Мир попаданцев не ждёт

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Восьмой день белого девятидневья Теневой Луны (соответствует Луне Свадеб в доливневом исчислении). Время Лисы.       В конечном итоге Алья приходит к выводу, что лучшее, что она вообще сейчас может сделать, это самостоятельно выбраться за пределы дворца, не привлекая к этому — к тому, чтобы выступить в роли проводника, в смысле — ни служанку, ни Кристину — чтобы лишний раз не рисковать — и попытаться как-то отыскать Вэ. Хотя как искать того, кого не видела последние лет семь после того чудовищного пожара, унёсшего жизни его жены и дочки… Алья не имеет понятия. Она качает головой, думая, как всё же повернулась жизнь. То, что уничтожить семью Вэ, которая поднялась слишком быстро и стала угрожать королевской власти, приказал отец, она знает. Давно знает. Узнала ещё тогда, когда были живы мама и Айол. Который и попросил её в то время ничего не говорить Вэ… Алья не говорила, но так до сих пор и не понимает, почему Айол не хотел, чтобы подробности стали известны Вэ. Или это он не хотел, чтобы именно Алья про такое говорила? Она замирает на половине движения, едва не проткнув палец иглой насквозь. Недовольно фыркает, посасывая раненную подушечку среднего пальца и чувствуя солоноватый привкус крови. Потом выпрямляется, поправляя выбившиеся из-поз покрывала волосы, и качает головой. Взгляд гусыни, которая вскинула голову и теперь внимательно её рассматривает, что, вообще-то, можно считать самым настоящим неуважением, Алья игнорирует. И заставляет себя вернуться к прерванной мысли. Чего бы там ни хотел Айол, теперь это уже никогда не узнать. Так что остаётся остановиться на том, что семья Вэ по приказу её собственного отца была сожжена вместе с особняком. Сам Вэ тогда уцелел чудом… И в том, что спустя столько лет в точно таком же пожаре погиб её брат, есть что-то от судьбы. Хотя она понятия не имеет, кто именно приказал… правда, Йорне ни капли не сомневается в том, что это дело рук Айки, но… но пожар прошёл, как она слышала из сплетен, один в один с тем, семилетней давности. И самого Айола там не должно было быть — пожар ведь случился в доме Йорне. В тот момент, когда тот был где-то… где-то. И Айол просто оказался не в том месте, не в то время.       Так что, быть может, тут дело и не в Айке — то, что папе… королю Акраада никогда не нравилась и семья Рээн, не секрет… Ну, или это было их общее решение.       Алья мотает головой. И думает, что у Вэ на самом-то деле нет и единой причины ей помогать. Не после всего, что произошло. Но… Но ей самой не к кому больше обратиться! Она прикусывает губу, понимая, что за эти годы ни разу не поинтересовалась, чем живёт друг брата. Да, тогда, семь лет тому назад, она была ребёнком, но…       Она заставляет себя заниматься вышивкой — хотя куда потом девать очередные букеты и вазы с фруктами, вышитые в стиле йолл-ори, она не представляет себе совершенно — и не делать лишних движений. Гусыня, от которой Алья и не подумала избавиться, чтобы не привлекать к себе повышенного внимания, хотя после выходки с ожерельем и последовавших двух разговоров сложно привлечь внимания больше, чем есть сейчас, успокоилась и теперь что-то там делает в пределах комнаты вместе со второй служанкой, которая — Алья сглатывает горечь — согласилась быть на стороне Альи только до тех пор, пока она платит. Кристины — выговаривать это имя с каждым разом становится всё проще — в покоях нет. Где она и чем занимается конкретно сейчас, Алья не знает, но та отчитывалась о том, что делает, утром, так что пока нет никаких поводов подозревать её в чём бы то ни было нет. Вернее… повод есть, но доказательств… Алья кое-как дожидается, пока гусыня и вторая служанка приготовят постель, и даже забирается в неё. И смотрит, пока обе девушки выходят из покоев, едва ли не шипя при этом друг на друга. Тогда она, убедившись в том, что шаги отдалились достаточно, чтобы служанки не услышали ничего, что им не полагается, выскальзывает из постели, натягивает на себя шаровары и простую рубаху вроде тех, что носит беднота, заплетает волосы в простую косу, тут же убирая их под серый льняной платок без какой-либо вышивки, и выбегает на балкон.       Конечно, в отличие от Йорне, она не умеет прыгать по крышам, но для того, чтобы оказаться за пределами дворца, вовсе не нужно заниматься подобными вещами. Она вдавливает небольшой выступ на средней колонне и протискивается между разошедшимися плитами в узкий лаз. Настолько узкий, что самое время порадоваться на собственный небольшой рост и худобу — будь Алья хоть немного полнее, точно бы застряла. Она зажигает свечу, вставленную в самую простенькую лампу, думая, что странно, что тут нет ни одного магического светильника, ожидается, пока плиты над головой сойдутся, а потом спускается по винтовой лестнице и долго идёт по тайному ходу, морщась, когда на лицо налепляется паутина, и старается не думать, что именно хрустит под ногами. И она одновременно злится на себя за то, что до сих пор не может совладать с собственным страхом перед выходом за пределы дворца, и радуется, что всё же сейчас идёт по этому забитому паутиной и мусором… в том числе и мелкими костями каких-то грызунов или ящериц… тайному ходу на встречу — если, конечно, вообще удастся с ним встретиться — к Вэ.       Она старательно отгоняет мысль о том, что письмо, которое Алья передала через служанку — о том, какой это риск, думать не хочется тоже — может остаться без ответа. В конце концов Вэ вовсе не обязан откликаться на зов сестры человека, с которым когда-то был дружен. Человека, чей отец отдал приказ об убийстве…       Из тайного хода, про который теперь не знает, наверное, никто из живых — последним, кто был посвящён в тайну, являлся брат - она выбирается у подножия скалы, на которой расположен дворец. Алья кое-как выбирается из расщелины, оставив часть рубахи сначала на решётке, а потом и на ветках тамариска, надёжно прикрывающего ход, и, убедившись, что поблизости нет никого кто бы мог её заметить, сбегает вниз, на дорогу. И замирает, не веря тому, что решилась на такое. Оглядывается. Дорога… не выглядит особенно угрожающей. Широкая, отделяющая остальной город от дворца, обрамлённая кипарисами. Обычная, наверное, дорога — Алья не может сказать, так ли это, поскольку до сих пор не бывала дальше замкового сада. Ну, не считая того случая много лет тому назад. Но из того, что тогда было, она помнит только тупик с местами обсыпавшейся известью на стенах и Вэ, который её там нашёл.       Алья вздыхает, зябко передёргивает плечами и, подняв повыше подбородок, медленно, заставляя себя не сорваться на бег, идёт вдоль по дороге. Хотя тени, отбрасываемые в свете выползшей из-за облаков луны кипарисами, заставляют вздрагивать. И мечтать оказаться прямо сейчас в собственной постели, где уж точно с ней не произойдёт ничего… Произойдёт. В том-то и дело, что если она так и будет дрожать под одеялом в спальне, произойдёт… Айка.       Алья останавливается возле большого валуна похожего на гигантскую хищную птицу с загнутым крючкообразным клювом и нервно вертит головой по сторонам. Вэ, конечно, не обещал, что появится, но…       — Добра в мыслях, наследница, — врывается в эти самые мысли тихий голос. Алья вскидывает голову и видит сидящего на валуне мужчину, в котором с трудом узнаёт того парня, с которым дружили Айол и Йорне. В этом резком лице с хищными багровыми глазами нет ничего, что она пыталась вспомнить. Семь лет тому назад черты лица были мягче, да и взгляд не пригвождал к месту. Кажется, она зря рассчитывала, что…       — Добра в мыслях, Вэ… — она заставляет себя улыбнуться. И даже не вздрагивает, когда в следующее мгновение Вэ оказывается рядом с ней. Только отшагивает немного, чтобы не задирать голову, пытаясь поймать взгляд. — Я рада, что ты откликнулся на моё послание.       — О, что вы! Я очень люблю, когда меня приглашают, — расплывается в улыбке… вернее — в оскале, потому что улыбаться он, кажется, успел разучиться, что и не удивляет — Вэ. И отходит чуть глубже в тень валуна. Алья следует за ним, с удивлением обнаруживая что-то вроде ниши. Достаточно просторной, чтобы двое могли стоять, не вжимаясь друг в друга. Хотя такое расстояние между мужчиной и женщиной, не связанных родственными связями, кто угодно в Акрааде посчитал бы верхом неприличия. — К хорошим-то людям почему бы и не прийти? — с чудовищным подтекстом продолжает Вэ. Алья прикусывает губу, безошибочно угадывая намёк на пожар и… остальное. — Но с чего это вы, наследница, вспомнили меня после стольких лет?       — Мне… мне нужна помощь. — Алья борется с желанием прикусить губу от того, насколько это сейчас прозвучало неуместно. Хотя она и сама не может объяснить, почему ей кажется именно так.       — Ну вот, — притворно огорчается Вэ, откидываясь спиной на стену ниши и, насколько в этом полумраке Алья способна видеть, скрещивая руки на груди. Потом вздыхает и щелкает пальцами, заставляя медальон на тяжёлой золотой цепи с крупными звеньями мягко светиться. После темноты ночи и темноты Алья зажмуривается, чувствуя, как от слишком яркого света начинают слезиться глаза. — А я-то уж было подумал, что вы по мне скучали… — продолжает Вэ с отвратительно печальными интонациями, в которых даже самый недалёкий человек услышат злую насмешку.       — Скучала, — серьёзно сообщает Алья, прямо глядя в тяжелые багровые глаза, которые теперь она видит, а не только представляет себе по старой памяти. — По прошлому, в котором у меня было целых три брата.       А теперь остался только один…       — Соболезную, — пожимает плечами Вэ. В голосе нет ни капли сочувствия, но Алья и не в праве его требовать. Не после того, как сама… — Айол был хорошим человеком.       Опять этот чудовищный подтекст. Который, быть может чувствует только сама Алья. Хороший человек, который то ли допустил, то ли… Алья не хочет думать, что Айол мог одобрить убийство ни в чём неповинных людей. Тем более — родственников своего лучшего друга.       — Его убили, — сообщает Алья, в большей степени лишь бы заглушить собственные мысли, чем… что-то ещё.       — И не только его. Это часто случается с хорошими людьми, не правда ли? — с коротким смешком произносит Вэ, глядя куда-то поверх плеча Альи. — Итак? Расскажите мне, что заставило вас вспомнить о моём существовании.       Что заставило… как будто бы Алья хоть на миг забывала! Особенно после того, как рядом не осталось никого, кроме Йорне. Который появляется не так уж и часто. Хотя Алья не в праве требовать от него хоть что-то. Разумеется. Алья сцепляет пальцы в замок, заставляя себя сосредоточиться на цели встречи. Раз уж удача сегодня на её стороне.       — Я хочу… мне надо раздобыть средство, не дающее понести. И я хочу научиться драться. — Вэ присвистывает и, пусть свет от медальона на самом-то деле далеко и не такой яркий, как показалось вначале, и не позволяет рассмотреть всё так чётко, как хотелось бы, окидывает Алью долгим взглядом, останавливаясь на животе. Алья с трудом заставляет себя стоять ровно и не поддаваться желанию обхватить руками плечи, сбегая от этого взгляда. — Нет! Не мне! Я… У меня есть все основания полагать, что фаворитка от… короля собирается зачать ребёнка, чтобы впоследствии стать регентом.       — Обычное дело, — пожимает плечами Вэ. И как-то… расслабляется? Ну, и как это понимать? — Было бы странно, если бы она этого не планировала. А драться вы с кем собираетесь? С ней?       Алья вздыхает, отказываясь представлять себе эту драку. Хотя, конечно, именно из-за Айки она вообще задумалась об этом, но…       — Я… пару дней тому назад… у нас вышел разговор с… с ней. В общем, я вышла из себя, но… она обездвижила меня в два счёта, — мрачно сообщает Алья. Вспоминать о пережитом унижении, у которого, слава благим мадэ, не было свидетелей, больно.       — Но почему бы вам в таком случае не попросить Йорне? Или вы и с ним оборвали общение? — Вэ за последние пару фраз как-то даже смягчился. И сейчас Алья почти может представить, что это тот, прежний Вэ. И что все ещё… живы.       — Не… не хочу, чтобы он взваливал на себя ещё больше моих проблем. А то он и так вынужден… при том, что потерял намного больше, чем я.       — А, это… Ему вообще-то полезно, — чуть легкомысленным тоном сообщает Вэ. Он… злится на Йорне? За что? Они вроде бы не… или Алья о чём-то не в курсе? — По крайней мере он не погружается в моменты неудач в самобичевание. — Это выдаёт, что они продолжали общаться. Или, что Вэ за ним хотя бы следит. И Алья рада. Что хоть кто-то из них помнит о… друг о друге. В отличие от неё. — Хорошо. Значит, через два дня в…       — Приходи ко мне, — перебивает она, прикидывая, что места на чердаке вполне должно для такого хватить. Тем более, что Вэ когда-то интересовался такими вещами, как змейка, так что, быть может, он что-то подскажет и по этому поводу… ну, хотя бы — где искать указания. В худшем случае.       — Всегда мечтал попасть в альков наследницы короля! — тянет Вэ с нарочито мечтательным видом.       — Извращенец.

***

      Регээр. Акраад. Второй день девятидневья крови Луны Урожая (соответствует золотому девятидневью Луны Свадеб в доливневом исчислении). Время Ласки.       Линь нервничает. Сильно. Да, она старается не подавать вида, но тело, укрытое слоями традиционной одежды империи Смерча, сотрясает дрожь. Линь кажется, что сердце пробьёт сейчас грудную клетку и вывалится ей под ноги. И это при том, что нет ни единой причины для такого ощущения. Не Линь ли стояла перед глазами полусотни аристократов, коим дозволено находиться рядом с всемилостивым императором? И перед ним самим. И… Да ни один из тех, кого Линь видит в Акрааде, не достоин и пыли у ног тех, кто находился в тронном зале в день, когда всемилостивый император признал её своей дочерью! Но…       Приглашение появиться в местной больнице, где те жёны акраадской аристократии, которым мужья всё же дают немного больше свободы, чем доступно большинству женщин в этом городе, занимаются благотворительностью, передала через посыльного жена министра торговли. И Линь не нашла причины отказывать. Всё же это человек, который — пусть и лишь частично — присягнул на верность Смерчу. И отказаться было бы слишком опрометчиво. Он может расценить это как недоверие и… кому нужны такие недоразумения. Да, конечно, жена — не сам министр. Но Линь прекрасно знает, что там, где сами женщины не допущены к управлению — пусть даже в империи это и возможно, они влияют на… тех, кто управляет. Власть жён и любовниц сложно переоценить. Так что с женой министра надо поддерживать дружеские отношения. Да и визит на благотворительный… как там это они называют?.. не такая уж и большая жертва со стороны Линь. Да и интересно — как обстоит дело с медициной в Акрааде… не то, чтобы Линь знает, что там с медициной в империи… не считая тех случаев, когда самой приходилось лечить мелкие травмы и просить настойки для облегчения ежемесячных женских недомоганий. Но… причин для отказа нет. Тем более, что тут должна появиться и Алья.       Учитывая то, что её отец вряд ли проживёт хотя бы полгода, нужно сближаться с официальной наследницей. Хотя, конечно, и прочие варианты не время выпускать из виду. Так сказал Тэсс, с которым Линь разговаривала как раз накануне. И Линь не может не следовать его советам. Так что она согласилась и теперь в числе прочих дам, желающих продемонстрировать простым жителям Акраада, что они заботятся о каждом в этом городе, ожидает прибытия наследницы.       По мнению Линь, это всё слишком демонстративно. В Смерче благородные дамы — и её сёстры, кстати, в первых рядах, причём далеко не по обязанности — всегда тратят немалую часть времени на то, чтобы посещать лечебницы, дома сирот и прочие места, где оказывают помощь не только деньгами, но и собственным трудом. Это считается благородным занятием. И скорее ту, что откажется от подобного, подвергнут остракизму, чем… Даже сама Линь — при том, что значительная часть её дня приходилась на занятия — находила время, чтобы навестить детей из императорского дома сирот, преподавая им азы каллиграфии. И даже подружилась с несколькими детьми, которым постаралась найти приёмные семьи — супруга всемилостивого императора с одобрением отнеслась к тому, что Линь сделала, кстати говоря! И помогла проверить семьи, чтобы дети не оказались в неподходящих условиях, за что Линь ежедневно возносит благодарность духам рек и дорог. И просит благой жизни драгоценной супруге всемилостивого императора.       А вот здесь же это действо явно напоказ — не больше.       Когда Акраад войдёт в состав Смерча, Линь надеется, что этот момент будет изменён в числе первых.       Здание городской лечебницы Акраада навевает тоску даже при том, что от прочих мало чем отличается. Пусть даже Линь и не бывала больше, чем в одной, а остальные видела только издалека. Но аура, окутывающая его, создаёт ощущение тягостное и неприятное. Так что Линь мало удивляет, насколько подавленными выглядят дамы, рядом с которыми она сейчас стоит.       — Мне это не нравится, талль Ильней, — шепчет Льен, стоящий позади. Линь оборачивается и отмечает, что вид у него сейчас предельно сосредоточенный. Он явно просеивает пространство на предмет опасностей. Всё же его готовили в первую очередь как телохранителя, а потом уже всё прочее. И сейчас даже не скажешь, что по жизни Льен — человек робкий и застенчивый. Боящийся лишнее слово сказать. Линь вздыхает и медленно кивает. Что-то точно должно произойти. И она ни капли не сомневается в том, что ей это совершенно не понравится. Но не может покинуть это место даже при угрозе оказаться в эпицентре — некстати вспоминается талль Сьолли, обожающий вворачивать в свою речь такие вот заумные словечки — катастрофы.       — Мне тоже, Льен, — прикрывая лицо широкими рукавами, за которыми так удобно прятаться… за что она сразу и полюбила этот фасон… отвечает Линь, скользя взглядом по собравшимся. Кто из этих людей представляет угрозу в первую очередь? — Но меня пригласили официально. И ты должен понимать, что я не могу отказаться, если не хочу скандала. Скандал же не пойдёт на пользу планам империи?       Льен вздыхает, на мгновение становясь совершенно несчастным, но тут же берёт сея в руки.       Из-за поворота, наконец, появляется паланкин с тёмно-фиолетовыми занавесями. Линь прищуривается. Вроде бы этот цвет не является ни цветом короля, ни цветом Альи. Тогда кто… Спустя пару мгновений из паланкина сначала выходит всё же Алья, одетая в скромное тёмное платье. Настолько простого фасона, что Линь поверить не может, что дочка короля, пусть даже его владения и ограничиваются только одним торговым городом и парой сёл рядом с ним, решилась надеть такое. Но, учитывая, что от женщин здесь в первую очередь ожидают скромности и покорности не то, чтобы в империи ожидали чего-то большего, но там с пониманием относятся к желаниям женщин (в разумных, конечно, пределах)… это вполне вписывается. Алья замирает рядом с паланкином и дожидается, когда из него выплывет высокая сухая женщина в трауре.       Линь наблюдает за тем, как собравшиеся тут женщины торопливо склоняются в приветствии. Низко, почтительно. В отличие от Альи, которая от некоторых из собравшихся здесь дам не дождалась даже кивка. Даже намёка на оный. Линь на время отодвигает это наблюдение и тоже чуть кланяется, пытаясь сообразить, на какой ступени по отношению к вдове отца нынешнего короля Акраада — а никем больше эта женщина быть попросту не может — она стоит. Та, конечно, мать короля, но… Мать нынешнего короля, которая тридцать с лишним лет не снимает траура по своему мужу. И пусть её уважают и, кажется, даже её слово много чего значит, но реальная власть у короля. И у этой рыжей наложницы, о которой надо подумать отдельно. Но точно не прямо сейчас.       Вдова коротко принимает приветствие и проходит внутрь лечебницы, не удостоив ни дам, ни вышедшего встречать их главного врача этого заведения более даже кивком.       Внутри Линь не удивляется, увидев ряды коек с лежащими на них больными. Пусть до сих пор она и видела такое в гораздо более урезанном виде в учебной комнате, где проходили занятия с талль Сьолли. Но разница тут только в масштабах. А дальше начинается то, что для неё привычно не только как для благородной дамы — пусть даже официально её признали всего полгода назад… обучение в любом случае длилось дольше в том или ином виде… хотя, конечно, она предпочитала посещать дома сирот — но и для ученицы талль Сьолли. Которое включало не только развитие боевых навыков как физических, так и при помощи магии, но и целительские практики. Тоже — разные. И за это время она успела познакомиться с несколькими десятками видов болезней, ран и ядов…       Многовато за каких-то полгода, конечно, но у талль Сьолли на этот счёт было своё мнение. И не Линь его оспаривать.       Она краем глаза видит застывшее на лице одной из дам брезгливое выражение, когда та пальчиком касается бинта на ноге какого-то больного — вот явно дама не ожидала, что придётся оказывать благотворительность в таком виде! — и приказывает Льену перевернуть беднягу, который достался ей самой. Она сейчас ни капли не сомневается, что у того на спине обнаружит пролежни, и, коснувшись аспекта жизни, готовится убрать эту напасть.       Совершенно кстати вспоминается недавний опыт полноценного лечения заражения крови, который устроил ей купленный раб. Этот момент в обучении у талль Сьолли она пропустила — попросту не успела до него дойти — ну так наверстала уже здесь! Н-да… знала бы она тогда, что это было своего рода разминкой…       Она улыбается, когда проходящий мимо врач хвалит её. И замирает на половине движения, понимая, что то, что они оба с Льеном чувствовали ещё на ступенях снаружи больницы, началось. Линь успевает всё же закончить с больным до того, как на мгновение замершее время пускается вскачь.       Один из больных, до этого момента мирно лежавший на койке, подскакивает на ней, как только в паре шагов позади оказывается Алья. Линь видит, как Алья замирает, не понимая, что происходит, и тем теряет секунды, которые ей отведены на спасение. Потому что в руках у безумца — а в том, что он безумен, Линь не сомневается, видя пустые рыбьи глаза и пену на губах — блестит нож. Он бросается вперёд, явно намереваясь зарезать Алью. Или находящуюся рядом с Альей вдову, которая тянет свою внучку на себя.       Линь об этом пожалеет. Точно. Но — потом.       Тем более, что этот безумец ненормален. В смысле… не сейчас. Это точно позже.       Она сливается с аспектом, и, игнорируя боль, прострелившую кости таза и ноги, оплетает себя стихией земли, вспомнив, как это проделывает Эрт. Спустя миг она оказывается перед безумцем, закрывая собой Алью. И, соприкоснувшись с огнём в его мёртвом состоянии, что безумно тяжело, когда аспект полностью ему противоположен, отбрасывает безумца так, что он вместе с койкой откатывается к стене, до которой добрых два десятка шагов.       В этот момент в дело вступает второй… вторая. Она, брызгая слюной, орёт про ведьму-вдову и шлюху-наследницу. Про то, что из-за них в город скоро придёт чума, про… её, прикоснувшись пальцами к шее, обезвреживает Льен. Безумица оседает к его ногам сломанной куклой, у которой обрезали верёвки — Линь вспоминает кукольный театр, который три года тому назад стал популярен в тех местах, где находится поселение бывших наложниц всемилостивого императора. Сравнение просто идеально подходит. Настолько, что даже жутко.       Безумцы повержены. И больше ни вдове, ни Алье опасность не угрожает.       Только это мало что меняет. Потому что и вдова с Альей, и Линь с Льеном внезапно оказываются отделёнными от всех прочих. И взгляды у них такие, что будь Линь менее уверенной в себе…       Ловушка захлопнулась, поймав на две жертвы больше, чем планировалось изначально. Но Линь ни капли не сомневается в том, что тот, кто ловушку ставил, будет рад двойному улову.       Ну, и что ей теперь делать с заданием?       И… И с тем, что из себя представляют эти двое странных безумцев. А они странные. Сейчас, когда опасность уже не угрожает, Линь понимает, что оба они… неправильные. Не то слово, но другого Линь не может подобрать. Только вот… с ними можно будет сделать что-то лишь в том случае, если удастся выбраться из ловушки, в которую она угодила.       Ситуация меняется, пусть и только на самую малость, когда вдова оседает на пол. Упала бы, если бы Льен не подхватил.       Только теперь дамы, на лицах которых написан ужас, подаются вперёд. Чтобы помочь, добить или просто утолить любопытство, Линь понятия не имеет. Да и какая разница? Она повелительным голосом — стараясь подражать тому, как говорила драгоценная супруга всемилостивого императора с проштрафившимися слугами — требует от главного врача этого заведения навести порядок на вверенном ему, хм… на вверенной его заботам территории. И — не допуская ни мгновения заминки — приказывает дамам отойти и дать вдове воздуха.       И только после этого начинается… хаос. Врачи несутся к вдове с лекарствами — Линь не собирается в этом им мешать — дамы охают и причитают, тем не менее отойдя немного назад, больные стонут, то ли поняв, что всем сейчас будет не до них, то ли пытаясь таким образом дать понять, что они ни при чём… Алья стоит рядом с койкой, на которую опустили вдову, бледная до синевы. Губы её беспорядочно шевелятся. Она стягивает на груди ткань платья.       — Вэри Алья, — обращается к ней Линь, досадуя, что не может подойти к напавшим безумцам и посмотреть, что там с ними. А ведь они точно исчезнут! Тот, кто устроил это всё, не станет оставлять улик. Если те не способны указать на кого-то другого. Но это вряд ли. По крайней мере Линь так кажется сейчас. — Вэри Алья, с вами всё в порядке?       — А? — отмирает Алья, бросая более осмысленный взгляд сначала на Линь, а потом на вдову. — Лаэ… бабушка? Что с…       Линь на мгновение прикрывает глаза, прося терпения. И думает, что это даже нелепо. Наследница короля Акраада старше на два года, а утешать и пытаться добавить мозгов приходится почему-то Линь. Нет, она не против считать себя умнее большинства людей, но… учитывая благословенных братьев и всемилостивого императора… и талль Сьолли, конечно… это было бы слишком самонадеянно с её стороны.       Она вздыхает и принимается говорить расхожие слова, чтобы привести Алью в чувство. И думает о том, что и в каких выражениях она будет говорить всемилостивому императору о случившемся.

