исключительно из чувства противоречия. И в попытке заглушить собственные мысли. Парень распахивает узкие красные глаза и даже рот приоткрывает. Дане немного интересно, что именно тот сейчас подумал. — На грани жизни и смерти я оказался не по своей воле, и то, что… её высочество решила меня спасти, было исключительно её личным решением, о котором я не просил… — Даня предупреждающе выставляет вперёд руку, видя, что Льен собирается возразить. — Но. Во-первых, я никуда сейчас не собираюсь сбегать. Хотя бы потому, что бежать мне некуда. Во-вторых, её высочество просила, чтобы я извинился перед вами, — продолжает Даня, перенося вес с левой ноги на правую. Парень… Льен же замер, недоверчиво на него глядя. И это… забавно. Даня чувствует, как настроение внезапно начинает улучшаться. Видимо, из-за выражения растерянности на лице Льена. — Я… действительно не должен был так себя вести в тот вечер, но… Я очень переживал и переживаю до сих пор за девушку, которую её высочество подарила на рынке тому мужчине. — Даня прикрывает глаза и прислоняется к стене, чувствуя, как одно только упоминание Лены лишает его тело сил. И хочется уже вернуться обратно в ту комнату, которую ему выделили, и лечь. Потому что теперь Даня как-то совершенно не уверен, что осилит спуск — впереди он как раз видит лестницу и перила, идущие по периметру зала. Ну… может, стоит остаться тут и просто пройтись как раз по коридору? Даня вздыхает, понимая, что Льен внимательно смотрит на него и явно ожидает продолжения фразы. Только вот что говорить? — Она… я за неё отвечаю, — всё же выдавливает он из себя, — и…       — А за вторую? — внезапно интересуется Льен. Даня непонимающе моргает. Зима? А с ней-то что не так? Помнится, она же осталась тут? Или нет? — В то время, пока вы были без сознания, та девушка сопровождала её высочество на аудиенцию к королю Акраада, в котором мы сейчас находимся, и там была подарена его дочери.       Вот как? Даня качает головой. И понимает, что ему придётся сильно постараться, чтобы понять, где он находится, и сколько тут вообще высокопоставленных особ. Что-то слишком много тут принцесс, королей и наследников любого пола… помнится, те двое возле клетки тоже представлялись как наследники каких-то там правителей. Не то, чтобы ему и в самом деле сейчас это интересно, но как-то не хочется оказаться в опасной ситуации только потому, что по незнанию нахамил какому-то облачённому властью человеку. Хозяйка — Даня опять чуть морщится от этого слова, но всё же решает, что раз уж она его купила, то это слово вполне себе описывает её статус по отношению к нему… не то, чтобы это Даню устраивало но изменить он сейчас всё равно ничего не может — возможно и вступится за него хотя бы из-за того, что потратила на покупку деньги, да и… как там она сказала? «По счетам слуг платит хозяин»? Так?.. но это как-то не очень и радует. Не хочется оказаться перед ней в ещё большем долгу, чем сейчас.       Даня прикусывает губу и ловит внимательный взгляд Льена. Ему и правда интересно?       — Нет, — произносит Даня вслух, отвечая на вопрос о Зиме. Перед глазами на мгновение встаёт лицо этой подельницы Крыса, про которого и вовсе не хочется думать, но он прогоняет видение. Переживать за эту мошенницу он точно не собирается. Пусть сама выкручивается как может. У неё должен быть богатый опыт в этом, учитывая род занятий. Так что Даня ни капли не сомневается в том, что уж эта дрянь точно вывернется и с прибытком для себя. Как и сбежавший ранее Крыс… А даже если и нет — Даня уж точно не будет по ним скорбеть. Не заслуживают они такого. Да и не те это люди, чтобы сгинуть, увы. Но вот Лена… — С ней мы были… скажем так… знакомы в меньшей степени. Да и… до того, как попасть в клетку к работорговцам, она занималась тем, что продавала ничего не подозревающих девушек в бордели. Так что меня её участь не заботит совершенно.       Льен пожимает плечами и интересуется, что вообще собирался делать тут Даня. Узнав, что тому просто любопытно, Льен неожиданно предлагает провести экскурсию по дому.       