Хвойный мёд

      Отсутствовать долго всегда казалось неправильным. Он обязан исполнять родительские обязанности, оберегать всё и всех вокруг, ему нельзя спихивать эту работу на других. Как альфа, Сан несет ответственность за ребенка, за дом. Его еще родители учили: вырастешь — возьмешь ответственность. Ты сильнее, крепче, должен быть опорой и защитой, за твоими плечами люди, которые дороги и которые доверяют свои жизни и судьбы, и ты обязан держаться несмотря ни на что. Каждый раз, покидая дом, его тянуло обратно, точно цепь натягивалась, а удавка на горле перебивала воздух, заставляя безвольной куклой тащиться по земле, глотая пыль и грязь, следуя за чьими-то крепкими руками, возвращающими в семейное логово, за которое он в ответе.              Обычно оставлял Иын с Сонхва. Малышка любила няню безумно и всегда с радостью соглашалась пожить с ним, если Чхве уезжал по работе надолго. Когда Сонхва и Хонджун сблизились — пусть и не смели делать активные шаги друг к другу, а потому атмосферу между ними трудно было назвать семейной, — Иын становилась их общей заботой: с разрешения отца Ким забирал крошку ненадолго, чтобы омега передохнул, или приезжал, проводя выходные с ними, помогая с уборкой или готовкой. Мужчина был искренне благодарен им: ему повезло с такими верными и надежными друзьями. Вот только тревожное отцовское сердце каждый раз билось в мучительных судорогах, то замирая, то ускоряясь почти лихорадочно, гоняя густую отравленную кровь по венам.              Они одни, совсем одни. Случись что — вина будет на нем, на Сане, на хозяине дома и на единственном человеке, который несет ответственность за состояние и безопасность не только дочери, но и воспитателя, у которого она осталась. Да, у них был Хонджун, готовый помочь в любой момент, так что беспокоиться нет смысла, но что-то необъяснимое стягивало грудь болезненно и резко. Чхве не понимал, что именно это за чувство, но именно из-за него избегал командировок как мог, не рискуя уезжать. Беспокойство и душащая паника были неотъемлемой частью жизни.              Но в этот раз отчего-то все было по-другому. Он не чувствовал рвущего жилы ужаса от осознания, что в его доме остались те, кого обязан защищать до потери пульса, как учили родители и он сам себя воспитывал после их смерти. Дни проходят, а голова, в отличие от предыдущих поездок, забита лишь работой и заботами компании, пусть неясная тоска и гложет. Но быстрый разговор по телефону с Иын или короткая переписка с Уеном — грусти как не бывало. Это была не тревога, пробирающая до костей и заставляющая прокручивать в голове миллион худших сценариев, а нечто иное, что-то, чему Чхве не мог дать названия. Не мог найти себе места, метался, хватался за дела с поразительным трудолюбием и выполнял их как никогда дотошно, придираясь к каждой мелочи, лишь бы занять мысли и руки. Его душила комната отеля. Они — отели — и раньше вызывали отвращение. Но тогда — из-за желания скорее вернуться домой и убедиться, что все в порядке. Однако сейчас… здесь было пусто. Холодно. Одиноко. Все было чужим: начиная от стен и заканчивая еле различимыми разводами на начищенных до блеска ручках тумб. Сама атмосфера казалась отталкивающей и неприятной. Здесь… не было чьего-либо присутствия. Не пахло ни чем-то особенным, ни феромонами дочери или Сонхва, ни его готовкой. Не пахло домом. Ему хотелось сбежать не из-за боязни упустить контроль, а из-за тошнотворного отторжения.              Первые дни он метался во внутренней агонии, сопротивляясь и фыркая на все, что окружало. Волна болезненной скорби затопила грудь, когда вечером того же дня, когда уехал, Уен доверительно прошептал в телефон, как приревновал само пространство к Сонхва. Вернуться, успокоить, сесть рядом и коснуться кончиками пальцев бархатной кожи, очерчивая черты лица и милейшие родинки по всему телу. Забраться поближе, обнять, прижать к себе и не отпускать до тех пор, пока не поймет, насколько важен им с Иын. Заставлять его оставаться в чужом доме — свинство. Сан уже много-много раз пожалел, что вообще согласился на это все. Надо было отказываться от командировки или давить на Сонхва, чтобы тот согласился взять крошку снова к себе, активнее. Нельзя было заставлять Уена, и без того загруженного заботами и проблемами, помогать практически незнакомцу. Он и так делает слишком много и по-особенному влияет на их маленькую семью, приводя в чувство спустя дни, недели, месяцы, целые годы стагнации.              Точно пелена в тот день спала с глаз, а хрупкий стеклянный купол, под которым так комфортно жилось уже долгое время, разбился вдребезги, разрезая кожу осколками и орошая воздух пылью дробленного стекла, которое легко залетало с каждым вдохом в глотку, забивая альвеолы и капилляры. Сан ненавидел просить что-то и полагаться на других. Годы одиночества заставили поверить, что в этой жизни стоит делать все самостоятельно, чтобы точно выполнять задачи своими силами идеально и без ошибок, без единого изъяна, а весь процесс контролировать от начала до конца. Когда доверяешь только себе, то точно знаешь, что негативные последствия и плохой результат лишь на твоей совести; если позволяешь вмешиваться другим, то и исправить недочеты и понять, где какие ошибки допущены, почти нереально.              В воскресенье все стало, вроде, получше. Они объяснились, и как бы Сан ни переживал, он отлично понимал, что стоит двигаться дальше. Если даже ему, взрослому, сильному, психологически и эмоционально сформированному мужчине, тяжело жить в вечном затишье и застое, то ребенку, маленькой, активной девочке, у которой еще вся жизнь впереди, отсутствие развития станет финальным аккордом, с которым разрушится ее мир. Сан не сможет всегда быть рядом, и он понимал это с тяжелым сердцем. Уен уже говорил: как хороший, любящий, заботливый отец, позволит дочери расправить крылья и однажды доведет до алтаря, отступая на второй план. У нее будет своя жизнь, свои устои, свой дом и своя семья. И Сан ничего не может с этим сделать. Ее бунтарский дух… как же она похожа на мать. Ночами Чхве подолгу ворочается, никак не желая мириться со столь очевидной мыслью: Иын точная копия Сухёк. И не только внешностью, но и тягой к чему-то воздушному, возвышенному и неземному. Искусство, музыка, рисование, литература… Иын летает в мечтах и невинно доверяет им, будучи при этом крайне отстраненной от мирских сует. Да, она еще совсем кроха, и дети ее возраста наивны и далеки от реальности, а все вокруг воспринимают как увлекательную игру, но Сан, столь долго и рьяно любивший, видит те капли характера, что грозят перерасти в одно мгновение в бушующий горько-соленый штормовой океан, накрывающий с головой тяжелыми волнами и выбивающий дух ледяной водой.              Он может попытаться ее удержать, но тогда Иын, будучи крошечным яблочком величественной и прекрасной яблони, сбежит, повторяя судьбу точь-в-точь. Можно попробовать спрятать, запереть, запретить, ограничить, но в таком случае девочка, превратившись в строгую и самоуверенную девушку, вырвется из лап деспотичного отца и оборвет все связи с ним. А это куда страшнее чертового набора детской косметики. Уен прав. И Сану стыдно, что он сопротивляется, цепляясь за воспоминания, до сих пор считая характерную альфочку беспомощным, брошенным матерью младенцем.              И, кажется, все решилось. Но беда пришла спустя несколько дней совершенно неожиданно. Сан даже не понял, что что-то не так; лишь проснулся в плохом настроении куда раздражительнее обычного. Нехотя собрался, с самого пробуждения злясь из-за тупых партнеров, которые не могут ничего решить самостоятельно и дергают альфу в семь утра, задавая идиотские уточняющие вопросы, ответы на которые звучали уже несколько раз. Впервые за долгое время его бесила офисная одежда. Чхве обожал официальный стиль и искренне считал, что опрятный и строгий внешний вид в деловых отношениях занимает не последнюю роль, но отчего-то одним определенным утром, начавшимся не особо приятно, рубашка казалась тесной, галстук душил, а пиджак норовил соскользнуть с плеч поразительно часто, из-за чего мужчина не выдержал и сорвал его, оставаясь в одной рубашке.              Сидеть на переговорах было невыносимо. Уже неделю они обсуждали одно и то же, из раза в раз бессмысленно тратя время на обсуждение нюансов, оговоренных миллиарды раз. Одни и те же дешевые презентации, сделанные криво и без толики старания, те же скучные доклады с оглашением цифр, которые Чхве наизусть уже знал. Снова одни и те же рожи, терпеть которые сил больше нет. Сан гордится своим терпением и великодушием, а также считается одним из самых уравновешенных людей в компании, так что даже Хонджун поручает ему часть важных задач, выходящих за рамки компетенции заместителя, поскольку только Сан со своим всепоглощающим, титаническим самоконтролем может их выполнить, не поведя и бровью. Но все раздражает до дрожи. И Чхве понять не может, что именно не так.              Он с удовлетворением падает на кровать, зарываясь носом в подушку, и просто долго-долго лежит не двигаясь, неспешно моргая. Какая-то тусклая экзистенциальная тревога бродит по краю сознания, балансируя между бушующей агрессией и бессильной истерикой. Звонок телефона, тихая трель — несчастная подушка трещит, а на ней остаются следы от когтей. Сдавленный рык вырывается против воли из груди, заполняя мрачную ночную тишину номера. Бесит. Как же все бесит. И бесит, что не ясна причина.              На экране видит входящий видеозвонок с подписью «Чон Уен», и все внутри переворачивается несколько раз, сгорая и возрождаясь. Рука трясется и тянется к телефону, но замирает, когда голову простреливает резкой болью, а навязчивая мысль выбивает воздух из легких. Уен. Звонит ему. Секунда или две — и он увидит его. Очаровательный нахальный изгиб бровей. Тонкий контур губ. Привлекательную горбинку. Милейшую асимметрию. Каждую мелочь, каждую крошечную деталь. Только для него одного. Однако тут же себя одергивает, и момент просветления выбивает махом всю дурь из головы, а Сан летит в ванную, несколько раз плеская в лицо ледяной водой. Тяжело дышит, зажмурившись. Мелодия звонка замолкает. Сколько времени проходит не понятно, но раздается еще одна трель, и снова что-то внутри рывком дергается в сторону смартфона, с воем требуя поднять трубку и впериться жадным взглядом в мужчину по ту сторону.              