***

      Регээр. Акраад. Королевский дворец. Второй день сапфирового деятидневья Теневой Луны (соответствует золотому девятидневью Луны Свадеб в доливневом исчислении). Время Пса.       Дворец короля Акраада производит всё то же тягостное впечатление, что и в первое посещение. И по собственной воле Эйдэш тут точно бы не появился более ни разу. Увы, этого он не может себе позволить — отец не поймёт. Хотя, если бы тот оказался тут, то явно бы разделил отвращение Эйдэша. Ну, или бы приказал разобраться с причинами возникновения такого состояния. Но это-то можно сделать и без просьб и приказов сверху. Ну, хотя бы определить самый вероятный путь для собственного пользования. Сейчас Эйдэш предполагает, что это может быть эффект от присутствия тут короля, с которым всё очень нехорошо… странно, конечно, что Лартанн не почувствовала ничего. А ведь она одна из лучших Мастеров Иного в Содружестве. Так что этот момент тоже можно добавить к тому, что тут что-то не так. И в сочетании с самим фактом проблем у короля это даёт не самую приятную картинку…       Хотя, конечно, тут как посмотреть.       В смысле — как именно можно использовать сложившиеся — сложенные кем-то, тут и гадать не нужно — обстоятельства на пользу Содружеству.       Проблема только в том, что не Эйдэшу в такие игры играть. Сюда бы Эйлора. Но, как и сказал отец, обстоятельства сейчас не те — вернее, были в тот момент, когда совет Содружества принимал решение — чтобы сюда можно было отправлять кого-то масштаба Эйлора. Да и сейчас тоже. Не того масштаба личность рыжей принцесски, пусть она и отличается от остальных своих сестёр, являющихся прекрасными цветами, смысл жизни которых — во всём слушаться своего отца, братьев, а потом и мужей. Но даже так — рыжая принцесска не… Увы. Эйдэш вздыхает, убирая от лица лезущие в глаза и рот волосы — ветер, конечно, приносит прохладу, но… стоило заплести волосы в косу, наплевав на то, что это женская причёска или обрезать к осьминогам уже эти патлы. Почему он, кстати этого за столько-то лет не сделал? Ах, да! Элии нравилось то, что у него волосы до пояса, и она обожала, когда они оставались наедине, плести ему на голове акулы ведают что.       Тогда тем более надо избавиться от ещё одного напоминания.       Он останавливается где-то посередине галереи, соединяющей мужскую и женскую половины дворца, и смотрит сквозь арочный проём, поддерживаемый резными колоннами с цветочными мотивами на странный участок сада, выбивающийся из общей картины. Там нет ни роз, ни популярных в этой части побережья, как рассказала совершенно непонятно для какой цели Лартанн, лилий, ни орхидей. Это место просто… засеяно разной травой и — Эйдэш прищуривается — мелкими невзрачными цветочками.       — Вы тоже считаете, что это место выглядит жалко? — раздаётся сбоку приятный грудной женский голос. Эйдэш медленно поворачивает голову, сталкиваясь с желтыми почти светящимися глазами. Чуть более тёплого тона, чем у Лартанн, у которой желтизна глаз напоминает о холоде янтаря, а не мёда, как здесь. Эйдэш моргает, соображая, с кем ему довелось столкнуться. Женщина. С красными волосами, свободно растекающимися по плечам — ветер не тревожит ни единой пряди, намекая на магию — кудрями. Одета гораздо более вольно, чем принято у местных дам. Не до такой степени, как это допустимо на территории Содружества, где никто не подумает посмотреть с осуждением на женщину, оставившую неприкрытыми икры или плечи, но обнажённая шея и непокрытая голова в Акрааде уже считается верхом разврата. Так что — да. Женщина явно позволяет себе игнорировать местные обычаи. Что наталкивает на мысли о том, каково её положение, если она может вести себя подобным образом. Например — обратиться с репликой к постороннему мужчине, что тут ни одна даже шлюха себе не позволит. Итак. Кто это такая? И в самом деле! Эйдэш мысленно смеётся сам над собой. Как будто бы может быть несколько вариантов! Он пожимает плечами. Жалко? Метёлки неизвестных трав низко склоняются к земле под порывами ветра, а мелкие цветочки, кажется, пускаются в пляс, качаясь из стороны в сторону. — Это место… так называемый сад покойной королевы. Ни капли вкуса. Я хотела заняться этим. Привести этот участок сада в гармонию со всем остальным ансамблем. Вы не представляете, во что можно превратить сад при умелом подходе! Но… Есть тут люди, которые просто от рождения неспособны понимать красоту. И, увы, у них достаточно власти, чтобы мешать остальным.       — В таком случае проще позволить этому месту быть таким, каково оно есть, — поддерживает разговор Эйдэш, пытаясь понять, что же именно понадобилось от него любовнице короля, если она тратит время на ничего не значащий разговор, жалуясь на свои разногласия с дочерью своего покровителя. — Или всё же попытаться донести своё виденье ситуации до противоположной стороны.       — О, я бы оставила, — кивает фаворитка короля… Эйдэш напрягает память, вызывая её имя. Айкара, кажется. Следом за именем тут же всплывают все слухи, что он успел про неё узнать. И тут надо согласиться, что они… и правдивы и ложны одновременно. Айкара действительно красива. Достаточно красива, чтобы увлечь короля, который до встречи с ней не смотрел ни на одну женщину после гибели его жены. Что по мнению Эйдэша попросту глупо — имея возможность содержать среднего размера гарем, этот человек на протяжении многих лет ограничивал себя одной! Ради чего, спрашивается? А ещё фаворитка короля явно уже мысленно примеряет на собственную голову корону. Только вот же незадача — на пути стоит официальная наследница… С которой Айкара даже по поводу сада явно не в состоянии договориться. Но странно, что при этом она до сих пор ничего не сделала, чтобы устранить преграду. Интересно, почему? — Я бы ни слова не сказала про это уродство, если бы созерцание его было уделом только тех, кто проживает в стенах дворца. Хотя даже они не заслуживают такого зрелища. Но, увы, это место располагается так, что его может увидеть любой, кому дозволено приходить во дворец. И я в ужасе от мысли, что эти люди могут подумать о вкусе… — в голосе Айкары появляются тёплые нотки, никак не вяжущиеся с тем, что она говорит. Но зато ясно дающие понять, что это приглашение к флирту. Если не к чему-то большему.       Эйдэш улыбается поощрительно. Интересно же — насколько далеко она сейчас готова зайти?       — О, поверьте — умный человек ни на мгновение не усомнится в вашем безупречном вкусе. И, вероятно, просто решит, что у существования этого места есть определённые причины. — А каковы они, кстати? Эйдэш бросает ещё один взгляд на невзрачные травки. То, что сейчас наследница короля не позволяет уничтожить этот участок сада, скорее всего, говорит о её привязанности к матери, которая его создала. Зачем — вопрос интересный. Но Эйдэш сейчас не сможет найти на него верный ответ. Хотя можно предположить, например, что эти травки обладают некоторыми свойствами… не обязательно яды — это вполне себе могут быть и лекарственные травы — но и такой вариант вполне себе имеет право на существование. Так что…       — Вы так добры, эйн… — Айкара замолкает, давая Эйдэшу возможность представиться. Эйдэш разворачивается к ней полностью, бросая на сад последний взгляд.       — Тоглар. — Эйдэш не знает, почему магия настойчиво не советует называть личного имени. При том, что Айкара вполне может его знать — всё же с момента аудиенции у короля прошло несколько дней. Но спорить с той частью себя, которая не раз становилась единственным, что вытаскивало его из смертельных ловушек… последней из которых стала Элия… он точно не собирается. Тем более то, что Айкара сейчас использовала обращение, распространённое на территории Замада. Это, конечно, не говорит о том, что она — человек, проводящий волю этой страны. Вполне себе может статься, что Айкара прибыла в Акраад из тех мест. Но стоит предполагать худшее — не так ли? Это не раз спасало от смерти в море. И не только от смерти.       — Эйн Тоглар, — мягко улыбается Айкара, проводя рукой по растрепавшимся от ветра кудрям. Браслеты на открывшемся запястье сталкиваются друг с другом с мелодичным перезвоном. В глазах Айкары Эйдэш видит ровно то, что и ожидал. Разочарование. Что ж. Эйдэш всегда готов стать причиной чьего-то разочарования. Обычно, конечно, этим кем-то становится Эйкис, но почему бы и не… Вопрос тут только в том, что именно стояло за ожиданием Айкары получить его имя именно от него. Женский каприз или магия? — Но всё же ничем, кроме непомерного упрямства и желанием досадить мне, поведение моих оппонентов объяснить, увы, невозможно. Вздорной девчонке просто хочется доказать свою власть…       — В таком случае мне остаётся только посочувствовать вам, — живо откликается Эйдэш, воскрешая в памяти самые неприятные моменты в собственной жизни, связанные с подобным же желанием. Все они так или иначе имеют отношение к Эйкису. Что ни капли не удивляет. Тот, кажется, всю свою жизнь только и делал, что… Нет. Эйдэш усилием воли прогоняет воодушевление и желание поделиться личными воспоминаниями, которое ему вовсе не свойственно в таких вот разговорах с практически незнакомыми людьми, каковой является фаворитка короля Акраада. Это… магия, да. Эйдэш делает медленный вдох. И продолжает ровно в той манере, в какой ожидает Айкара. — Потакать чужим капризам невероятно сложно. Но я выскажу надежду, что у вас всё наладится.       Или нет. Или не у неё. Может быть, что победительницей выйдет законная наследница — всякое ж может быть в этом мире, не так ли? И Эйдэш не скажет так сразу, какой вариант ему… Содружеству, в смысле, был бы выгоднее.       — Я работаю над этим, — мило улыбается Айкара. Которая, кстати, своего имени не называла. И это тоже добавляет уверенности в том, что Эйдэш не зря не стал раскрывать имени собственного. Хотя он сходу не припомнит магии, которая требует подобного. Но Эйдэш и не готов утверждать, что знает про магию всё. — Но сейчас прошу простить мне мой уход.       Эйдэш заверяет Айкару, что не видит ничего страшного в том, что ей надо уделить своё внимание иным вещам, и провожает взглядом удаляющуюся фигурку, которая, явно прекрасно понимая что и зачем делает, движется соблазнительно покачивая бёдрами. Облегающая — в разрез с местными правилами — одежда только подчёркивает совершенство форм. Эйдэш не отказывает себе в удовольствии проводить Айкару взглядом — ведь именно этого от него сейчас и ждут, не так ли? Впрочем, внешняя красота женщины хоть как-то компенсирует то, что… Как только она скрывается за поворотом, Эйдэш прикрывает глаза, прислоняется к колонне, поддерживающей крышу галереи, и выдыхает, стараясь не ни единым мускулом не выдавать то, насколько ему сейчас плохо.       То же ощущение, что и при общении с королём. Пусть даже он распознал его далеко не сразу — только в тот момент, когда она попыталась вызнать его имя. От него самого. Но… то же. Только если король Акраада практически сгнил изнутри, оставив пустую оболочку с несколькими чертами характера, чтобы неискушённые зрители не заметили отличий, то она… Не совсем понятно, что с ней. Но точно не то, что должно происходить с людьми.       И всё же странно, почему Лартанн этого не заметила? И не замечает — даже сейчас, когда Эйдэш намеренно обратил на это её внимание, Лартанн — по её же собственным словам — не видит ничего, что выбивалось бы из нормы. И это при том, что король Акраада разлагается изнутри… душой, кажется, а Айкара… эта дамочка пока что цветёт и… пахнет, да. Только не розами, отнюдь.       Вот тоже ж проблема…       Но всё же. Зачем ей было необходимо, чтобы он представился? Что это за область магии? Разумеется, Эйдэш не станет утверждать, что знает про все виды магии, что расцвели в мире после того, как утих Ливень, уничтоживший прежнюю жизнь. Вполне возможно, что есть и что-то, что способно как-то влиять на человека, чьё имя известно… Спросить у… а у кого, собственно? Нет, Эйдэш ни на мгновение не сомневается в том, что ему ответят настолько правдиво, насколько сами разбираются в этом вопросе, и в том, что дальше Оэтаро или Лартанн разговор не пойдёт, но… что-то нет уверенности, что они могут знать о таких областях. Всё же оба они — Мастера Иного. И всю жизнь совершенствовали только это направление, не особенно интересуясь тем, что не затрагивает это напрямую. Так что…       Эйдэш открывает глаза и медленно направляется прочь из галереи, ещё раз посмотрев на странный уголок сада, с которым воюет Айкара. Верне, воюет она, конечно, с дочкой своего любовника. Посредством сада её матери.       Иногда женщины начинают творить что-то невообразимое.       Впрочем, размышлять о том, до каких кошмаров могут дойти женщины, не поделившие одного мужчину, Эйдэш предпочтёт не думать — только порадуется, что его самого это обошло стороной. А вот о о ситуации в Акрааде думать, даже если он этого не хочет, придётся. Король… в скором времени точно умрёт. Это Эйдэшу чётко понятно. Но вот дальше… Кто займёт престол?       Кто будет выгоднее Содружеству на престоле Акраада, если быть точным. Эйдэш усмехается. И тут же мрачнеет.       В том, что рыжая принцесса Смерча до этого успела додуматься… или не она, что не столь и важно — общаясь с принцесской, стоит держать в голове всю империю Смерча целиком со всеми её выдающимися умами, которых там более, чем достаточно, увы — то Акраад ждут весёлые времена. Кажется, предстоит хорошая такая драчка за корону Акраада.       И ладно, если драчка обойдётся без присутствия Замада… и прочих заинтересованных лиц.