Даня соглашается, пытаясь понять, какие цели может преследовать этот человек. В то, что он делает это по доброте душевной, верится с трудом. Но Даня не собирается сейчас выяснять, что за причины у Льена. По крайней мере, пока что.       На этот раз он более внимательно слушает то, что Льен рассказывает. Помещения для слуг, крыло для гостей, запечатанные комнаты, в которых обычно селятся представители императорской семьи мужского пола… Кухня, внутренний дворик, комнаты хозяйки на втором этаже… И всё это в синих тонах. Даня думает, что от такого количества синего ему скоро станет плохо. Хотя можно порадоваться тому, что это не красный, конечно…       — А… Льен, — решается обратиться к нему Даня, не совсем уверенный, что с его-то нынешним статусом подобное допустимо. Но Льен только поворачивает к нему голову и дожидается вопроса. И Даня внезапно понимает, что то несмотря на всю внешнюю бесстрастность жутко в себе не уверен. И, наверное, именно поэтому в тот вечер он ничего не смог сделать, когда Даня на него набросился. И вот теперь Дане становится стыдно. Он прогоняет это чувство, обещая себе, что при первом же удобном случае постарается делом загладить вину. Всё же Льен ничего плохого ему не сделал вообще. — А где можно найти… мастера Ньори? Просто… её высочество сказала, что я могу обратиться к нему по поводу…       — Повреждённых знаков… рун на спине? — уточняет Льен. И сворачивает вправо. — Мастер Ньори занимает комнаты рядом с кухней. Говорит, что это единственное место в любом доме, где можно не беспокоиться о наличие горячей воды, хотя… — Льен издаёт смешок, который ловит в ладонь, спешно прижатую к губам, чем вызывает желание улыбнуться, — скорее его беспокоит постоянный доступ к еде. А… зачем вам нужны руны?       — Я нанёс их, когда только готовился к путешествиям по мирам, — пожимает плечами Даня, не видя ничего страшного в том, чтобы рассказать об этом. Тем более, что вряд ли эта информация на что-то сильно повлияет.       — Вы…       — Обращайтесь ко мне на ты, — просит Даня, следуя за Льеном. — У меня не тот статус, чтобы… Я… мы вчетвером оказались в вашем мире случайно. А потом на нас напали работорговцы, и…       — Да, я слышал, что вас нашли в Священной роще, — задумчиво тянет Льен, распахивая дверь. — Мастер Ньори! Позвольте… ай! — Он отшатывается, когда в лоб прилетает тапок. — Мастер Ньори! Вы считаете, что подобное поведение позволительно такому человеку, как вы?!       — Да! — резко отвечает звонкий молодой голос. — Только так с вами и можно.       Спустя мгновение в дверном проёме появляется рыжеволосый и такой же красноглазый… кажется, это отличительная особенность народа, к которому принадлежат люди в этом доме… парень немногим старше Льена. Он окидывает их мрачным взглядом, а потом кивком головы приглашает зайти. Вопросов не задаёт вообще. Как будто бы знает, зачем Льен и Даня пришли. Хотя, быть может, что и знает. Могла же хозяйка поставить его в известность?

***

      Регээр. Акраад. Дом Эйдэша Тоглара. Пятый день белого девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб по доливневому исчислению). Время Пса.       Эйдэш поднимается наверх, надеясь поработать. Что бы там ни говорил Эйкис, привыкший видеть только то, что на поверхности, большая часть разведки и не только её проходит именно через Эйдэша. Ну, и Оэтаро, конечно — куда б он без лучшего… единственного… друга? — но Оэтаро хорош в силовых решениях проблем, а сейчас уж точно не до них.       Король дал аудиенцию на удивление быстро — всего-то на третий день после прибытия. Насколько Эйдэш успел изучить то, что собрали шпионы — ну, никто же не говорил, что помимо прекрасной Мастера Иного в Акрааде нет других представителей Содружества? — про короля и ближайшее его окружение, это действительно быстро. Что даже удивляет.       