Разговор притупляет эту необъяснимую жажду совсем немного, но уже на следующее утро Сан просыпается в холодном поту, а в голове мысли лишь о том, кто остался в Сеуле в его квартире, кто спит в его кровати и находится в его личном пространстве столь интимно и доверчиво. Ладони дрожат, ногти до боли впиваются в кожу головы, а страдальческий стон срывается с губ. Холодный душ не помогает совсем, и тело, кажется, лихорадит нещадно, а голова раскалывается. Дыхание сбивчивое, тяжелое, судорожное, движения едва удается контролировать, чтобы не двигаться дергано. Вчерашнюю ошибку не стал повторять, а потому вместо пиджака надел жилет, так как сегодня придется весь день носиться по объектам, проводя собрания и заключая промежуточные соглашения, а спадающий с плеч пиджак будет очень мешать.              Но осознает свою ошибку ближе к обеду, когда приходит уведомление, вынуждая открыть мессенджер. В чате с Уеном — одно-единственное непрочитанное сообщение с фотографией, на которой омега рядом с макетом человеческого тела, наполненным пластиковыми органами. Под фото приписка, мол, он обещал скинуть фото этой учебной модели, которую они с коллегами решили прикупить в ординаторскую в качестве своеобразной шутки. И все бы ничего, просто забавное селфи, где Уен корчит рожицу, если бы не одно «но»: свитер. Крупно вязанный медно-коричневый свитер с темным узором по вороту и краю рукава, выглядывающему из-под медицинского халата. Его свитер. Сан не мог его не узнать. Пару лет назад купил его в качестве подарка себе на день рождения — лето в тот год выдалось жуть каким холодным — и носил довольно часто, вот только полгода назад случайно зацепился за что-то, и на вороте появилась затяжка, которая не особо красиво смотрелась. Эта маленькая петелька вытянутой нитки мозолила взгляд и тут же бросилась в глаза, стоило открыть фото и рассмотреть его. Уен буквально стащил его свитер и пошел в нем на работу.              Вмиг дышать стало нечем. Странное чувство коснулось глотки, сдавливая и вырывая тихий скулеж. Стало тесно и до мучительного душно; проклятый приталенный жилет, который так нравится, охватил грудь плотным кольцом, сжимая, и та судорожно вздымалась и трепетно опускалась, а с каждым коротким вздохом становилось все жарче. Домой. Он хочет домой. Он хочет к нему. Тело дрожит, руки не слушаются, все мысли не здесь, за столом переговоров, а в доме, где омега, кокетливо окольцовывающий и вертящийся кругом, преданно ждет его. Все мысли о прелестном молодом мужчине, таком властном, но мягком и легком, непринужденном, но жестким — даже жестоком порой, иначе как объяснить эту раззадоривающую фотографию? — влекущем, но недоступном. О звонком, подчиняющем голосе, о нежных и настойчивых руках, о грубых, гипнотизирующих феромонах. Боже, зачем он об этом подумал вообще?!              Несмелый рваный рык слетает с губ прежде, чем Сан успевает себя остановить, а голова раз за разом несильно бьется о руль в попытке выбросить эти мысли из головы. Ему тяжело. Он не хочет выходить из машины, потому что в ней, кажется, еще остался легкий, ненавязчивый шлейф хвойного аромата, преследующего с завидным постоянством. Глубоко вдыхает, цепляясь пальцами до боли, и откидывается на спинку сидения. Голова гудит. Горло сушит. Все тело болит и горит, мышцы скручивает, словно в лихорадке. Невыносимо!.. Как же невыносимо желать вернуться, встретиться, зарыться пальцами в мягкие волосы, впиться в податливое тело, исцарапать, искусать, пометить, присвоить. Его. Только его. Где-то далеко, совершенно один. Неосознанно в голове всплывает их невесомый, ничего не значащий флирт больше недели назад, когда Уен внезапно позвонил, и Сан, не сдержавшись, сболтнул лишнего, а Чон ответил игриво и лукаво, хитрой лисой изворачиваясь и умело жонглируя словами.              «Лежу в спальне… совсем один… скучаю по своему альфе».              Сердце делает кульбит и разбивается на тысячи осколков, и внутренний зверь рвет и мечет, точит когти, раздирает заживо, ломает ребра в попытке выбраться. Еще чуть-чуть — и Сан не выдержит и сорвется, возвращаясь домой раньше положенного. У него еще есть здесь дела, которые должен завершить, но голова забита совсем другим. Ледяная вода не помогает прийти в себя, горячий чай и таблетки от головной боли и жара тоже не делают легче. Ему плохо. Ему мерещится смоляной запах и теплые прикосновения. Он мечется и не знает, куда себя деть. Он там. Один. Ждет. Скучает. Его слова все призывнее и тоскливее с каждым звонком, взгляд все длительнее и внимательнее, он изучает пристальнее и настойчивее. Галстук душит, пот градом стекает по спине.              В полубессознательном бредовом состоянии дожил день, кое-как справившись с делами. На него поразительно часто косились все вокруг, шарахаясь, как от огня. И хотелось бы верить, что его подавленный, дерганный вид к этому не имел отношения, но сам себя ловил раз за разом на раздраженно поджатых губах, злых вздохах и слишком громких хлопках дверью. Все раздражают. Тошнит. Стыдно за то, что на собрании не выдержал, услышав вновь какую-то несусветную глупость, швырнул папку с бумагами, отчего та врезалась в чей-то стакан, и вода выплеснулась на беднягу-секретаря. Бесит. Цедит сквозь зубы извинения, которые по тону и выражению лица напоминают, скорее, угрозу, покупает в знак раскаяния кофе, кланяется, наверное, раз сто, а сам думает о том, что с радостью еще несколько раз плеснул бы водой в кого-нибудь, лишь бы не приближались и не злили одним своим присутствием.              Зашел по пути в магазин за едой и там рявкнул на подвернувшегося под руку мужчину только из-за того, что тот слишком громко переписывался, щелкая по экрану. Незнакомец странно посмотрел на него, поморщился, побледнел и попятился, в беспокойстве бегая глазами и будто ища место, куда бы сбежать. Против воли повел носом, скалясь и обнажая зубы, а все внутри скрутило судорогой: омега. Мерзкий вишнево-цветочный запах ударил по рецепторам, забил глотку, заполняя рот слюной, вот только вместо ужаса и стыда за то, что позволил себе прикрикнуть, испытал лишь стойкое отвращение. Слишком сладко. Слишком приторно. Слишком…              Сан держит себя в руках и шипит что-то нецензурное, оттесняя мужчину и выплевывая ему в лицо какие-то гадости, а тот ни жив, ни мертв. Дышит мелко, тяжело, косится с лица на горло, трясется, точно цыпленок в непогоду, и стоит рыкнуть на него еще раз — пулей вылетает из магазина. А Сан доволен: защитил свое пространство и отстоял границы. Ему бы вместо этого отторгающего вишневого запаха что-нибудь более терпкое, горькое, что-то, напоминающее о природе; как будто вдыхаешь чистейший лесной воздух, потираешься щекой о мох, сонно сворачиваясь и слушая шелест листвы и стрекот птиц.              Он думает о молодом человеке, чихая в попытке избавиться от приторного аромата феромонов, забивших легкие, и едва не срывается на бессильную ярость. Тело колотит в агонии, выворачивает наизнанку. Едва не сдирает слой кожи в душе, стараясь отмыться от этого неприятного инцидента. Чувствует себя ужасно. Ничего не сделал, даже не прикоснулся, а будто насквозь пропитался противным запахом. Все еще ощущает беглый, полный страха и мольбы взгляд незнакомого омеги, и воет совсем по-звериному, метаясь из угла в угол. Стереть из памяти… забыть, убрать, вычеркнуть. Паршиво… Хочется к Уену, потереться о его шею, зарыться носом в волосы, виском боднуть челюсть, как сам Чон бодался, едва не втираясь в альфу, помечая. Рука ложится на грудь, которая болит нещадно. Ребра скрипят, нервы рвутся, ломаются, судорожная дрожь пробегает где-то внутри, вызывая спазмы тошноты, спускающиеся по глотке к желудку, а оттуда ниже, стягивая все в крохотную точку.              Шатаясь, плетется в ванную и царапает зеркало, рассматривая все еще заметные следы от когтей. Они подзатянулись, побелели и почти пропали, но видны на коже, пусть и приходится присматриваться. Чхве скулит почти жалобно, чувствует себя жалко и грязно. Комната кружится перед глазами, внутри все пылает, а пальцы против воли гладят шею, и Сан чувствует фантомные прикосновения чужих настойчивых рук, царапающих и терзающих. Легкое движение, короткий вздох; тяжело сглатывает, вспоминая, как притирался его — только его и ничей больше — омега, ревниво и жадно оставляя следы, не желая отпускать мужчину надолго. Боже…              Он вспомнил внезапно Сонхва. Миг ясности ударил по голове, даруя передышку, и Сан умудряется добрести до кровати, в панике и раздражении, боясь своего же непонятного состояния, падая на нее и прячась в одеяле. Старается успокоиться, думая о грядущем рабочем дне, о том, как много предстоит успеть сделать за оставшееся время, но очень невовремя мысли вновь приближаются к опасной грани, и он точно наяву видит кольца зубов на бледной коже Пака. Всегда стеснялся даже смотреть на них, неловко боясь смутить, но тут внутренний зверь повернул голову, рыча и скалясь, и острая волна трепета пронзила каждую клеточку. Сан бьется головой о подушку, почти плача. Десна зачесались настойчиво и сильно, мысли крутятся вокруг укусов на шее друга, а пылающий жар, растекающийся по телу, заставляет представлять, как и он сам схватил бы Уена за плечи, вжал в какую-нибудь поверхность, впился бы клыками специально рядом с железами, чтобы остались надолго. Горечь чужой мимолетной боли бы тут же сменилась сладостным возбуждением пополам с привязанностью и любовью, и Сан… умирает. Сгорает, растворяется пеплом, рвет и мечет, хочет сейчас же оказаться там, где его ждут, где он сам мечтает оказаться сию секунду.              Трется щекой об одеяло, урча. Прикрывает глаза, потому что, стоит их открыть, укачивает, так как предметы скачут и вертятся, вызывая головную боль. Ему мерещится чужое присутствие, мерещится голос, запах, взгляд, прикосновения… он такой тактильный, такой активный и непосредственный. И Сану стыдно, стыдно, невероятно стыдно и гадко за то, что он думает обо всей грязи, фантазируя и представляя различные гадости, ведясь на поводу низменного, мерзкого животного начала. Уен ему доверяет, позволяет быть рядом, оголяет душу и на раскрытых ладонях преподносит всего себя без остатка. Он буквально остался с его дочерью, и как же мерзко и тошнотворно думать о нем в таком ключе, пока он сидит с восьмилетним ребенком. Это кажется неправильным и бесстыдным, и Сан самого себя убить готов из-за своего похабного поведения. Откуда это?! Его не так воспитывали!              