***

      Регээр. Акраад. Дом Эйдэша Тоглара. Второй день сапфирового деятидневья Теневой Луны (соответствует золотому девятидневью Луны Свадеб в доливневом исчислении). Время Кошки.       До лестницы Лена добирается спустя ещё несколько дней. И на этот раз страха перед тем, что ждёт впереди, и правда нет. Ни страха за свою жизнь, ни боязни сказать или сделать что-то не так… Лена не очень понимает, как тут работает магия, которую принять невозможно трудно. И именно поэтому Лена старается вообще не думать о ней. Никак и никогда. Что не так уж и трудно, учитывая то, что, если не считать того факта, что она не может высунуться из окна больше, чем на пол-ладони. Больше никакой магии в жизни Лены нет. По крайней мере — в конкретно этот момент времени. То, что как-то они всё же оказались в другом мире, разумеется, свершившийся факт, но думать об этом Лена себе запрещает. Хотя конкретно сейчас не думать об этом — о магии, в смысле, конечно - не получается никак.       Она смотрит на ступеньки перед собой, и пытается сжиться с мыслью, что возможность спускаться на первый этаж явно результат разрешения хозяина. Да, быть может, не без вмешательства Фэйтари, с которой за это время Лена виделась ещё пару раз мельком, но решение принимал явно её отец. Лена морщится, думая, как всё же отвратительно это звучит. Хозяин… И это ещё одна тема, о которой не хочется думать совершенно. Только вот, как и в случае со всеми прочими запретными вещами, не думать не получается никак.       Лена всё же решается спуститься через несколько минут, в течение которых просто стоит на верхней ступеньке и прикидывает, насколько ей вообще это нужно. Если подумать, то не очень. Всё же риск нарваться на ту же Хали, которая, конечно, старается следовать приказам — во всяком случае Лене кается, что именно поэтому она не показывается в поле зрения… хотя, конечно, причина может быть и какой угодно другой — но Лена бы не стала полагаться на это полностью, достаточно велик. Но с другой стороны второй этаж — равно как и третий и даже часть чердака, куда удалось пробраться незамеченной — уже изучен если и не досконально, то в достаточной степени хорошо, чтобы признать, что отсюда сбежать не выйдет. Значит, надо хотя бы попробовать пройтись по первому и посмотреть, что есть там. Правда, не сегодня точно — ни к чему привлекать к себе лишний интерес того же Артаго, который пусть и не появляется у неё перед глазами, но нет-нет да и мелькает где-то на периферии.       Спускается она медленно. Замирая на каждой ступеньке и прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Ну и… не только из-за этого. Ещё и потому, что подол туники, в которую её обрядили по местной моде, путается в ногах, и Лене постоянно приходится его придерживать. Но, как будто бы этого мало, с ног то и дело норовят слететь тапочки… или не тапочки — Лена понятия не имеет, как это правильно называется — и приходится их ловить. Когда она всё же добирается до последней ступеньки, то не может сдержать облегчённого выдоха. И старается не думать о том, как будет возвращаться обратно. Хотя, быть может, подъём будет хоть немного попроще? Или не стоит на это сильно рассчитывать?       Лена вертит головой, чтобы убедиться, что никто её сейчас не видит. Не то, чтобы она беспокоилась всерьёз по поводу того, кто и что про неё подумает — после того, как она во второй раз оказалась в психушке с подачи Татьяны и брата, стало совершенно наплевать на мнение кого бы то ни было. До тех пор, пока они держат своё мнение при себе и не пытаются его высказать ей в лицо. Вот это — да. Пугает до дрожи. Настолько, что на Земле приходилось тратить уйму времени и сил на то, чтобы как-то соответствовать представлениям тех, от кого зависит её благосостояние… пусть это и может звучать цинично. Только вот если учесть, что малейшее несоответствие могло привести к новому сроку в дурке, только постоянно подлаживаясь под окружающих и можно было хоть как-то сосуществовать с ними в одном пространстве.       Не то, чтобы это спасало от ора, издёвок и прочего от Татьяны и остальных, но это всё же можно было как-то терпеть. Пусть даже и было отвратно и приходилось всеми силами стараться, чтобы самооценка не ушла в минус…       Впрочем, это теперь уже осталось в прошлой жизни. А в этом доме она не контактирует ни с кем. По собственной воле, в смысле. Потому что так или иначе но в комнату, которую ей выделили, приходит служанка, время от времени в поле зрения показывается Фэйтари и Артаго, к которому Лена не знает как относиться — благодарить за то, что он тогда не дал ей выпасть, или проклинать за слишком пристальное внимание к ней же? Хотя, конечно, его можно понять. Только вот от этого Лене комфортнее не становится. Хали, по счастью, больше и носа не кажет из своих покоев — видимо, боится, что хозяин всё же продаст её кому-нибудь. А самого хозяина, по счастью, Лена и вовсе с того дня на рынке не видела.       Только вот от этого страх сделать что-то не так не уходит. И… непонимание, как именно надо действовать, чтобы понравиться окружающим.       Она обходит нижний зал, тянущийся, кажется, по всей площади дома… ну или ей действительно так только кажется… и останавливается недалеко от лестницы в уголке с несколькими низенькими диванчиками и раскиданными подушками — видимо, на выбор того, кто решит тут отдохнуть. И ещё Лена замечает уже виденный в прошлый раз кальян. Подумав, Лена устраивается на одном из диванчиков, забравшись туда с ногами — скинув тапки… или не тапки… на пол и поддернув подол выше коленей для удобства. И вытаскивает из сумочки, которую не выпускала из рук всё путешествие через пустыню, мешочек с бусинами и леской. Воспоминание о том, что перед тем, как она в ночь сбежала из дома, Лена пообещала одной девчонке в институте сплести браслет, заставляет поморщиться. Невыполненные обещания давят на сознание и заставляют постоянно чувствовать, что что-то происходит не так, как надо. Хотя если вспомнить о том, что сейчас она достаточно далеко от Земли, что-то определённо идёт не так. Только вот браслет к этому совершенно не имеет отношения. Но… Браслет, конечно, теперь передать уже не будет никакой возможности, но Лена помимо невыполненных обязательств ещё и терпеть не может недоделки. И теперь, когда она не едет никуда в зарешёченной телеге и не находится в клетке на рабском рынке, можно потратить время на то, чтобы доплести браслет. Конечно, стоило, вероятно, заняться этим в комнате наверху, но именно сейчас подниматься по лестнице нет ни малейшего желания. Да и если хозяин — Лена морщится уже почти привычно на этом слове — решил позволить ей спускаться вниз, то почему вообще стоит сидеть безвылазно в комнате? Хотя… может это проверка такая? Лена пожимает плечами и принимается нанизывать бусинки, позволяя на время выкинуть попытки понять, что и почему происходит и даёт мыслям блуждать так, как им потребуется.       В основном, конечно, они вертятся вокруг Дани. И Зимы, конечно, но, хоть Лене и стыдно в этом признаваться, Зима почти её и не волнует. Тем более, в свете того, что рассказал Даня. Пусть даже она и признаёт, что так до конца и не смогла ему поверить. Зиме, впрочем, тоже. Но за второе как-то не так сильно стыдно. Даня… Лена прикусывает губу, нанизывая бусинку со слишком узким отверстием. Интересно, как он там, в новой жизни? В которую, кто бы что там ни говорил, он угодил только потому, что хотел спасти её. И…       — О! Северяночка! — вырывает её из мыслей голос того друга… хозяина, из-за которого, если говорить честно, она тут и оказалась. Потому что если бы он не заметил её тогда, то… ну, наверное, она бы просто сейчас была вместе с Даней. Тоже в качестве рабыни, конечно, но хотя бы не в одиночестве. Лена вздрагивает, и бусина, которую так и не удалось нанизать на леску, выпрыгивает из пальцев и, подскакивая на камне пола, укатывается куда-то в сторону. Лена пытается отследить её полёт, но получается не так, чтобы очень удачно. Ну, вот и что теперь делать? Встать и попробовать найти бусину? Или оставить всё, как есть? Или просто свалить отсюда в отведённую ей комнату и дождаться, пока этот друг хозяина уберётся куда подальше? — Ну скажи хоть что-нибудь, милая!       