Только вот проку с этой встречи…       Эйдэш останавливается на половине лестницы, глядя в пустоту. Король… разочаровывает. Нет, после того, как отец приказал отправляться сюда, Эйдэш сделал всё, чтобы вникнуть в суть происходящего — запугал, например, если судить по тому, какого интересного пепельного оттенка к концу разговора у него было лицо, Эллэро… — пусть даже до недавнего времени Акраад вообще не был сферой его интересов: по большей части его пристального внимания удостаивались народы, проживающие на южном континенте. Да, как ни странно, даже в соседстве с Иным и его извращёнными существами ухитряются жить люди. И в достаточной степени неплохо, если учесть, сколько головной боли от их набегов на торговые суда и ближайшие к той области острова, приносят всему флоту Содружества, и лично Эйдэшу, на которого в том числе спихнули контроль над… Эйдэш вздыхает, признавая, что, вообще-то, ему всегда это нравилось, но эти люди из совета Содружества могли бы и не возлагать всю ответственность на него одного! Неважно. Сейчас, по крайней мере. Сейчас в приоритете Акраад со всеми его проблемами, в которые Эйдэш действительно попытался вникнуть настолько, насколько это вообще возможно за тот недолгий срок, что у него был. Но и этого, вообще-то, оказалось достаточно, если учесть то, что он узнал о правящей семье… хм…       До недавнего времени король был более-менее адекватен. Имел некоторое пристрастие к вину, но покажите безупречного? Но года два тому назад с ним начало происходить что-то странное. Как будто бы он медленно сходит с ума. Это, конечно, могло бы найти объяснение, но единственное на тот момент потрясение, способное привести к такому резкому изменению личности, отстояло от этого момента на пять лет. Слишком много для отсроченного действия. Тогда...       Эйдэш возобновляет движение, опираясь на перила.       Тогда надо искать, что именно произошло в тот момент. И почему-то ни один шпион не указал ни на что, что могло бы пролить свет на то, что в тот момент тут происходило. Чем вообще Айларика занималась все эти годы? Это же она курирует шпионов и в целом контакты с Акраадом? Перед глазами встаёт немного надменное личико старшей дочки правительницы Янгарры, и Эйдэш привычно передёргивает плечами. Ладно. Чем бы там она ни занималась, выяснить это вполне можно будет и позже. И даже не лично, чтобы не начинать очередной виток скандала. Пусть с этим Эйлор разбирается — он, вроде бы, с ней неплохо так ладит. Но это точно очень позже. А сейчас… То, что, если судить по приказам, которые стали следовать от короля в последние пару лет, и изменению общего тона города — то, что тут сейчас что-то как будто бы разлито в воздухе, вызывающее желание отмыться от грязи, Эйдэш заставляет себя не чувствовать, абстрагируясь от лишнего — ещё полбеды. То, что Эйдэш увидел сегодня собственными глазами… вызывает отвращение.       Вместо короля, который на десяток лет моложе правителя Эттиды, пусть и безумного, Эйдэш увидел в тронном зале развалину. Тщательно замаскированную под живого человека развалину, которая живёт только по недомыслию.       И на этом фоне даже присутствие рыжей принцесски как-то меркнет.       Слишком незначительна она. Если, конечно, состояние короля Акраада не дело рук Смерча. Но тут вряд ли. По тому, что Эйдэш знает про Смерч — пусть даже в свете последних событий он вообще не испытывает к империи ни малейших добрых чувств — они специализируются на несколько ином. Да, яды, магия, многотысячная армия, благодаря которой за последние пару лет Смерч увеличил свои территории вдвое… правда, там были, насколько Эйдэш помнит, относительно безлюдные территории, но это не сильно умаляет достижения… но не то, что может превратить человека в подобное… существо.       И это не работа кого-то из Содружества. Пусть даже вот как раз у них подобные разработки есть — зря, что ли, в Содружестве не первый год собирают талантливых людей, способных управляться с Иным? Но до сих пор большая часть разработок была всё же направлена либо на быстрое устранение противника, либо на его полную трансформацию… что пока что носило в большей степени теоретический, насколько Эйдэш помнит, характер. Разве что из ренегатов, переметнувшихся хоть в Замад, хоть к блаженным Свободным, что было бы вообще нелепо, тут отличился…       Замад…       Эйдэш спотыкается на мысли, обнаружив, что стоит на верхней ступеньке лестницы напротив той девчонки, которую ему подарила рыжая принцесска. И чувствует, как и без того не самое радужное настроение стремительно падет в бездну.       