Выключает звук на телефоне и отбрасывает устройство подальше, потому что стоило ему зазвонить в первый раз — альфа внутри тут же взвился, зарычал, забился в агонии и мучительной скорби. Бедная подушка трещит по швам, а пух летит во все стороны, когда мужчина, бесполезно пытающийся уснуть, бросает неопределенный взгляд на телефон, замечая загоревшийся экран, отобразивший пришедшее сообщение. Как же паршиво… как же мучительно — до боли, до дрожи, до необъяснимого возбужденного трепета — хочется выплеснуть все яростное смятенное оживление. Сон никак не желает идти, альфа вертится из стороны в сторону, и ему одиноко, тоскливо и холодно. Бросает то в жар, то в холод, дурацкое одеяло рискует повторить судьбу подушки — нужно не забыть оплатить ущерб гостинице, чтобы не выписали штраф, — а пот пропитал простыни насквозь.              В тумане ведет носом, скулит от боли и злобы: пустота. Тишина. Никого. Ничего. Он один заперт в четырех стенах, и жгучее желание вернуться к омеге — к его омеге, который скучает по нему, по своему альфе, — сжигает дотла. Схватить, оттащить к стене, чтобы не извернулся и не убежал, почувствовать пыл крепкого молодого тела и вобрать до отказа запах леса и спокойствия. Только сейчас мечты о сосновых иглах не умиротворяют и не лечат, а пронзают насквозь, протыкают легкие, отчего те, и без того не наполняющиеся необходимым количеством воздуха, чтобы насытить кислородом каждую клеточку тела, сдуваются окончательно. Голова кружится. Жарко…              В каком-то полубреду все же умудряется успокоиться ближе к утру, так и не сомкнув глаз. Принимает еще один холодный бодрящий душ, а потом плетется к кровати и падает, нашаривая телефон. По памяти набирает номер Хонджуна — за столько лет телефонный номер начальника приелся и выжегся в памяти ярко-алым клеймом, — и преданно ждет, когда лучший друг ответит на звонок.               — Блять, четыре часа ночи, гадина хитровыебанная!.. — грязно ругается Ким. На фоне сонный голос Сонхва ворчит на супруга, но альфа не слушает, продолжая крайне «вежливо» интересоваться, с какой целью ему звонят. Чхве угрозы и злобное шипение ни капли не пугают: за столько лет привык к вспыльчивой натуре мужчины.               — Хон… — жалобно хрипит Сан, морщась от боли в голове, и Ким замолкает моментально. — Мне плохо. Поговори со мной, пожалуйста.              Хонджун молчит долгие секунды, а потом слышится шорох одеяла, босые шлепки по полу, невнятное шуршание и хлопок двери. Сан знал друга как облупленного; вышел на балкон покурить. И правда: несколько мгновений спустя послышался щелчок зажигалки, и это являлось своеобразным сигналом к началу ночной исповеди.              Мужчина сбивающимся хриплым тоном — из-за бесконечного рычащего поскуливания и сбивчивых стенаний голос почти сорвался — принялся объяснять, что вообще чувствует. Ему страшно из-за непонимания, что происходит и что с этим делать. Никогда такого не было. Он не знает, что вообще творится, и это вгоняет в панику: как он может не понимать собственный организм? Это не болезнь, ведь кроме неестественного жара никаких более симптомов нет, а при лихорадке или гриппе вряд ли в голове будут отчетливо всплывать не самые безобидные картины, наполненные тоской по дому и желанием вернуться.              Ким слушал молча. Не перебивал, не задавал уточняющих вопросов. Спокойно, глубоко дышал в трубку, и этого было достаточно. Мысли путались и не хотели становиться в стройный ряд последовательного рассказа, но Хонджун никак не показывал своего недоумения или непонимания, и это помогало сосредоточиться.               — Я не знаю, — прошептал наконец, захлебываясь в собственных эмоциях. Комната кружилась. Душно несмотря на распахнутое окно, из-за которого сквозняк гулял по номеру. — Помоги… я не понимаю. Дай мне больничный, пожалуйста. На денек хотя бы. Может, я просто устал? Хон…              Тот не ответил. Он, кажется, о чем-то задумался, судя по слегка учащенному дыханию. Сан помотал головой и со стоном сполз под одеяло с головой, утыкаясь носом в подушку — последнюю выжившую из изначальных двух — в попытке укрыться. Ему вновь почудился терпкий, резкий аромат хвои, и Сан с ужасом почувствовал, как вибрация рождается в груди, щекоча горло. Челюсть свело; бедные железы явно не справлялись с таким объемом работы, вырабатывая в испуге и неясном состоянии альфы тонны вяжущих феромонов. Даже он сам отчетливо ощущал странное чувство от них на языке и то, как они пересушивают рот и глотку.               — Он такой… нежный, — промурлыкал, потираясь кончиком носа, — милый, громкий, активный. У него живая мимика, а жестикуляция… — выдохнул, тычась виском и переворачиваясь на спину, жмурясь. — Он весь… — дыхание вновь участилось. — Уен-а…               — О боже мой, — сдавленно выдохнул Хонджун, тут же повышая голос. — Сан, приди в себя, — тот не ответил, продолжая бормотать что-то в бессвязном бреду. — Сан! — рявкнул, и тот замолчал, мотая головой и заставляя себя вернуться в реальность. — Давай, друг, — подбадривал. Тон его внезапно стал требовательнее, испуганнее. — Вспоминай! Понимаю, у тебя давно не было личной жизни, но попытайся, — Чхве протянул что-то бессвязное, готовясь думать и действительно стараясь взять себя в руки. — У тебя есть обезболивающие? Жаропонижающие?               — Уже выпил.               — Сан, давай думай быстро. Когда у тебя период гона?              Ким его этим вопросом будто по голове огрел. Разом все мысли вылетели, а организм, казалось, от шока пришел в норму на долгую минуту. Спустя несколько мгновений, когда смысл дошел до измученного безумными метаниями мозга, Чхве громко расхохотался, не беспокоясь, услышат ли это соседи и мешает ли он кому-то спать. Смеялся долго, заливисто. Умудрился сесть в кровати и опустить ноги на пол, хихикая почти безумно. Он задыхался от истеричного смеха, когда Ким раздраженно выплюнул.               — Хватит ржать и ответь. Соберись, ну!               — Нет, — выдохнул, хватаясь за живот, потому что вновь скрутило внутренности раскаленной проволокой. — Нет, подожди… Хонджун, ты что, серьезно? — вытер капельки слез в уголках глаз.               — Да, я серьезно, идиот, — звучал на удивление испуганно.               — Нет, этого быть не может!.. Не может это быть что-то… вот такое.               — Попытайся вспомнить, когда-нибудь было подобное?              Сан задумался, однако почти сразу же фыркнул со смеху. Ну что за бред? Он реально собирается думать над этим?               — Только попробуй заржать, — рыкнул альфа. — Чхве Сан! Ты понимаешь, что, если у тебя период, то домой возвращаться нельзя?! И Уен-щи, и Иын-и; ты навредишь обоим, тупая ты башка!              Веселье как рукой сняло. Он замер, так и не огрызнувшись в ответ, и широко распахнул глаза. Вот черт!.. Как он не подумал об этом? Но ведь уже давным-давно не было такого состояния. В последний раз, когда так размазывало при мыслях о ком-то, он был женат, и потому… Сана словно током прошибло насквозь, он подскочил и метнулся к ванной, но остановился и попятился обратно. Его всего колотило, голова закружилась. Идиот, идиот, идиот! Как мог не понять сам?! Хонджун прав. Это и правда… холод окатил с головы до ног, и в глазах потемнело.              Действительно, если и правда он ощущает нечто подобное, то домой нельзя. И если для Иын такое состояние отца обернется моральным давлением и парой психологических травм — боже, Сан буквально нарычал и едва не кинулся в агрессии на незнакомца, а еще не может держать себя в руках и бесится от любого шороха!.. — то Уен рискует здоровьем не только психическим, но и физическим. Если он, будучи вдали, никак не может избавиться от навязчивых мыслей и впадает в бессознательную мучительную манию на грани с галлюцинациями, то как отреагирует, если окажется дома, в месте, где наверняка каждый миллиметр наполнен его присутствием? Стон прорвался меж плотно сжатых зубов, и Чхве отшатнулся, мотая головой и с силой оттягивая волосы до боли, чтобы прийти в себя. Нельзя, нельзя!.. Хонджун прав!               — Что делать… — сбивчиво пролепетал. Взгляд упал на электронные часы гостиницы на столе. — Мне надо возвращаться совсем скоро!.. Я не… — слова вмиг закончились, и он замычал, прикусывая губы и жмурясь.               — Так, успокойся, — услышав зачинающуюся панику, прервал друга. — Сейчас что-нибудь придумаем… — он замолчал, размышляя. Невнятный бубнеж Сана отвлекал, но тот ничего не мог с собой поделать. Сегодня-завтра, по плану, уже надо вернуться, но от осознания этого мурашки бегали по всему телу, а ледяной пот градом катился по спине. Руки дрожали, ноги были ватными. Все болезненное очарование, держащее в когтистых лапах последние пару-тройку дней, сменилось искренним страхом осознания, что могло случиться неотвратимое. А если бы он не позвонил и не сказал о своем состоянии, выпрашивая помощь? Что тогда? Ледяная волна ужаса прокатилась с головы до пят, и все внутри, охваченное требовательным жаром, вмиг сковалось властным льдом. — Все. Не скули. Прекращай! — рявкнул, и только тогда Чхве услышал тихое дрожащее подвывание, вырывающееся из горла. — Смотри, что могу предложить. Бери перерыв на несколько дней, отлежись в гостинице; я позвоню, попрошу продлить бронь номера. Ребятам из компании тоже сообщу, чтобы пока тебя не трогали. Есть незаконченные дела?              Сан пробормотал что-то невразумительное в качестве согласия. Он должен сегодня закрывать последние вопросы, доделывать документы и передавать сопровождение, вот только из-за паршивого самочувствия вряд ли сумеет завершить все в предполагаемый срок. К тому же, он так отстраненно работал последние дни, что наверняка наделал каких-то ошибок, потому стоило хотя бы перепроверить сделанное, чтобы точно ничего не упустить, а это еще добавляет забот. Продление срока командировки решит проблему. Наверное, вот-вот станет легче — во всяком случае надеется на это, — так что сможет взять себя в руки и завершить дела, как положено.              