Мужчина садится — практически падает так, что диванчик покачивается — рядом, заставляя Лену, которая уже почти собралась встать за бусиной, вздрогнуть. Потому что его ладонь ложится на её колено. Которое сейчас не прикрыто тканью подола. И вот только теперь Лена понимает, что совершенно напрасно отказалась в соответствии с местной модой поддевать шаровары, посчитав, что всё равно никто и не заметит, что одежда не… вся. Так что сейчас между ней и рукой этого человека нет даже тканевой преграды, которая, конечно, была бы слишком хлипкой, но всё же она хотя бы была бы! А так… прикосновение неприятно совершенно. Оно вызывает рой мурашей и липкого холода, падающего куда-то в желудок. Лена передёргивает плечами, понимая, что совершенно не знает, что ей делать. Вообще не понимает, как реагировать. Перед глазами встают те несколько сцен, которые она имела несчастье видеть в исполнении Татьяны и её любовников… По идее, стоило бы возмутиться, но статус… Как рабыня — Лена кривится, отказываясь признавать, что она теперь не более, чем вещь хотя бы в мыслях — она не может перечить свободному человеку. На этот счёт её уже просветили.       Лена чуть отодвигается. Мужчина же наклоняется к ней, ведя руку вверх по бедру… Надо что-то…       — Оэтаро? — голос хозяина заставляет Лену ещё раз вздрогнуть. Но на этот раз у неё в руках хотя бы нет бусин. — Что ты тут забыл? Ты же собирался навестить принцессу из Смерча, если я правильно помню.       — Так я по этому поводу и пришёл! — моментально переключается этот самый Оэтаро. И даже убирает руку, как будто бы ничего такого вообще не было. Лена тут же старается отодвинуться на дальний край диванчика. — У меня такие новости…       — Наверх, — хозяин кивком указывает в сторону лестницы. — Расскажешь подробнее. И прекрати пугать моё имущество. — Хозяин окидывает Лену холодным взглядом, задерживаясь на до сих пор голых из-за поддернутого слишком высоко подола ногах, и дёргает уголком рта. Лена чувствует, как её пригвождает к месту. — Вам стоит вести себя скромнее, — бросает он, переключаясь на Оэтаро, который всё ещё сидит рядом, как понимает Лена.       — Эйд! Ты несправедлив к северяночке, — сообщает он, поднимаясь на ноги и в пару шагов пересевая зал. — Это просто преступление — прятать такую красоту…       — Оэтаро, — хозяин, имя которого Лена услышала только сейчас, морщится, отворачиваясь к лестнице. — Можно, я сам решу, что именно мне делать с тем, что находится в моей собственности?       Лена смотрит на то, как эти двое поднимаются на второй этаж, и чувствует себя оплёванной. И из-за того, что её только что облапали, а она ничего не смогла с этим сделать, и из-за статуса вещи, и из-за обвинения в том, что она своим видом соблазняет мужчин — хозяин ведь именно на это сейчас намекал? И это при том, что та же Хали, которая сейчас носа из своей комнаты не кажет, одевается гораздо более откровенно. Или дело в том, что Лену увидел в таком виде посторонний?       Нет. Лена качает головой. Не в этом дело. По крайней мере ей сейчас так кажется. Хозяин… ему явно не нравится Лена в принципе. Это было видно ещё тогда, когда их разделяли прутья клетки. И дело не в том, во что она одета — это не более, чем повод. Но…       Лена прикусывает губу и, поправив подол платья, чтобы у кого-нибудь ещё не было повода прицепиться к её внешнему виду, возвращается к плетению, чтобы успокоиться. Получается не очень — руки дрожат от смеси ярости, обиды и запоздалого страха. Почему-то только теперь она с абсолютной ясностью понимает, что если бы не вмешался хозяин — и если бы Оэтаро был настроен более конкретно — её ничто бы не спасло от… Она же не более, чем вещь теперь! Кому и зачем бы потребовалось интересоваться её согласием…       Лена осторожно нанизывает бусинку на леску, отодвигает браслет на вытянутых руках и оценивает его внешний вид. Хотя он ещё очень далёк от завершения, и смысла в подобных разглядываниях вообще нет никакого. И думает, что бусину всё же надо найти. Обшарить зал и найти. А ещё стоит приложить максимум усилий, чтобы больше не попадаться на глаза хозяину. А также Оэтаро. Второе даже более желательно, если Лена хочет получить хоть какое-то спокойствие в этом доме…       Вообще-то по-хорошему стоило бы прямо сейчас убраться в выделенную ей комнату, но… Лена окидывает зал взглядом, как в первый раз отмечая обилие белого, песочного и золотистого оттенков.       Не хочется. Тут — несмотря на риск нарваться на неприятных людей — как-то даже комфортно находиться и… может, на неё не станут больше обращать внимание? Ну, по крайней мере до тех пор, пока она бусину не найдёт.

***

      Регээр. Акраад. Дом Эйдэша Тоглара. Второй день сапфирового деятидневья Теневой Луны (соответствует золотому девятидневью Луны Свадеб в доливневом исчислении). Время Лисы.       Кабинет в доме, снятом Оэтаро — всё же тот лучше Эйдэша разбирается в ценах на жильё… хотя сам Эйдэш бы просто наплевал на такие мелочи… и в том, как надо торговаться, почему, собственно, именно Оэтаро всегда этими вопросами и занимается — в Акрааде, Эйдэш устроил такой, что аж сам себе и позавидовал. Потому что в некоторых моментах он даже лучше, чем тот, что находится в его дворце на острове. А ведь там Эйдэш задействовал всю свою фантазию! И не только он… мысль об Элии портит настроение, так что Эйдэш торопится её прогнать. Он сидит за низким столиком, жалея немного, что решил остаться в кабинете, а не перебраться вниз, пусть даже там есть риск быть подслушанными… хотя — кто может подслушать в доме, где Эйдэш лично проверил каждого из слуг?.. Ну, или о том, что не догадался взять сюда кальян. Потому что без кальяна воспринимать всё, что он успел прочитать по обстановке в Акрааде, невозможно.       И ведь можно же было предположить нечто подобное! Разговор с Эллэро и аудиенция с королём должны были подготовить к тому, что в городе всё… не очень. Но отчёты его добили.       — Что там по мерзостям? — уточняет Эйдэш, дотягиваясь до нужных записей. На Лартанн, которой категорически не нравится подобная мебель, он старается не смотреть. Чтобы та не уличила его в насмешках над собой и не вспылила, как в старые добрые времена, когда она жила на Эттиде. Но наблюдать за тем, как Лартанн бурчит себе под нос, пытаясь найти самую удобную позу, невероятно забавно… И это хоть как-то поднимает настроение. — В прошлый раз мы так и не добрались до этого момента.       В прошлый раз они только и успели разобраться с тем, кто есть кто при дворе, от чего Эйдэшу моментально захотелось вернуться на борт «Солнцеликого» и отправиться зачищать дальние острова от Иного. Ну, не просто же так он в своё время как раз-таки и сбежал на флот?! Поломав все планы отца, который видел его в роли… в другой роли, предполагавшей безвылазное торчание рядом с троном, который должен занять Эйл, и участием в бесконечных заговорах, интригах и прочем.       — Локальные сидят там, где привыкли, мобильные — шатаются в пределах своих ареалов, — начинает Лартанн, вворачивая термины там, где без них вполне можно обойтись. При этом она искоса посматривает на Оэтаро, который кривится при каждом заумном слове. Он терпеть их не может. Особенно те, что не понимает — а Оэтаро, при все его блестящем боевом умении, никогда не учился магии специально. Да и от наставников, нанимаемых ему родителями в своё время сбегал стабильно. Вот и результат. И Лартанн прекрасно об этом знает. И треплет ему нервы всякий раз, как они видятся. Ох, да Лартанн даже забыла о собственной неприязни к Эйдэшу — а ведь он прекрасно знает, что симпатии после всего, что между ними было, она к нему не питает — и спокойно работает, растрачивая всю злость на Оэтаро… Только ради этого нужно было его с собой взять. — И это точно не они причастны к гибели караванов, — продолжает Лартанн, задумчиво покусывая кончик пера. — Я специально обошла дважды трущобы, чтобы убедиться. Кстати, пару дней тому назад мерзостей там поубавилось. Кто-то решил заняться добрыми делами и почистил квартал. Правда, вряд и ему кто-то будет благодарен… — Лартанн сводит светлые брови и щурится. — Чуть дальше в горах я обнаружила несколько лакун с мутантами, прошедшими воздействие Иным. Причём они не изменились самостоятельно, а были подвергнуты модификации. И единственное, что мне точно понятно, так это то, что тут кто-то балуется синтезом…       — Кто? — перебивает её Оэтаро, которому, как видит Эйдэш, точно надоели не до конца понятные ему научные термины высокой магии. Он чуть подаётся вперёд и едва не выплёскивает на белое в тон к волосам платье Лартанн вино из бокала, который держит в ладони. Вот уж кто точно не стал думать об уместности или не уместности чего бы то ни было и притащил сюда пару бутылок! Надо было брать пример с него и… хотя, быть может, приказать слугам? Нет. Не стоит. Не тот момент. — Смерч никогда не занимался ничем подобным, — продолжает Оэтаро перечислять всем здесь присутствующим известную истину, — кто-то из наших в обход или с попустительства начальства — тоже. Иначе мы бы точно были в курсе. Так или иначе. И кто остаётся? Замад? Те, конечно, чем только не балуются, но до подобных извращений до сих пор не доходили… Или, быть может, это мифические Свободные во славу своего верховного божества? Как там его? Мадэ Ильмари Трок?       