Первое, что проносится в голове, это уйти, чтобы не видеть зелёных глаз Элии. Но Эйдэш заставляет себя сдержать порыв и внимательно рассматривает непрошенный подарок. Девушка… теперь, при свете дня Эйдэш видит, что она и Элия всё же отличны друг от друга. Да, золото волос, да зелёные глаза. Но девчонка, имени которой Эйдэш не знает, да и не желает вообще-то знать, держится иначе. Элия даже по прошествии двенадцати лет всегда чего-то боялась. Обидеть слугу, сказать что-то не то, сделать не так. И ничто не могло это изменить. Хотя, как это выяснилось в комнате для допросов, её робость была не более, чем игрой - не самой, как теперь, вспоминая множество мельчайших нестыковок в её поведении за эти двенадцать лет, умелой игрой. Но…       Эта же несмотря на своё положение, в противовес Элии наоборот всем видом демонстрирует смелость. Насколько возможно. Разумеется, это не более, чем видимость — Эйдэш подмечает, как напрягаются мышцы готовой сорваться на бег девчонки. О, да. Она боится. Но в отличие от Элии, игравшей роль стеснительного оранжерейного цветка, явно совершенно конкретных вещей, учитывая то, что её продали. И Эйдэш ни капли не сомневается в том, что товарищи по несчастью из того каравана, с которым она прибыла в Акраад, успели просветить её о том, что именно может ожидать её в рабстве. Это если она, конечно, и без того не знала, для чего чаще всего покупают таких красивых — а девчонка при всём неприятии Эйдэша объективно красива — девочек. Но при этом девчонка явно готова если не защищаться, то делать хоть что-то, чтобы спасти себя. Не играя, не притворяясь. Это… вызывает уважение.       Во всяком случае по сравнению с Элией, которая несмотря на то, что была шпионкой, продававшей секреты, от которых может зависеть жизнь если не всего Содружества, то многих ни в чём не повинных островитян, Смерчу, несмотря на то, как она держалась во время допроса, встречая каждый вопрос, каждое действие, причинявшее ей боль, насмешкой, под давлением в пыточной всё же под самый конец — когда Эйдэш уже почти потерял надежду — сдалась, подобная реакция Эйдэшу нравится гораздо больше. Он ещё раз окидывает её взглядом и отмечает — только теперь, когда сходство с убитой им самим Элией перестаёт затмевать реальность — синяк на шее и руке.       — Кто? — Вопрос вырывается помимо воли. И Эйдэш напоминает себе, чтобы хоть как-то оправдать собственную реакцию, что, во-первых, девчонка точно ни в чём пока что перед ним не виновата за исключением сходства с Элией, во-вторых, он обязан заботиться о состоянии всего своего имущества — это как минимум положительно сказывается на репутации, а в-третьих… Никто, кроме него самого, не может в пределах его дома карать и миловать. За исключением Тари, но Эйдэш прекрасно понимает, что повреждения, полученные девчонкой, точно не имеют отношения к Тари. В таком случае…       — Люди, — пожимает плечами девчонка с ни на каплю не наигранным равнодушием. Она привыкла к подобному? Голос девчонки окончательно развеивает сходство с Элией. Та звучала колокольчиком — голос взлетал в небо, растекаясь перезвоном, который всегда завораживал Эйдэша. Эта же… голос резкий, отрывистый. И более грудной. Не вяжущийся с внешностью. Хотя, быть может, это отзвуки памяти, привыкшей к другому сочетанию? — Разные. А это имеет значение?       Вопрос звучит почти безразлично. Как будто бы девчонке абсолютно всё равно, что ей могут ответить. Занятно.       — В моём доме только я могу портить своё имущество, — ровно поясняет Эйдэш, подлаживаясь под тон девчонки. Та чуть кривит губы в не до конца понятной реакции. И Эйдэш чувствует приступ раздражения. — Так что я хочу знать, кто решил, что может нарушать мои законы. И определить наказание.       — Щека — авторство вашей наложницы, — всё так же равнодушно сообщает девчонка, глядя куда-то мимо Эйдэша, на что он почти не обращает сейчас внимание, не веря услышанному. Эта… как там её зовут?.. Хали?! То есть, ей оказалось недостаточно, что она попала на корабль и в Акраад? Эйдэш прикрывает на мгновение глаза. Вот точно стоило от неё избавиться ещё в день прибытия. Слишком за последние дни от неё много проблем… Впрочем, она по-прежнему неплохо знает свои обязанности в постели, так что вполне себе можно и повременить, пока не подыщется замена. Только вот когда этим-то заниматься?! Можно подумать, Эйдэш сюда развлекаться и пополнять гарем приехал. — Кажется, она посчитала, что я — угроза для её положения рядом с вами, — добавляет тем временем девчонка с большой долей сомнения, возвращая Эйдэша из размышлений обратно в коридор дома, подсвеченный сейчас местными поделками-светильниками в виде языков пламени. — Рука — этот человек… Артаго, кажется. Когда я чуть не выпала из окна, он втащил меня обратно.       — И что привело к тому, что вы чуть не выпали из окна? — уточняет Эйдэш, не сомневаясь уже в ответе.       — Искала способ сбежать, — честно отвечает девчонка, скрещивая руки на груди.       О? Настолько откровенно? В том, что девчонка попыталась сбежать, Эйдэш не сомневался ещё и до того, как она произнесла это вслух, но вот то, что она при этом то ли всё же слишком смелая, пусть и трясётся сейчас, как медуза, то ли пытается как раз показной бравадой заглушить страх. Или создать определённый образ — почему б и нет?       — В этом, вы считаете, есть смысл? Насколько я знаю, вас привезли сюда издалека. — Где там её работорговцы поймали? Хотя — какая разница? Всё равно вероятность того, что девчонка хотя бы приблизительно знает о тяготах выживания на улице, минимальна. — Думаете, что сумеете выжить на улицах? — озвучивает Эйдэш последнюю мысль.       — Не попробую — не узнаю, — пожимает плечами девчонка.       Эйдэш качает головой и советует ей вернуться в отведённую комнату. А сам направляется в кабинет, попутно через слугу вызвав Артаго. То, что тот присмотрел за подарком, хотя она точно не была в сфере его забот, вызывает одобрение. Но теперь надо скорректировать защиту дома, которой тот занимается, так, чтобы девчонка могла ограниченно передвигаться не только в пределах второго этажа. И закрыть выходы… в особенности окна, а то с этой… с этого подарка станется свернуть себе шею, попытавшись всё же вылезти через окно. И на этот раз рядом не окажется Артаго… Ну, если, конечно, он уже сам не закрыл окна и прочие выходы. Всё же бессменный слуга, которого отец приставил к нему в пятнадцать лет, отличается предусмотрительностью. Так что пусть девчонка гуляет по дому — хуже от этого не будет. Тем более, что Тари вчера высказалась в пользу такого решения. Значит, как минимум серьёзных проблем это не доставит. Ну, либо Тари пока что не видит ничего такого, что тоже вполне себе возможно. Всё же дочка ещё только учится управляться с собственным даром.       А ещё — надо разобраться с Хали. Для начала внушить ей, что наложница, коей она является, не имеет права голоса, являясь точно такой же вещью, как подаренная рыжей принцесской девчонка. И что Хали следует сосредоточиться на том, ради чего Эйдэш её купил, а не брать на себя больше, чем сможет вынести. Кем, интересно, Хали себя возомнила? То, что в последние полгода, половину из которого он и вовсе мотался по всем островам Содружества, Эйдэш предпочитал брать в постель именно её в отсутствие рядом Элии, вскружило голову? Что ж. Стоит напомнить, что всё может поменяться в любой момент. Например — прогулкой до аукциона.       За не девственницу, разумеется, много денег не выручишь, но уж в деньгах Эйдэш точно не стеснён. Да и выучка наложниц из гарема правителей Эттиды всяко поднимет цену.       Эйдэш останавливается перед дверями кабинета, рассматривая резную ручку в форме нераспустившегося бутона. Судя по всему — розы. Хотя Эйдэш может в этом и ошибаться, конечно. Впрочем — а какая разница? Роза или не роза… главное, что ручка выполняет свою роль, а не то, как она выглядит. Эйдэш входит в кабинет, занимает низенький столик и принимается разбирать бумаги, требующие срочного внимания, пока дожидается прихода Артаго. Надо успеть решить парочку вопросов, переданных ему шпионами и… И — стоит пригласить Оэтаро и Лартанн для корректировки действий. Если, конечно, Оэтаро настроен работать, а не страдать по «северяночке»… Хм… интересно, если сейчас, когда они не будут разделены прутьями клетки, свести их в одном месте, то как себя поведёт девчонка?