Раз это действительно гон… в последний раз, когда он наступил, Сан был молод и нетерпелив, не стал еще настолько отстраненным и выносливым, как сейчас, так что с появлением первых «симптомов» пострадал лишь немного, а потом любимая супруга помогла мужу. Если задуматься… Сан принялся судорожно высчитывать. Иын родилась в конце августа, а отнимая срок беременности… Все верно. Руки обессиленно упали, а разъяренный вздох сорвался с губ. Да, его период приходился как раз на ноябрь. Со стоном провел ладонью по лицу, с силой сгоняя усталость и измотанность. Как же отвратительно от самого себя! Почему именно в этот раз, спустя столько лет, вот так неожиданно организм решил вспомнить молодые годы?!              Хонджун словно прочитал невеселые мысли и сдавленно вздохнул.               — Боюсь, встреча с кое-кем определенным напомнила тебе о некоторых… особенностях вторичного пола, — Чхве едва не поперхнулся слюной от неожиданности. Краска залила лицо. Он как-то не привык обсуждать настолько интимные подробности с друзьями, но Кима это не останавливало. Он, казалось, переживал с каждой секундой все сильнее. — Все, решено. Оставайся до конца недели. Если продлится дольше — скажешь, и мы придумаем, что делать. Даю тебе отгул на завтра и, — запнулся, — точнее, уже на сегодня и на завтра. Старайся не контактировать ни с кем, — хмыкнул, — не понаслышке знаю, как воротит от любого запаха или шороха в такое время. Тем более, раз есть потенциальный избранник, будет только хуже. Сиди, не высовывайся.              Сан кивнул, уже почти не вникая. Уткнулся ладонью в лоб, прикрывая глаза и устало покачиваясь в попытке успокоиться. Слушал тихую речь лучшего друга, искренне старающегося подбодрить и отвлечь отстраненными разговорами; ну, или подумал, что, раз уж заместитель позвонил сам, можно и присесть на уши по рабочим вопросам. Иногда судорога пробегала по телу, но истерзанный беспокойством, тревогами и бессонницей, преследующей без остановки уже второй — если не третий — день, Сан не обращал внимания. У него не осталось сил реагировать на тянущую боль, головокружение и перманентную тошноту. Плывущее окружение стало привычным, жар и отдышка — тоже. Безучастно вслушивался в сердцебиение, сокрушенно отмечая, что оно никак не желает замедляться, но молча сидел, совершенно вымотавшись и не зная, как реагировать.              После разговора с другом стало легче, и состояние слегка нормализовалось. Он специально заглушил все чат-приложения заранее, но ухо, к которому прижимался телефон, все равно жгло так, будто оно вот-вот загорится от переизбытка уведомлений. Чхве знал, что Уен завалил его сообщениями, и сейчас, успокоившись и не срываясь в бессвязное вожделение от одной только мысли о нем, ощутил, как стыд накатил волной. Ему стоит написать ему и извиниться… Они с Иын ужасно скучают, даже не подозревая, чем Чхве занимается тут один и как себя ощущает. Этот долгий миг облегчения и свободы от бесконечного метания — точно глоток свежего воздуха, прочищающий мысли.               — Я могу сообщить им, что ты приболел, если трудно общаться с Уен-щи, — подал голос Хонджун, и Сан вырвался из плавно текущих мыслей, ведущих по волнам жалости и злости на самого себя. Набрал воздуха в грудь, когда услышал тихое бормотание по ту сторону. — Да, да… Или Сонхва завтра скажет, — пауза, — точнее, с утра.               — Нет, не нужно, — выдохнул. — Сейчас чувствую себя получше, я сам напишу ему. Это только моя зона ответственности, я и так вас потревожил. Передай, пожалуйста, Сонхва огромное спасибо и мои извинения.               — Все в порядке, он не злится, — даже не оторвавшись от разговора отмахнулся Ким. Некоторое время молчали. Усталость накрывала с головой. Жар спал, но теперь настойчиво тянуло в сон, требуя отдыха. Все кружилось и качалось, бедная голова, которой не помогали ни одни обезболивающие, гудела, словно по ней несколько раз огрели раскаленной кувалдой. Грудь более не сдавливало, но и воздух не желал заполнять легкие; сорванное горло саднило, сердце быстро-быстро колотилось, ударяя по ребрам и диафрагме, перебивая частые вдохи судорожной дрожью. — Уверен? — наконец уточнил с сомнением. Голос его источал чистейшее беспокойство. Чхве поджал губы, ощущая гложущие угрызения совести; посмел поднять всех на уши. Ладно бы еще по какому-нибудь вескому поводу, а не… Помотал головой.               — Да, уверен. Спасибо вам обоим, Хонджун, — снова неразборчивое бормотание издалека, в котором альфа уловил смущенное оправдание. — Я все слышал!.. Передай Сонхва, что он тоже помог. Пусть не думает, что благодарность адресована только тебе. Да и стоит извиниться, что выкрал у него мужа, — сдавленно посмеялся, и Ким фыркнул в ответ. Глянул на часы. Половина шестого. Сонхва встает обычно в шесть, Хонджун — примерно в то же время. Они разговаривали больше часа, и вот осталось на сон совсем немного. Как же неловко-то, а. Точно прочитав мысли друга, мужчина на другом конце провода глубоко вздохнул.               — Не переживай только. Главное, что все хорошо, и мы все решили. Ты молодец, что позвонил и рассказал о проблеме, — Сан вспыхнул. Было странно слушать слова поддержки и похвалу от прохладного Кима, который казался далеким от человеческих эмоций трудоголиком.              Они не часто подбадривали друг друга настолько не типичными для их возраста и статуса фразами. Обычно это был непринужденный разговор вечерком за баночкой пива в полутьме пустого офиса или в ресторанчике, когда оба могли позволить себе скинуть амплуа зацикленных на работе дельцов и предаться ленивому диалогу ни о чем. Болтали о студенческих годах; Сан, пришедший после колледжа, почти сразу же принялся искать работу, и именно тогда познакомился со старшекурсником, чей отец владел консалтинговой компанией. Они обменялись контактами, частенько общались вне занятий, а потом, когда Ким получил диплом и окончил обучение, великодушно пригласил младшего товарища на работу в компанию, перешедшую по наследству, вот только Чхве предложением воспользовался не сразу. Разговаривали о семьях, о планах и о бытовых мелочах; Хонджун долгое время жил один, занимался домом самостоятельно, Сан тоже достаточно приличный срок был единственным хозяином в доме и только с появлением Сонхва смог сосредоточиться на карьере и учебе в магистратуре. Они почти не общались на столь личные темы. Казалось, доверяли друг другу что угодно, так что подобная скрытность могла показаться странной, но все проще: обсуждать было почти нечего. Ким никогда не смотрел ни в чью сторону, увлеченный работой и, как выяснилось, одним конкретным мужчиной, а Сан был зациклен на той же самой работе и дочери, совсем не ища себе пару.              Смазливо-ванильная поддержка с сопливыми заверениями, что все будет хорошо, была там же, где и жалобы: то есть, не было ни того, ни другого. Ни один, ни второй не привыкли сетовать на судьбу, лишь с гордо поднятой головой принимали происходящее, борясь и идя дальше. Просто-напросто не оставалось времени и сил на бессмысленные слова, пока они оба решали проблемы, а не ныли из-за них. Хонджун вытягивал Сана из-под руин развалившегося брака, а Сан в свою очередь взвалил на свои плечи огромную часть проблем и бед компании, денно и нощно устраняя малейшие загвоздки так, чтобы Ким о них даже не узнал. Компания тому была важна: наследие отца, так скоро ушедшего из жизни. Так что Чхве поддерживал несгибаемого друга, тяжело пережившего потерю родителя и не показывающего скорби и слабости, не словами и сочувствующими слезами, а неустанным трудом в благодарность за то, что тот когда-то поставил на ноги его самого.              Быстро попрощались, завершили звонок, и Сан остался в тишине. Он смотрел под ноги, глубоко вдыхая. Окно распахнуто настежь, и воздух, пропитанный вязкими феромонами, куда более яркими и требовательными, чем обычно, мешался с ледяным ветром. Двадцать восьмое ноября; зима вот-вот вступит в законную силу, а снега все нет, только мерзлый дождь и заунывный ветер. В целом, отлично отражает настроение Чхве сейчас. Но Иын обожает зиму и любит коньки, санки и игры в снежки, потому наверняка очень расстроена, что любимое время года все не приходит.              Мысли о любимой дочери заставили встряхнуться и взять телефон. Открыл мессенджер, просматривая сообщения от Уена. Они начинались еще с вечера, до того, как Сан даже на звонок не ответил, выключая звук и уведомления, чтобы ничего не отвлекало. Десятки новых сообщений, два пропущенных видеозвонка и три обычных спустя два часа после неудачных попыток дозвониться по видеосвязи. Висели даже пропущенные от Сонхва и Хонджуна. Стыд снова заполнил с ног до головы; ясно, почему Ким так взбесился, когда друг внезапно разбудил среди ночи, в то время как никто из них троих не мог достучаться. Сан никогда не славился долгим отсутствием, всегда старался моментально отвечать и быть на связи, ведь кто знает, что может произойти дома, пока его нет? Еще и обещал с утра Уену, что сам позвонит вечером, так как хотел сначала прийти в себя. А по итогу…              Паническая агония царапнула грудную клетку. Сначала сообщения были спокойными, отстраненными, небрежно веселыми, а потом становились все хаотичнее, судорожнее, и последние, отправленные в три ночи, сочились непередаваемой тревогой. Сердце остановилось на миг.        Чон Уен 03:23 Сан-и Милый Извини, что беспокою, но я действительно очень переживаю. Ты обещал, что перезвонишь, и я не знаю, что думать. Звонил Сонхва-щи, но он тоже не знает, что с тобой, а Хонджун-щи сказал, что ты, возможно, просто занят на работе. Но даже им ты не ответил. Я знаю, это глупо, но обычно ты всегда рядом, а тут… не отвечаешь ни на звонки, ни на сообщения, и на тебя это совсем не похоже Ты был в сети несколько часов назад Телефон выключен, звонки сбрасываются Пожалуйста, если все хорошо, хотя бы зайди в сеть, ладно? Не отвечай, если не хочешь. Ты занят, понимаю, прости, пожалуйста, что достаю. Я волнуюсь…        Чон Уен 03:38 Извини еще раз. Просто будь в порядке, ладно?              Слезы застлали глаза. Посмотрел на верхнюю строчку чата, отмечая, что мужчина был в сети всего полчаса назад. Либо до сих пор не спит, места не находя от беспокойства, либо уже проснулся. Оба варианта паршивые донельзя. Хлесткое чувство вины ударило по спине, вынуждая скорчиться в мучительных терзаниях совести. Дрожа и морщась от стягивающей боли в животе, принялся медленно печатать.       