Услышав последнее, Эйдэш чуть улыбается. О, да! Он припоминает нескольких блаженных, которые причисляли себя к этим то ли существующим, то ли выдуманным Свободным… От чего они только свободны, кто б сказал-то… Хотя лучше не стоит — вникать в подробности чужого безумия Эйдэш не планирует. Пусть этим подчинённые Айларики занимаются. В конце концов, он не шпион и не начальник над оными. А всего-навсего Палач…       — Ну… не такие они и мифические, — спокойно поправляет Лартанн, чуть отодвигаясь, чтобы, вероятно, всё же не подвергать платье опасности встретиться с вином. Эйдэш вскидывает брови. Интонация, с которой Лартанн это сейчас произнесла, наводит на мысль, что, во-первых, она с ними знакома ближе, чем… стоило бы. А во-вторых, что слова Оэтаро её задели. — Что? — удивляется Лартанн, встретившись с Эйдэшем взглядом. И пожимает плечами, позволяя бретельке платья чуть соскользнуть с плеча. Но тут же небрежным движением возвращает её на место. Интересная демонстрация. Направленная на Оэтаро. Который напоказ отворачивается, делая глубокий глоток из бокала, продолжая держать его на ладони. — Я лично знакома более чем близко с одним из Свободных. — Она мечтательно улыбается, не оставляя пространства для фантазии насчёт того, в какой именно плоскости лежит это самое знакомство. — Они вполне себе занимаются множеством различных вещей. От модификации живых существ до познания пространства за пределами мира. Хотя конструктом на основе мерзостей вроде бы не интересуются… Кстати! Очень хорошо, что вы мне об этом напомнили, шэйтт Эктэрадо, — официальным тоном произносит Лартанн, от чего Оэтаро поджимает губы. За несколько дней он, конечно, привык к тому, что Лартанн обращается к нему подчёркнуто вежливо, хотя в первый день, вспоминает Эйдэш, друг так и застыл на половине фразы с раскрытым ртом. — Я и правда видела в городе одного из Свободных. Правда, он, скорее всего и занимался выжиганием лёжек мерзостей в трущобах. Помнится мне, что их когда-то — во времена до Ливня ещё — готовили именно как борцов против мерзостей. Так что вряд ли это их рук дело. Всё же неприятие к этим… существам, как мне рассказал Лек, вбивалось в них намертво.       — Всё и всегда может поменяться, — вздыхает Эйдэш. Быстро записывая в пару слов то, что сейчас рассказала Лартанн. Не факт, что Свободные когда-либо понадобятся хоть лично Эйдэшу, хоть Содружеству — всё же впечатление те из них, кого он встречал, производили исключительно жалкое — но разбрасываться подобными вещами его давным-давно отучили. — То, что они не занимались этим раньше, не даёт гарантии, что сейчас их интересы не лежат в данной плоскости.       — И чего же этот их самопровозглашённый мадэ желает? Или твой знакомый не в курсе? — Оэтаро поизносит это таким сладким тоном, от которого перекашивает даже Эйдэша, не совсем понимающего, что вообще тут сейчас происходит. Почему новость, что у Лартанн есть любовник, так задела Оэтаро? Эйдэш бы больше удивился, если бы такая женщина, как Лартанн, хранила целомудрие.       — Без понятия, — не менее сладко улыбается Лартанн. Теперь перекашивает уже Оэтаро. И Эйдэшу остаётся признать, что что-то во взаимоотношениях этих двоих он упустил. И надеяться, что это что-то не помешает работе. Потому что вот ему только вспышек ревности и выяснений что кому и чего должен не хватает. Можно подумать, в жизни придворной, пусть она и ничтожна по сравнению хоть с Содружеством, хоть с Замадом… не говоря уже про Смерч, Акраада этого всего меньше! — Мы находили более интересные темы, чем обсуждение замыслов и деяний мадэ, — она выделяет это слово как-то совершенно по-особенному, — Трока. Старшего.       — А есть ещё и младший? — спрашивает Эйдэш раньше, чем Оэтаро успевает открыть рот. Просто, чтобы то не ляпнул под воздействием вина что-то, что выведет Лартанн из себя. А он явно собирается это сделать. И ожидаемо нарваться на полноценную магическую дуэль с применением иной силы. Эйдэш даже не пытается представить, что в таком случае останется от этого особняка. И от половины квартала заодно.       — Есть, конечно, — пожимает плечами Лартанн, наклоняясь немного вперёд так, чтобы взять один из свитков с донесениями. При этом двигается она так, чтобы Оэтаро мог видеть её грудь почти целиком в вырезе платья. Эйдэш прикрывает глаза и медленно считает до десяти и обратно, чтобы успокоиться. В какой момент он оказался втянут в… в это?! — Лично не видела. Ни старшего, ни младшего. Но Лек, если речь заходила про Трока, всегда уточнял, что тот, кого Свободные называют мадэ, хотя, кажется, они вкладывают в это слово несколько иной смысл — Старший. Что до младшего…       — Так. Ладно. Это всё безумно интересно, но что у нас всё же с мерзостями? — обрывает её Эйдэш. Лартанн пожимает плечами и становится серьёзной.       — Пока не знаю. Возможно… попробую выйти на контакт и перевести их в стабильную форму. Потом посмотрю, что можно сделать по модификациям. Там… там есть достаточно интересные экземпляры, которые вполне пригодятся на флоте в… — Лартанн не договаривает, но и Эйдэш, и Оэтаро прекрасно понимают, что за место она имеет в виду. Хотя в обозримом будущем руководство Содружества не планировало открытого противостояния со Смерчем, ограничиваясь обменом ощутимыми уколами время от времени. И засылкой шпионов, само собой. Эйдэш против воли думает, что не стоило идти на поводу у собственных эмоций и позволить поработать с Элией Айларике. Но в тот момент мысль о том, что по вине этой суки, с которой он прожил больше десятка лет, погибло столько его товарищей, затмила все доводы разума. Странно, что Эйл не стал указывать ему на это. Он дожидался, пока Эйдэш дойдёт до этого собственным умом, что ли? Учитывая, что Эйл целиком и полностью пошёл в отца, от него вполне можно подобного ожидать. Но, возвращаясь к Элии. Жаль, что Эйдэш не узнал — не успел! — как и почему она переметнулась к Смерчу. И сейчас эта мысль, догнавшая спустя столько дней, бьёт в самую глубину сознания. — Но применение уже будет не по моей части.       — По моей, — кивает Оэтаро, на удивление сейчас выглядящий почти трезвым.       — Хорошо, — соглашается Эйдэш, росчерком пера подписывая разрешение. — Действуй. И подумай, что не так с городом. И королём. Он воспринимается как развалина, которая со дня на день сдохнет.       Судя по удивлению, промелькнувшему на лице Лартанн, она про это узнала вот только сейчас.       Интересно… Она провела тут три с лишним года и ничего не заметила? Это… стоит разобраться с этим.       — Что ж… — Но точно не сейчас. И не потому, что Оэтаро явно настроен перевести их встречу в пьянку. И не то, чтобы Эйдэш был против, но ему попросту страшно, во что это может вылиться, учитывая присутствие Лартанн, их взаимных претензий и алкоголя, который развяжет руки и язык. Эйдэш совершенно точно не готов останавливать полноценную дуэль двух Мастеров Иного. И объясняться потом с местным королём и собственным отцом — второе однозначно хуже — он тоже не хочет.       — Что ж, — перехватывает слово Оэтаро. И тон совершенно не нравится Эйдэшу. Вот ни капли. — Я хотел узнать, Эйд. Зачем ты северяночку обидел? Твои слова…       — Я хотя бы не пытался к неё под юбку забраться, — неприязненно кривится Эйдэш, ловя недоумённый, а после — наполненный отвращением к… Оэтаро, разумеется — взгляд Лартанн. Она щурится, от чего золотистые глаза приобретают какой-то грязно-жёлтый оттенок. И едва ли не демонстративно отодвигается от Оэтаро подальше. Тот, впрочем, манёвра не замечает. Возможно, что и к лучшему.       — О, Эйдэш! Они же для этого и предназначены — кому, как не тебе про это знать? Ни капли не сомневаюсь, что северяночка была бы рада, если бы я…       Эйдэш хмыкает. Быть может, что и так. Во всяком случае девчонка не протестовала. Значит, её и правда подобное вполне устраивало. Хотя Эйдэш и не удивлён — забраться в постель к Оэтаро и попробовать через него освободиться — чем не план? Она же, помнится, собиралась сбежать? Но… Сказать ей, что в подобном Оэтаро точно не помощник?       — В любом случае — для начала тебе стоило спросить меня. Всё же это мой подарок, пусть я и не просил о нём… Да, Оэтаро, да. Мне для тебя никогда и ничего не жалко, но давай ты займёшься делами, а северянок оставим на момент, когда ситуация в Акрааде разрешится. Тем более, что, как мне казалось, ты хотел пообщаться с принцесской?       — Умеешь ты портить людям настроение, Эйд, — вздыхает Оэтаро. — Ладно. Хорошо. Давай работать. Что ты предлагаешь?       — Следующее…