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Пятый день белого девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Ласки.       Сад встречает её шелестом ковыли и запахом мёда, смывающим все дурные мысли. Алья тщательно запирает за собой калитку и с наслаждением смотрит на окружающие её травы. Все их она знает по именам… тем, что то ли в шутку, то ли всерьёз травам давала мама… Жаль только, что она так и не успела передать Алье знание о том, как составлять из этих трав лекарства.       Вот хотя бы ради этого сад стоит сохранить! И сейчас надо приложить все силы, чтобы…       Алья ни капли не сомневается в том, что Айка не оставит идею уничтожить это место. Но пока что бабушка сдержала слово и хотя бы немного… Только вот сколько времени есть в запасе?       Алья вздыхает, носком туфли чуть пододвигая камень, ограничивающий клумбу. Что делать, чтобы убедить бабушку, что она не жалкая мышка, как та её назвала, она не представляет. Да, конечно, она нашла одну служанку, готовую быть на её стороне за то вознаграждение, которое Алья платит. И которая, кажется, имеет способ передать Вэ… так. Об этом пока что рано говорить. Алья не уверена, что служанке и правда можно доверить такое дело, как передачу сообщений Вэ! Не хватало ещё подвести его, если служанка на самом деле является ещё одной подосланной Айкой шпионкой. Только на этот раз гораздо умнее гусыни. Но пока что служанка никак не выдаёт того, что на самом деле работает на кого-то ещё… В общем, это можно, наверное, считать маленькой победой. А ещё вроде бы Алья пока что уговорила Кристину… имя никак не ложится на язык, заставляя постоянно делать усилие… уговорила Кристину стать уже её личной шпионкой в её собственном дворце. Хотя Алья не строит иллюзий на счёт этой девушки с возмутительно короткими волосами. То, что та при первой же возможности предаст, для Альи ясно как день. Но всё же Алья надеется, что хотя бы поначалу та будет на её стороне.       Хотя это так выматывает — ожидать удара в спину. Только вот Алья понятия не имеет, что и как можно в этом поменять. Её никогда этому не учили. Маме, наверное, и в голову бы не пришло, что можно… вот так.       Она мотает головой, от чего обруч, придерживающий покрывало, съезжает на лоб. Алья поправляет его и окидывает взглядом сад. Тот внушает безмятежность и покой. Ладно. Хорошо. Двое помощниц — плохи они или нет — у неё появилось. Но вот что делать дальше?       Надо выбраться в город и приобрести капли, которые не дадут Айке забеременеть. Пусть даже это и… Алья качает головой. Мама бы в лучшем случае отчитала её за одну такую мысль. А может быть и выпорола бы, хотя сроду на неё руки не поднимала. В отличие от Айола, которому доставалось за свои проделки регулярно. Да… Мысли отвратительны. Но ничего другого Алья не может сейчас придумать. А ведь это далеко не спасение — рано или поздно Айка сообразит, что что-то не так… И что в этом случае делать? Впрочем… это случится точно значительно позже. А вот как раздобыть нужное средство? Вряд ли им в открытую торгуют на городском рынке! Попросить Вэ? Для начала его надо найти… в смысле — для начала надо выйти из дворца, что тоже не так уж и просто, а потом… Алья понятия не имеет, что потом. Но как же жаль, что нельзя обратиться к придворному магу! Хотя Алья с трудом представляет, как бы сумела объяснить просьбу, наберись она смелости на подобный шаг. Ведь даже если бы он не относился к Алье как… даже в этом случае, вероятно, её просьба вызвала бы как минимум удивление. И отказ. Так что надо искать в городе… и думать, как именно подливать эту отраву Айке. Стоит ли рисковать и просить об этом служанку, которой Алья платит?.. Нет. Точно нет. Но об этом тоже стоит подумать позже. Но для начала хотелось бы хотя бы заполучить капли.       