      05:45

Прости, пожлауйста

Все хорошо, я здесь

Все хорошо

             Не успел добавить хоть что-то, как сообщения тут же сменились на прочитанные, и новая порция слез упала на пальцы, попадая на экран, отчего кнопки не нажимались, как надо. Выключил телефон, протирая экран о футболку и судорожно вздыхая, стараясь утереть слезы. Все еще не спит…        Чон Уен 05:45 слава богу              Два слова — а альфа срывается на безудержный плач, прикрывая лицо руками и всхлипывая совсем как маленький ребенок. Все внутри переворачивается. Тяжелый, липкий комок сворачивается на уровне солнечного сплетения и поднимается к горлу удушающим пронзительным льдом, отравляя каждую мысль. Склизкая, мерзотно-холодная, инородная масса, съеживающаяся в плотную субстанцию, покрывающую каждый миллиметр внутренностей. Свет, прорезавший темноту ночи, заставил открыть глаза и посмотреть на экран телефона, мгновенно теряясь: входящий звонок.              Ледяная волна осознания смыла все оправдания, уже придуманные и легшие на язык. Экран усыпан сообщениями и звонками, насмешливая плашка под номером, напоминающая о нескольких пропущенных, отдается пульсацией в мозгу с каждым толчком крови. Сан сглатывает, ощущая, как мерзкий зуд рассыпался прямо под кожей, киша мириадами жуков-паразитов. Чужая паника ощутилась невероятно отчетливо, и немедленное прозрение хлестнуло по щеке. Недавно плакал и метался по кухне, делясь тревогами и шепча глупости, как боится попасть в аварию или иной несчастный случай. Его успокаивали, но он упрямо твердил одно и то же до тех пор, пока в глазах напротив не застыли слезы. Сам вложил эту отвратительную мысль в чужую голову, а теперь удивляется реакции. А что он почувствовал бы, пропади Уен или Иын надолго, не выполнив обещание перезвонить и не сообщив даже друзьям о том, чем занимаются?              Воображение — самый безжалостный прокурор, самый несправедливый судья, — включилось моментально. Череда возможностей, несчастных случаев прокатилась нестройным рядком, сменяя друг друга изощренными кадрами личного фильма ужасов. Парализующий страх облизал лицо; часы томительного ожидания, попытки успокоить наверняка всполошившуюся дочь, такую же неугомонно тревожную, как отец, ломанная улыбка и попытки держаться несмотря ни на что. Бессонная ночь, проведенная с телефоном в руке. Чхве рассказал о самом страшном страхе безвестно пропасть, а теперь нечаянно заставил чувствительного мужчину ощутить этот ужас на своей шкуре. Поделился кусочком темного прошлого, когда сутки без сна ждал обещанной весточки от родителей, обзвонил всех знакомых и друзей, а на утро получил звонок из больницы.              Свинцовый шар в животе расплавился, раскаляя вены и кипятя кровь, отравленными парами наполняющей легкие и вновь забивающей артерии. Замкнутый круг самобичевания и чувства всепоглощающей вины.               — Прости, — прошептал в трубку сразу же, как только принял звонок. Уен не ответил. Молчание висело, а по щекам текли слезы.              Внезапный дрожащий вздох; омега не выдержал и тоже поддался облегченным горьким слезам, захлебываясь. Эмпатичный и тонко чувствующий; было бы странно, не попади под влияние своей же эмоциональности. Самое горькое и страшное — двойной парадокс — Сан ощущает вину за то, что заставил Уена чувствовать. Ловушка, из которой не выбраться. Простое «прости» кажется таким бесполезным, бессмысленным… Неуместным и жалким. Словно искусственным и лживым насквозь. Хочется обнять, провести рукой по волосам, успокоить, прижав к груди и прошептав извинения прямо на ухо, но это так глупо. Он чувствует, что, кажется, не в праве сделать этого. Точно не сейчас.              Они продолжали молчать, и больше ни всхлипа, ни вздоха не было слышно. Чхве глубоко дышал, жмурясь и прижимая ладонь к груди в попытке вырвать сердце, качающее кровь и продолжающее эту немую пытку. Он такой невнимательный и эгоистичный; неужели не мог заставить себя хотя бы пару слов написать Чону? «Перезвоню потом» или «поговорим завтра», даже банальное «занят»…              Не мог заставить себя ничего произнести.               — Прости меня, прошу, — пробормотал молодой человек, шмыгая носом. Сан прислушался к его голосу, различая тоску и прошедшую истерику. — Какой-то я сам не свой. Что-то в последние дни каждая мелочь выводит. Устал, наверное. Извини…               — Нет, нет, ты не виноват вообще ни в чем, — поспешил успокоить хриплым голосом. — Это я…               — Развел панику на пустом месте.               — Не на пустом!..               — Мы лишь несколько часов не общались, а я себя изъел всего. Ты же работаешь там, а не… — всхлипнул. — Надумал всяких гадостей. То одно, то другое, то третье, — замолчал, собираясь с мыслями, а Чхве нервно покусывает губы. Глаза саднит от слез, голова трещит по швам, горло сухое, как пустыня. — Главное, что все в порядке.              Вновь замолкли. Альфа не стал более спорить, пусть и считал, что Уен имеет полное право злиться и беспокоиться: сам ненавидел, когда кто-то не исполнял обещаний или пропадал без предварительного уведомления. Помотал головой, но от этого стало только хуже.               — Как ты там? — прошептал нежно и мягко, взволнованно, но ласково. Чхве судорожно вздохнул, утирая остатки слез с ресниц. Неужели он действительно не злился и не истерил, а лишь искренне испугался?               — Не переживай, Уен-а, — пробормотал, падая на кровать и зажмуриваясь в попытке справиться с головной болью. — Я… приболел. Плохо чувствовал себя весь день, вот по приезде в отель лихорадило всего.              Чон не ответил сразу. Он думал о чем-то долгие мучительные секунды.               — Ах, да… точно, — устало выдохнул. — Ты вчера и правда выглядел болезненно и говорил с нами невпопад.               — Я даже не помню, что мы обсуждали, когда созванивались, — неловко признался. Уен молчал долгие мгновения.               — Ничего особенного, не беспокойся. Иын-и сама с собой в основном говорила. Планировала следующие выходные с тобой, думала, куда идти гулять. Сама предложила, чтобы и с тобой выполнила домашнее задание с утра, но с условием, что ты будешь с ней смотреть мультики.               — А, помню, да. Что-то такое было… — выдавил, борясь с сонливостью, слезами, чувством вины и сожаления. Внимательно вслушивался, стараясь уловить хоть что-то, намекающее, что омега раздражен или в ярости. Но… ничего. Истощенность, изнурение, слабость и бессилие. Но ни единой нотки психоза или нарциссичной оскорбленности длительным игнорированием.               — Может, тебе тогда… — запнулся, точно борясь с собой. — Не знаю… не садись за руль, если болеешь. Может, на поезде? А машину потом пригнать. Или, — снова пауза. Сан терпеливо ждал продолжения мысли, и когда Чон продолжил, голос его звучал глухо и жалко, говорил нехотя, будто сам испытывал боль от своих слов. — Отпроситься у Хонджун-щи, чтобы он позволил тебе немного отлежаться и только потом возвращаться в Сеул и на работу?              Судя по тону, идея отсрочить встречу не нравилась не только Сану, но Уен озвучил предложение, понимая, что так будет лучше для больного мужчины. Ох, бедный, невинный, добрый Уен… если бы знал, чем именно «болеет» его альфа, вряд ли был таким участливым. Сам-то принимает и подавители, и блокаторы, и противозачаточные, чтобы максимально бороться с природой, предпочитая человеческое начало животному. Как бы отнесся к новости о таком низменном и отвратительном состоянии Чхве?              Они все соскучились, так что неудивительно, что возможность отложения возвращения была не самой приятной. Иын, до этого занятая своими делами, начала дольше болтать, чаще спрашивать у папы, когда тот приедет, и подолгу отказывалась отдавать телефон доктору, просто глядя в экран. Уен тоже стал писать чаще без повода, спрашивая, как дела, или бесцельно написывая ни о чем.               — Я уже созвонился с ним, не переживай, — произнес как можно мягче. — Попросил, чтобы дал мне отгул. Последние дни чувствовал себя ужасно, так что Хонджун согласился продлить мне командировку, чтобы я пришел в себя.               — Вот как… — что-то странное мелькнуло в интонации, но тут же скрылось. — И когда приедешь?               — Возможно, в конце недели. Сейчас отлежусь в номере, отосплюсь, а потом завершу дела и приеду.               — Хорошо.              Чхве показалось, что пугливое смирение скользнуло в уставшем голосе. Уен молчал, не смея больше ничего говорить, и Сан тоже не произносил ни слова, лежа на кровати. Самочувствие было ужасным. Вымотанный долгим днем, истощенный гормональным всплеском и сопутствующими симптомами, разозленный на самого себя и истерзанный виной, пребывал в каком-то бессознательном состоянии. Тихо прижимал трубку как можно ближе к уху, точно это позволит почувствовать чужое тепло.              Очередная навязчивая мысль, преследовавшая до этого, высунула мерзкую мордочку из угла, щерясь и скалясь, и Сан ощутил вновь, как зудят десна. Зло ударил кулаком по кровати. Да что ж такое?!               — Ты как? — осторожно уточнил молодой человек, видимо, уловивший глухой удар.               — Нормально, — сглотнув напряжение, сумел выдавить, балансируя на грани нервной осознанности и очередного удушливого прилива собственнического рвения. — Я, наверное, эти дни не буду выходить на связь. Ну, этот день точно, — старался не звучать жалко и вымерял каждую интонацию, боясь показать, насколько ему стыдно и больно от этого. — Мне надо выспаться и отдохнуть. Боюсь, мозг мой все равно не будет соображать; вот-вот удалось сбить температуру, а до этого ужасно лихорадило, я такой бред нес…               — Да, понимаю. Хорошо, — легко согласился, пусть новая порция волнения ярко проявилась в голосе. — У тебя есть лекарства?              Чхве усмехнулся. Лекарств конкретно от «этого» у него никогда не было за ненадобностью. Потом нужно будет посоветоваться с Хонджуном, что лучше принимать.               — Не беспокойся, все есть, — вслух соврал, чтобы не заставлять его переживать еще больше. Расслабленный выдох.               — Хорошо… хорошо, — забубнил. — Обязательно запасись едой: закажи что-нибудь, не готовь, не трать силы. Куриный бульон или легкий суп с лапшой, рис или еще какие-нибудь пресное, без большого количества специй. Ничего острого или пряного, не перенапрягай организм, дай желудку отдохнуть, — прервался на миг. — И теплый чай пей. Ты слышишь меня? Теплый! Не горячий, — повысил голос, с жаром предаваясь нравоучениям, а Сан лежал с тупейшей улыбкой, чувствуя, как слезы плавно стекают по щекам, теряясь в волосах. Он заботится о нем так естественно и тепло… и от этого стало намного легче. Даже спазмы в животе и узел под желудком ослабли, позволяя, наконец, вздохнуть без неприятного тянущего чувства. — Если это ангина или грипп, то горячий чай только хуже сделает и сожжет тебе горло. И держи температуру под контролем, попроси на ресепшене градусник или сам сходи в аптеку быстренько.               — Хорошо, — послушно поддакнул. Он, конечно, из комнаты и носа не высунет, но омега так беспокоится, что сказать пару слов в знак согласия, чтобы хотя бы немного успокоился, Сан просто обязан.               — И держи окно приоткрытым, чтобы микробы выветривались. Чтобы не мерзнуть, включи обогреватель или запасись теплыми одеялами. Есть что-нибудь из этого?               — Есть обогреватель, — улыбнулся, вытирая безвольно текущие слезы тыльной стороной ладони. — Не бойся.               — Ладно, — тяжело вздохнул, смолкая и хлюпая носом.               — Обещаю, что позвоню, когда мне станет легче. И мы поговорим. Иын-и, ты и я. Не злись, пожалуйста, что я тебе не ответил сегодня…               — Да кто злится? Дурной совсем? — посмеялся тихо и хрипло. — Я рад, что все в порядке, и ты нашел силы написать. Со здоровьем шутить нельзя. Ты слишком много работаешь, вот и подхватил что-то! Нужно больше уделять времени себе, Сан-и, — мягко пожурил, и от этого обращения кровь застыла в жилах, тут же вскипая вновь, едва не вырывая трепетный скулеж. Невольно всплыло воспоминание о последних сообщениях Чона.               — А ты меня в сообщении «милым» назвал, — забрался в кровать, самодовольно и лукаво фыркая в трубку. Повисла звенящая тишина.              Некоторое время никто не смел произнести ни слова. Сан слушал шум машин и визг шин за окном, улыбаясь и прислушиваясь к себе. Ревнивое требовательное чувство, выворачивающее кости и сворачивающее жилы, смиренно уложило морду, поскуливая и вываливая язык из зубастой пасти. Не пыталось кинуться вновь и вцепиться в глотку; преданным псом подставляло живот. Это было странно. Но действовало определенно лучше, чем разговор с Хонджуном. Видимо, скучающий до безумия, успокоился, наконец-таки поняв, что происходит с организмом, и услышав голос мужчины, которого так не хватало. Вот бы еще почуять его запах, коснуться рук или всмотреться в глаза… почувствовать тепло и ласку не через невесомые слова, а через тактильный контакт и крепкие-крепкие объятия. Сану так не хватало чужих шероховатых рук, иссушенных антисептиком и пахнущих кремами…              Хочется домой.               — В общем, — решил проигнорировать выпад омега. — Заботься о себе и о здоровье. Больше спи, пей витамины, ешь больше овощей и фруктов, вернешься — можешь походить на различные дополнительные процедуры типа прогревания или ароматерапии.               — Не пойду, — капризно нахмурился, слыша слегка раздраженный вздох. — Не вылечит все равно.               — Ну… это не традиционная медицина, согласен, но поможет расслабиться или типа того. Запахи и правда могут успокоить, усыпить и…               — Не поможет, потому что моя личная ароматерапия — ты, — выпалил наконец, прикусывая губу и чувствуя, как стыд поджигает кончики ушей. Ладно, в голове это звучало не так абсурдно и жалко. Вслух подобное заявление напомнило об инфантильных подростках, пересмотревших дорам.               — Дурной ты у меня, — смущенно фыркнул, посмеявшись, и этот звук взвился восторженными лентами в груди, опоясывая и окольцовывая каждый орган, выжимая влюбленную дрожь, срывающуюся с губ едва различимым урчанием. Боднул виском подушку, потираясь совсем по-кошачьи с идиотской улыбкой до ушей. — Спать пора. Ложись, отдыхай. Я придумаю, как успокоить Иын-и, чтобы она не сильно расстроилась, — благодарность, смешанная с воодушевлением, заставила сглотнуть вязкую слюну. Он сам ощущал, как его собственные феромоны приторно ложатся на язык, вызывая оскомину и головокружение; казалось, вот-вот сахар на зубах заскрипит. — Выздоравливай и приезжай. Я обязательно тебя долечу, — замолчал, но, не получив ответа, выдохнул с не скрываемым облегчением. — Спокойной ночи, Сан.               — Спокойной, Уен-а. Ты очень много для нас делаешь. Спасибо большое, — промурлыкал. Чон застенчиво хмыкнул.               — Да брось. Ложись спать.               — Но я серьезно!.. Ты добрый, заботливый, строгий, но справедливый, — мечтательный тон затопил речь волной восхищенного воркования. Сан почувствовал, как в очередной раз уже знакомая судорога стягивает желудок. — Такой спокойный, ты… мне тебя, — захлебнулся, не зная, как выразить то, что крутится в голове. Внезапно звонкой вспышкой, промелькнувшей в затуманенном мозгу, отчетливо вспомнилось, как Уен сам описал свое состояние рядом с Саном: безопасно. Вот оно!              С ним тоже безопасно, спокойно, тихо и по-домашнему уютно. Хочется скрыться от всех глаз, бросить раздражающих коллег, которым по сто раз, как маленьким, нужно объяснять очевиднейшие вещи, — хотя сравнение с маленькими, наверное, оскорбит детей, потому что отчего-то его Иын-и в своем возрасте, в отличие от сорокалетних лбов, понимала сразу же, схватывая на лету, — спрятаться от настойчивых людей, едва ли не в рот заглядывающих, стараясь снискать расположения, на несколько дней уйти от общества, вытягивающего все силы. Обилие запахов душило, свет мельтешил и вызывал тупую боль в задней части головы, от малейшего движения мышцы, точно налитые свинцом, ныли, и теперь, после бессонной долгой ночи, эти ощущения обострились и усилились.               — Мне хочется к тебе, — наконец выдавил, чувствуя, как новая порция жалкого скулежа скребёт горло, требуя высвобождения. Он чувствовал себя ужасно и подло, думая об омеге в таком ключе в то время, как тот всю ночь себе места не находил от беспокойства. Он переживал, плакал, надумывал всякого, будучи по своей натуре достаточно эмоциональным и чувственным, а Сан все еще лыбится как идиот, мечтая о том, как сожмет в объятиях, уткнется носом под челюсть и, урча и сопя, навалится сверху, пропитываясь насквозь теплым внутренним светом и лечебной смолой. Крайне эгоистично. Но поделать ничего не мог, и от одной мысли о желанном физическом контакте все перевернулось вмиг.               — Я понимаю, — выдохнул вполголоса, и альфа жадно вслушался, вжимаясь в подушку так отчаянно, словно это спрячет от собственных мыслей. — Мы тоже очень соскучились. У нас все в порядке, не переживай и лучше позаботься о себе, пожалуйста.              Долго затягивать с бессмысленными прощаниями не стали и спустя еще пару ничего не значащих фраз закончили диалог. Чхве обессиленно уронил руку. С одной стороны, надо поставить будильник и с утра обзвонить всех, предупредить, что приболел. А с другой, невыносимо клонит в сон, сил нет не то, чтобы думать, кого он обязан поставить в известность об отсутствии ближайшие пару дней, но даже на то, чтобы накрыться одеялом как положено. По итогу, переборов усталость, написал Хонджуну с вопросом, точно ли позвонит представителю компании и предупредит. Он доверял начальнику, но удостовериться стоило; все-таки эта «болезнь» именно на его совести и перекидывать обязанность на кого-то — не в характере альфы. Ким надежный и честный человек, и если сказал, что все решит, то так и будет, но лучше сам Сан договорится перенести работу и сверки, чем делегирует другому.              Однако Ким сдержанно, но доброжелательно ответил, что закроет этот вопрос по приезде в офис, когда у контрагента в Тэджон настанут рабочие часы, и Сан тут же успокоился, моментально отключаясь.              Он провалился в глубокий, беспокойный сон, из которого его вырвало буквально через пару часов оттого, что тело вновь колотило в лихорадке, дышать было нечем — уснул на животе и, видимо, от этого легкие не могли работать в полную силу, — но, несмотря на жар, трясся от зверского холода. Чхве укутался с головой, поскуливая от ломоты в теле, и попытался уснуть. Потихоньку здание оживало, наполнялось звуками, и каждый хлопок двери, каждый стук каблучков по коридору, каждый приглушенный стенами разговор бил по голове, вызывая сдавленный рык раздражения. Забился под подушку, прячась от шума и света, и погрузился в невесомую дрему.              Аппетита не было совсем. Его штормило и качало из стороны в сторону. Голова кружилась, тело болело, точно его перемололо в труху, с каждым вдохом мутило все сильнее, и Сану действительно казалось, что еще немного — и он побежит выворачивать пустой желудок в туалет. К навязчивым мыслям он как-то привык, даже находил в них изощренное утешение. Поняв причину одержимости, успокоился и отдался ей беспрекословно, точно смирившись с тем, что выбросить из головы не выйдет. Будто мазохист, самовольно отдавался в лапы вожделенных мечт, бесцельно шатаясь по номеру и неустанно принюхиваясь в попытке напасть на след, пусть разум — задвинутый подальше и истерзанный в клочья — и осознавал, что никакого резона нет, и в комнате отеля в другом городе за несколько сотен километров точно не найдется ни единой частички того, что ищет уставшее сознание.              Устало сворачивался на кровати в приливе тоски, едва не плача от осознания собственной никчемности и бессилия. Пытался уснуть весь день, но никак не получалось, и тело прошибало ознобом, тут же окатывая удушливым жаром. Каждая клеточка ныла и кричала в агонии, пытка не прекращалась и не прекращалась, сон насмешливо маячил, отскакивая каждый раз, стоило Сану пожелать требовательно схватить его.              Лежать с закрытыми глазами и думать о том, что оставил дома и к чему совсем скоро вернется, было на удивление… умиротворяюще. Другого слова не получалось подобрать. Время отдалило встречу, но мысли, плавно и вяло текущие, извращенно создавали иллюзию долгожданного воссоединения. Сегодня он должен был завершить все дела, сесть за руль и к ночи вернуться в Сеул; ехать было не долго, всего лишь часов четыре-пять, если знать дорогу, так что и планы строил соответствующим образом с расчетом на то, что вот-вот увидит и милейшую дочурку, и драгоценного молодого человека. Сердце заходилось в волнении. А потом сжималось от грусти и разбитых ожиданий.              