Только вот… город. Алья прикусывает губу, проводя пальцами по метёлке ковыли. Последний раз, когда она выбиралась в город — разумеется, тайком от… почти всех, не считая Айола и Йорне, разумеется… и Вэ, который её тогда и нашёл и вернул назад, когда Алья забрела в какой-то неизвестный — а для неё вообще-то весь Акраад остаётся неизвестным — квартал… был пять лет назад. И именно после того случая Алья ни разу больше не рисковала выходить дальше ворот стены, опоясывающей замок. А теперь… Было бы проще, если бы можно было попросить Йорне сопроводить её, но не может же она сказать ему, что именно собирается искать в городе?! Он… не поймёт. Или поймёт слишком хорошо. А Алья совершенно не хочет, чтобы он участвовал в этом. Не с его ненавистью к Айке. Алья, конечно, тоже её ненавидит. И не меньше, чем Йорне. В том числе и из-за смерти брата… Но она не может, чтобы Йорне знал. Чтобы он… он и так вынужден успокаивать её из-за стычек с Айкой. И не нужно погружать его в это всё ещё больше. Пусть живёт за пределами дворца. И пытается как-то…       И пусть он никогда не знает, до каких мерзких мыслей Алья дошла. Она не хочет, чтобы его мнение про неё изменилось. Совершенно не хочет. А Вэ… он поймёт. Правильно поймёт. Он всегда относился к Алье более просто, чем брат и Йорне. И, наверное, именно поэтому во всех авантюрах вроде идеи забраться в подвал и распотрошить бочку с мёдом так, что половина этого мёда вылилась на пол, её всегда сопровождал именно Вэ. В обход Айола и Йорне. Так что…       Она поднимается на ноги и идёт к выходу из сада. Сегодня тут никак не получается отрешиться от мыслей. Даже при том, насколько умиротворяющая здесь обстановка. Но мысли крутятся рядом с Айкой и тем, что и как с ней делать. А ведь изначально Алья шла сюда, надеясь обдумать, как именно можно всё же пробудить артефакт. Потому что всё, что она ни делает, никак не помогает — змейка по-прежнему холодна. И бесполезные попытки раз от раза всё больше вызывают приступы раздражения. К которому, разумеется, добавляется и ситуация с Айкой… Алья раздражённо выдыхает, от чего метёлка ковыли начинает покачиваться. Опять! Опять Айка и то, что она вообще собирается делать. Алья вздыхает, думая, что без достоверной информации на этот счёт попросту нет смысла строить какие бы то ни было планы. А информация… Где б её добыть? Алья, конечно, попыталась поговорить с подарком Линь… с Кристиной — надо приучаться произносить её имя правильно, чтобы… хотя Алья не уверена, что Кристине и правда есть дело до того, насколько верно её новая хозяйка старается её называть — но не думает, что эта женщина с расчётливым взглядом, которая, как и Айка старается прикидываться совсем не той, кем является, так уж безоговорочно примет её сторону. Скорее она попытается просчитать, что ей лично будет выгоднее, и…       Алья не успевает додумать — мысль вылетает из головы в тот момент, когда она, заперев за собой калитку, поворачивается, чтобы подняться к себе и попытаться придумать хоть что-то, что сможет доказать бабушке её намерения, влетает в… Айку. Которой вообще н должно быть в этой части… Вот кто бы ей сказал, что её не должно тут быть! Алья вздыхает, глядя на любовницу отца, которая вопреки обыкновению, по которому эта обожающая прикидываться кроткой горлицей змея даже во время последнего позора Альи с ожерельем почти не вышла из своего любимого образа, если не считать тех оскорблений, которые она вылила на голову Альи… Алья чувствует подкатывающий к горлу страх. Нет, Айка вовсе не взорвалась в бешенстве — благо, никто, кроме Альи сейчас этого не сможет увидеть в таком укромном уголке замка… не считая бабушки, но та именно сейчас должна быть в совершенно других комнатах своих покоев, да и наплевать Айке на это, вероятно — хотя причины для этого есть: Алья запачкала её тёмно-красное платье пыльцой. И, казалось бы, это вполне себе повод для того, чтобы… но нет. Айка предельно холодна. И её жёлтые глаза смотрят на Алью так, как будто бы она не более, чем насекомое под носком её туфель. Привычный, в общем-то, взгляд — так на Алью смотрит половина дворца — но именно сейчас почему-то это особенно задевает. Может, потому что как раз сейчас Айке не нужно притворяться, как она это делать большую часть времени? И это её подлинное к Алье отношение? Но… Алья сейчас корит себя за то, что такая трусиха и не может сделать ничего, чтобы изменить происходящее. Но ведь… что вообще она сейчас должна сделать? Она же под этим взглядом не в состоянии даже пошевелиться.       Какая же она жалкая…       — Мне думается, мы в прошлый раз не договорили, — спокойно сообщает Айка, стряхивая с ткани пыльцу.       — Да? — выдавливает из себя Алья. — И что же ещё не было сказано?       — Ты, я так понимаю, наивно считаешь, что старуха будет тебе помогать? — тянет Айка, как-то странно улыбаясь. Так, что по спине Альи прокатывается холодок. И она думает, что, кажется, пора бы сбежать. Только вот как это сделать, если ноги едва ли не приросли к ракушке, которой выложены дорожки дворцового сада? — О, только не говори мне опять, что она тебя и твою покойную мать терпеть не может! Подобные сказочки оставь тем, кто в такое верит. Мы же с тобой прекрасно понимаем, что там, где мы находимся, любовь и нелюбовь не играют никакой роли. Только целесообразность. И я прекрасно понимаю, что старухе выгодно сейчас поддержать тебя, милая зверушка. Только вот… — Айка сдёргивает листик с низко растущей ветки. Ветка вздрагивает, спугивая с себя пару птиц с радужной расцветкой перьев. - Только вот вы обе подумали о такой мелочи как то… что старушка может внезапно умереть? Сколько ей там сейчас лет? Восьмой десяток? Это очень хрупкий возраст, зверушка. Всякое может произойти… Кто тогда тебя прикроет?       Что?! Алья забывает, как дышать. Это… Это что? Угроза?       — Да, милая маленькая дрянь. — Взгляд Айки — до этого преувеличенно задумчивый — леденеет, останавливается, зафиксировавшись на Алье, которая не может сделать даже маленького вдоха. — Тебе не надоело терять близких, а?       Алья не понимает, как так получается, что её тело начинает двигаться самостоятельно. Она только отстранённо отмечает, как срывается с места, собираясь вцепиться Айке то ли в волосы, то ли в глаза, чтобы… Она не может сделать ни того, ни другого. Потому что в следующее же мгновение оказывается стоящей на коленях с вывернутой за спину рукой. В колени больно впиваются острые грани ракушки, по руке растекается боль — и в плече, которое по ощущениям Альи сейчас сломается, и в запястье, сжатое жёсткими пальцами Айки. В уши вливается смешок, которым перед тем, как уйти, награждает её Айка.       Алья не сразу решается подняться на ноги. Боль в коленях от соприкосновения к ракушке, о которой Алья никогда до сих пор не думала в плане того, насколько приятно было бы на ней лежать, и в вывернутом плече слишком сильна, чтобы решиться пошевелиться. Так что она только скашивает глаза на запястье, на котором кожа покраснела… кажется, можно в скором времени ожидать синяков. И остаётся только порадоваться тому, что Айка не прорвала своими выкрашенными в кроваво красный цвет ногтями кожу.       Хотя радоваться чему бы то ни было как-то не получается. Совершенно.       Алья осторожно садится, морщась от колючей ракушки.       Как так вообще получилось, что эта манерная шлюха — на этот раз непристойное слово легко проскальзывает в мыслях — смогла… Алья закусывает губу, пытаясь сдержать слёзы. Какая же она жалкая, если даже любовница отца способна поставить её на колени в самом буквальном смысле этого слова.       Надо что-то делать. Со всем этим. Надо перестать быть настолько беспомощной. Только она понятия не имеет, как именно.       Артефакт? Который никак не получается не то, что подчинить себе — даже пробудить. Алья просто теряется в догадках, что и как вообще тут можно сделать. И спросить… не у кого спрашивать. Но даже если и удастся что-то сделать с артефактом, хотя Алья вообще не представляет, что эта змейка, которую мама отдала ей, чтобы «она защищала тебя, ясная моя», может сделать. Может, окажется так, что та и вовсе бесполезна… Но даже если это и не так… А что, если помимо вот этого, что сейчас случилось — Алья потирает ноющее запястье и старается не думать о не менее сильно ноющем плече — Айка ещё и колдовать может? И тогда…       Надо срочно искать союзников. И не таких, как служанка или… Кристина, готовых помогать только в обмен на что-то. Настоящих. И если во дворце это практически нереально, то придётся выйти за его пределы. Пусть это и…       Алья поднимается на ноги и тщательно отряхивает подол, чтобы никто никогда не догадался, что вообще тут могло произойти. Стоит, наверное, ближайшее девятидневье носить платья исключительно с самыми длинными рукавами, какие вообще есть. И…