Его образ, властный и нежный одновременно, вновь предстал перед глазами. Мелодия хрипловатого, звонкого голоса отдавалась в ушах, рождая нестройное эхо, отдающееся во всем теле и играющее на тонких струнах, отзывчиво трепещущих в ответ. Фантомное ощущение аромата теплой кожи, мягких волос, призывно потрескивающих в воздухе феромонов рождало зуд под челюстью, растворяясь в крови податливым и неестественно послушным жаром. Сан помнил, как они лежали, сцепив ладони и слушая сердцебиение друг друга, помнил, как шуршала простынь под стройным, очаровательным телом, как его тепло пропитывало кровать, оставалось на подушках отголосками дыхания, и сердце заходилось бешеным ритмом.              Рука до хруста сжала простыни, сбивая их в своеобразный ломанный рисунок. День прорывался сквозь неплотно задвинутые шторы, и яркая полоса света расчерчивала постель, разделяя пополам. Окно уже было закрыто, отчего звуки городской жизни не доносились ярко и звучно, терялись в громком дыхании, смешанном с болезненным поскуливанием. Но свежий воздух тоже не проникал, и атмосфера в номере стала вязкой, плотной и густой, словно мед. Липкой, обволакивающей, погружающей с головой и не дающей глотнуть свежего воздуха или ощутить хотя бы легчайший порыв спасительного ветерка. Казалось, все раскалено добела. Лежать на кровати неподвижно невозможно; Чхве вертится, спасая оголенную кожу от соприкосновения с постелью, пылающей сухим огнем, но не может двигаться активно, потому что мышцы ноют и болят.              Жидкий свинец стекает по венам, наливает конечности тяжестью, не позволяет даже пальцем шевельнуть. С обескровленных, искусанных в исступлении губ срывается его имя. Снова и снова. Моляще и отчаянно. Требовательно и разбито. Во весь голос и шепотом. Точно мантра, молитва, чтобы помог выкарабкаться из этого отвратительного и непривычного состояния. Как будто, если позвать громче или настойчивее, все же придет, протянет холодную ладонь, огладит полыхающие щеки, смахнет капли пота со лба и шеи, охладит воспаленную кожу и тихо-тихо зашепчет успокаивающие глупости. Пальцы судорожно впиваются в подушку, клыки вонзаются, с силой впиваясь в попытке заглушить болезненную, тошнотворную тягу. Все в мыслях посвящено лишь ему одному.              Каждый вдох и каждый выдох, каждое жалобное воззвание сливаются в единую нестройную мелодию, играющую в гармонии с каждой клеточкой тела. Сам организм вторит водовороту чувств и вихрю эмоций, погружая глубже, сильнее, требуя больше, настойчивее, все жаднее и ревностнее. Собственническое рычание оседает в тишине комнаты, уже погруженной в вечернюю мглу, но жар не спадает, он лишь решительнее вынуждает кровь биться о стенки черепной коробки, дезориентируя и убивая все трепетное и нежное. Он уже не сопротивляется; воля иссякла, самоконтроль треснул и разлетелся вдребезги, растворяясь в остатках очередного прошедшего в бреду дня.              Безвольно следует по волнам фантазий, поддается им и чувствует себя сломленным, падшим на самое дно животным. Однако в следующий миг воспаленное сознание умело рисует чарующую иллюзию, как знакомый силуэт в темноте догоревшего дня бесшумно плывет и зовет по имени сладко-сладко, призывно, заботливо. Воркует, мурлыча самые лестные эпитеты и подбадривая, помогая не остаться навечно в этой раскаленной клетке самобичевания, гладит прохладными пальцами по горлу, повторяя собственные отметины, касается носом виска и шеи, дышит так же часто, протяжно, тяжело и горячо, опаляя настрадавшуюся кожу. Сан в полубредовом состоянии практически видит перед собой чужие глаза. Темные, жаждущие, сочувствующие и ласковые. И в них ни капли осуждения или отвращения, лишь бескрайняя любовь.              И хочется сжать запястья, с рыком вдавить в обиженно скрипнувшую кровать, втереться под кожу, стать единым целым. Чтобы чужие фантомные руки, повторяя движения собственных, гладили мягко и уверенно, настойчиво и неумолимо. Играли на отзывчивом теле словно на изысканном музыкальном инструменте древности, усеянном витиеватым орнаментом царапин и вожделенным узором укусов. Явно не доставало парочки струн и некоторые ноты казались расстроенными после многолетнего забвения, но искусные руки вырывали чистейшие аккорды так аккуратно и ловко, словно только этому и были научены. Темп ладной и искристой мелодии, режущей по не привыкшим к музыке ушам, то ускорялся, то вновь впадал в нежное неспешное течение, словно даруя передышку, но тут же вновь набирал скорость; все трепетало вслед за ним, переменчивым и непостоянным.              Ночью с четверга на пятницу стало наконец-то легче. Чхве на ватных ногах, шатаясь и едва не теряя сознание, побрел в ванную комнату, более сорока минут тупо пялясь в стену, пока струи горячего душа били по плечам и спине. Не мог сделать и движения; все части истерзанного тела впервые за последние дни были послушными, кротко отзывались на приказы остатков рассудка, более не требуя и не властвуя, но усталость ложилась на плечи неподъемным грузом.              Не было сил даже поесть, так что распахнул окно настежь, не беспокоясь о возможности простудиться, упал в кровать, мокрую и мерзкую, и проспал практически до полудня. Проснулся бодрым и довольным; чувствовал себя почти живым, пусть ломота и тяжесть все еще присутствовали после двух дней бесконтрольных метаний. Первым делом сбежал на ресепшен, слезно извиняясь и оплачивая нанесенный ущерб. Милейшая альфа странно посмотрела на него, взгляд на миг помрачнел, а улыбка дернулась вниз, но тут же взяла себя в руки, участливо интересуясь, все ли в порядке и не нужна ли помощь. Сан от стыда готов был сгореть на месте. Сбивчиво поблагодарил, несколько раз низко поклонился и пулей выбежал из отеля. Между лопаток чувствовал сочувствующий взор, просверливающий грудную клетку насквозь и пронзающий сердце.              Впервые за долгое время нормально поел. Боже… Чхве не подозревал, что простейший омлет с рисом и чашка кофе могут быть настолько превосходными и необходимыми, точно нечто божественное вырвало из лап голодной смерти. Пока завтракал, быстро подзарядил телефон, потому что все это время связь со внешним миром, — последнее, что волновало. Тут же десятки сообщений и пропущенных звонков, сотни уведомлений разорвали устройство. С особой горечью отметил, что от Уена было лишь несколько из них: написал пару раз, чтобы удостовериться, все ли в порядке, и наставляя пить больше воды и контролировать температуру, а потом прислал сообщение, что с Иын-и поговорил, все объяснил, и они будут ждать, когда Чхве станет чувствовать себя лучше, чтобы поболтать с ним.              Свою реакцию понять не мог. Благодарность растеклась по сердцу; Чон, более не пребывающий в неведении и оттого понимающий, что происходит, с готовностью сделал все от себя зависящее, чтобы болеющего альфу беспокоили как можно меньше. Не звонил, не написывал, не обрывал телефон. Это уважительное предоставление личного пространства заставляло улыбаться от уха до уха, с нежностью щурясь. Но, с другой стороны, вмиг стало грустно и тяжело; мужчина, о котором грезил последние дни, два из которых изнывал и едва ли не растекался — в буквальном смысле слова — по всем доступным поверхностям, написал в сумме меньше, чем какой-то секретарь из Сеула. Что странно, ведь работу заместителя взял на себя Хонджун, так что секретарь вообще не должен был ему писать. Но от этого только обиднее.              Насладился огромным куском торта, наелся других сладостей и накупил мясных закусок. М-да уж… знатно его, кажись, помотало и истощило, раз тянет на быстрые углеводы и жирную, калорийную пищу. Соскабливая кремовую верхушку с торта, вспомнил внезапно, что Уен обещал Иын купить шоколадный торт. Надо бы спросить, чем они вообще занимались эти дни и как себя чувствуют. Последнее, что Сан помнит — разговор в воскресенье, когда он еще мог держать себя в руках, хотя разум и был слегка затуманен. Он тогда посмеивался над смущенным донельзя омегой, у которого на лице были собраны все цвета детской палетки, а потом шутливо прятался за подушкой, стоило мужчине прошипеть что-то о том, что натравит Иын и на него. Малышке, к слову, перспектива раскрасить отца пришлась по душе.              Быстро ответил всем, отправил Уену короткое сообщение о том, что поправился и вечером позвонит им пораньше, часов в девять с половиной, чтобы могли подольше поболтать. В последнее время альфочка так соскучилась, что едва не засыпала с телефоном в руках, разговаривая с папой почти до полуночи. Чон ответил почти сразу же, и на душе потеплело. Он не стал заваливать беспокойными вопросами и переживаниями, не принялся названивать: короткое, простое и заботливое «Хорошо, Сан-и, будем ждать. Продолжай следить за собой и одевайся теплее!» — а день тут же окрасился пестрыми и яркими цветами. Мороз уже ударил по лужам, застыл на стеклах и витринах узорами, выхолодил воздух, и щеки покраснели вмиг. Чхве надеялся, что от холода. Но телефон в руке, отражающий в темном дисплее светящиеся мягкостью и умиротворением глаза, убеждал в обратном.              Показываться на глаза партнерам было стыдно. Однако те никак не выказали обиды и злости на поведение Чхве перед уходом на больничный, и Сан слегка расслабился. Нашел ту бету-секретаря, на которую случайно перевернул стакан с водой, и еще раз сердечно извинился, строя самые жалобные и невинные глазки из возможных. Вторую половину пятницы так и таскался по не особо важным делам, занятый устранением ошибок, которые наворотил в первые дни своего дурного самочувствия. Вообще, если постарается, сумеет вернуться завтра, в субботу, но для этого придется бегать в мыле туда и обратно с самого раннего утра.              Когда вернулся в отель, со стыдом и смущением отметил, что в номере дотошно убрались; все было идеально застелено, выглажено, все вещи на своих местах, а не в таком бардаке, как Сан оставил после себя. Даже подушку новую принесли. Воздух в комнате был ледяным, и мужчина чихнул пару раз, кутаясь плотнее и с радостью отмечая привычный мерзлявый озноб: эти дни его мотало из одного состояния в другое, и этого родного, чувствительного к температуре и зябкого чувства не хватало. Сан даже успел соскучиться. Наскоро перекусил, собрал вещи, которые за время, проведенное в гостинице, расползлись по всему доступному пространству, перепроверил документы и, кинув взгляд на часы, с удовольствием и неясной робостью набрал номер и устроился на кровати поудобнее, обнимая подушки и улыбаясь самой виноватой и любящей улыбкой из возможных.               — Папочка! — заверещал телефон сразу же, как гудок прервался коротким звуком принимаемого звонка. — Папа, папа! — задыхалась Иын, крича. Все на экране крутилось, из-за чего можно было сделать вывод, что малышка или вертится вокруг своей оси, или прыгает от счастья.               — Золото, осторожнее, — тихий спокойный голос, слегка взволнованный, но наполненный нежностью только мелькнул отдаленно, а Сан уже расслабляется, чувствуя, как ускоряется сердцебиение. Аккуратные руки перехватили телефон и стабилизировали его, однако увидеть лица Уена так и не вышло, потому что Иын снова отобрала его и едва ли не носом уткнулась в экран.               — Я скучала, папа! — закричала так, что уши заложило. Сан, посмеиваясь, потер ухо, слушая недовольное ворчание омеги по ту сторону экрана. Малышка смотрела с воодушевлением, но беспокойство сквозило во взгляде, и широко распахнутые глазки метались по лицу отца. Из-за ее плеча виднелось крепкое плечо, и Чхве силой воли не начал канючить, прося дочь немного повернуть телефон. Та, однако, вырвалась из теплых объятий доктора и побежала в комнату, на ходу треща о чем-то своем.              Сан с улыбкой слушал ее, иногда поддакивая. Девочка тыкала в экран новые рисунки, рассказывала о том, как здорово с Уеном на прошлой неделе погуляли, а еще о том, что в грядущее воскресенье они просто обязаны выехать за город и налепить снеговиков; дома, оказывается, снег уже выпал. Она трещала без умолку, захлебываясь в эмоциях и тараторя пулеметной очередью, словно хочет побить рекорд по количеству слов в минуту. Мужчина даже не требовался для поддержания беседы; девчушка отлично справлялась и самостоятельно, болтая так скоро, что Сан не успевал и слово вставить. Он лишь широко улыбался, подперев щеку рукой, и смотрел на то, как дочь с каждой секундой светилась все ярче.              Крошка установила телефон на стол, оперев на что-то, отошла и принялась демонстрировать танец, который им в школе поставила учительница для рождественского праздника. Взахлеб рассказала, что они оденутся в костюмы снежинок и будут петь песни, танцевать, а потом раздадут и получат подарки: в их классе решили устроить обмен сладостями и другими безделицами.              Зацепившись за Рождество, тут же переключилась на тему об их семейном праздновании. Она присмотрела новый подарок взамен той кукле, что хотела выпросить, но получила уже от Уена. Размышляла о подарке для папы в этот раз — обычно дарила открытки или рисунки, а с недавних пор еще и новогодние песенки, звонко исполненные на стульчике, — ведь сейчас в жизни появился Уен, щедро дающий немного денег на карманные расходы, так что крошка загорелась идеей купить подарки за свои собственные деньги, заработанные усердной учебой. В школе им еще не ставили баллы и отметки, но зато раздавали наклейки за работу, и как раз за эти наклейки и выполненные домашние задания она вознаграждалась. Маленькая Чхве светилась от гордости и радости, хвастаясь, что сумела таким образом заработать уже целых восемь с половиной тысяч. Сан не помнил, чтобы ему об этом говорили раньше, так что, предположительно, стабильные карманные деньги стали нововведением на этой неделе.              Он внимательно кивал, слушая, когда увидел, как Чон проходит за спиной малышки и усаживается на ее кровать с чашкой чая. Разом все мысли вылетели из головы, а шею ошпарило смущением. Разглядывал его, надеясь, что с кровати не видны его влюбленная улыбка и красные щеки. Снова был в пижаме; вероятно, готовился ко сну, но Чхве вспомнил, что и в позапрошлое воскресенье после душа он тоже надел пижаму. Может ли быть, что это его небольшая домашняя привычка? Очень мило…              Уен поглаживал чашку кончиками пальцев, наблюдая за Иын и слабо улыбаясь. Выглядел довольным, но покачивал ногой в нетерпении, иногда бросая полные терпеливого предвкушения взгляды на телефон.               — А из оставшихся бусинок я хотела сделать брошку, но не хватило… поэтому мне нужны еще наборчики, но только такие, где много бисера и бусин, — щебетала, перебирая в ручках украшения. Детские наборы рукоделия, о которых она говорила и которые попросила на Рождество, Чхве помнил. Иын иногда заглядывалась на них, но тут же теряла интерес, а сам мужчина старался избегать покупки, опасаясь мелких деталек. Кто ж знал, что альфочка, предпочитающая кукол и книжки и избегающая «скучных», по ее мнению, наборов, настолько понравится рукодельничать? Сан, любующийся мужчиной за ее спиной, вернул внимание дочери, вздыхая.               — Уену надо прекратить тебя баловать… — пробормотал, сокрушенно качая головой, пусть с губ и не сходила глуповатая улыбка. — Он и так очень много подарков тебе делает. Теперь и эти наборы…               — Это не он подарил, — легкомысленно отмахнулась девочка. Она, высунув кончик языка, надела самодельные браслетики, а потом, соскочив на пол, побежала с еще одним браслетом к Уену, требовательно беря его руку в свою и натягивая украшение. Сан первые пару секунд умилялся картине перед ним, а потом осознание ударило по голове, пуская рой мурашек и противный холодок по спине.               — Сонхва-я и Хонджун-а? — ласково уточнил.               — Не-а, — отозвалась малышка, и Чхве замер, напрягаясь всем телом. Улыбка медленно сползла с лица, а беспокойство зашевелилось в груди комком живой слизи, так и норовящей выползти наружу и затопить все вонючей черно-бурой массой. В груди что-то требовательно заклокотало. Альфочка, не замечая в повисшей паузе ничего странного, весело вернулась к столу, схватила телефон и побежала к кровати, вскарабкиваясь в объятия и укрывая их вдвоем одеялом. — Дядя Юнхо подарил.              Сан так и замер с неозвученным вопросом на губах. Он моргнул пару раз, стараясь построить логическую цепочку, а потом, все же сдавшись, вопросительно посмотрел на Уена. Тот теперь был близко, Чхве буквально мог видеть, как вздымается грудь при дыхании и поблескивает свет экрана в темных, мягких и податливых, точно тягучая карамель, глазах. Уен был очаровательно растрепанным, сонным и уставшим. Тени залегли в выточенных чертах лица, из-за чего на контрасте с достаточно светлой кожей казалось, будто лицо осунувшееся и измотанное. Однако привычная нежность плескалась во взгляде и контуре губ. Чон улыбнулся и, заправив волосы за ухо, пояснил.               — Мы с ним виделись в понедельник у меня на работе. Он передал кое-какие вещи и небольшой подарок для Иын-и. Все-таки… он знает, что я слежу за ней, так что посчитал некрасивым не передать что-нибудь. К тому же, — замялся, на миг отводя взгляд и напрягаясь. Плечи его приподнялись в волнении. — Он все еще… переживает за не самую гладкую первую встречу и конфликт с тобой, вот и боится, что мог напугать ее… пытается… хочет подружиться, в общем.              Собеседник кивнул, поджимая губы. Что ж, радует, что без ведома никакой малознакомый альфа не приближался к его дочери; стоит сказать спасибо Уену за благоразумие и ответственность, ведь даже брата без спроса не подпустил близко. Но напрягало, что узнал он об этом постфактум.               — У нас с ним нет конфликтов, — произнес, вымучивая кроткую улыбку. Доктор ей совсем не поверил. — Точнее, уже все решили. Мы сейчас в нейтралитете, не переживай. Если в будущем не будет никаких… неприятных ситуаций, то вполне можем сдружиться.               — Да, да, я понимаю, — затараторил. — Извини, что так вышло. Он немного вспыльчивый, когда дело касается моей безопасности. Можно сказать… — смешливо фыркнул. — В своей тяге контролировать каждый шаг и опекать до абсурдности вы одинаковые, — спрятал усмешку в чашке, отпивая немного. Сан вздохнул.               — Ладно, все хорошо. Но почему вы не сказали мне, что он что-то подарил? Мне же интересно.              Уен нечитаемо посмотрел на него, Иын же обняла Токки и уткнулась носиком ему меж ушек, хмурясь.               — Я говорила… — невнятно пробормотала. Мужчина недоуменно моргнул. — Во вторник… Но ты болел и, наверное, пропустил это.               — Ох… — стало стыдно. Он почесал щеку, опуская голову и ковыряя шов на футболке. — Извини, милая, я и правда забыл.              Она активно замотала головой так сильно, что Уену, решившему в этот момент сделать еще один глоток чая, пришлось судорожно поднять руки, чтобы чашка не перевернулась.               — Все хорошо, пап! Я тоже когда болею много чего забываю, — спрятал лицо сильнее, потому что тень досады и горечи скользнула по лицу. О, он унесет в могилу то, что мучало последние дни. Это каким же невнимательным и недалеким идиотом надо быть, чтобы прослушать собственную дочь, предпочитая отдаться во власть физиологической жажды? Сейчас в затуманенной самобичеванием и скорбью голове не промелькнуло и мысли, что это совершенно не его вина, а лишь дурное стечение обстоятельств. Малышка тем временем продолжила. — Если коротко, то я рассказывала, что Уен-а принес в понедельник несколько форм для выпечки и всякие штучки, чтобы дома делать сладости, мне подарки от дяди Юнхо, а еще большой-большой шоколадный торт! — она взмахнула руками, показывая преувеличенно много для одного-единственного тортика. Уен и Сан с улыбками переглянулись, но укорять альфочку в излишней мечтательности не стали; пусть говорит, что торт был именно таким огромным, если хочет.               — Ты делаешь сладости сам? — изумленно вскинул брови. Уен рассмеялся чистым, задорным смехом.               — Пока нет, — беззаботно пожал плечом, — но Хо сказал, что это будет отличным поводом научиться и заняться чем-то кроме работы. Типа хобби, понимаешь? К тому же я часто готовлю что-то, так что с самого начала просил практичный подарок, вот они с Минги и купили кучи форм для выпечки. Без понятия, куда их девать, но по объему сгодятся и для вторых блюд. Я тебе в одной из них тушеную свинину приготовлю, — подмигнул и отпил чай снова. Иын подлезла под руку, ластясь, точно кошка, и Уен прижался к ее макушке щекой, перехватывая телефон из ослабевших детских ручек и с кряхтением стараясь обустроиться. — Ты когда приедешь? — наконец не выдержав паузы робко уточнил. Мельком поднял глаза, но тут же вновь спрятал их за трепещущими ресницами.               — Я постараюсь поскорее, Уен-а, — ласково произнес вполголоса. Чон поджал губы, заломив брови в мучительной тоске, а потом медленно, словно превозмогая боль, кивнул. Отставил чашку и принялся гладить Иын по голове, стараясь занять чем-то руки. Сан пожевал губу, а потом встряхнулся. — Извини, а почему… — он правда не понял, что произошло такого на этой неделе, отчего внезапно объявился Юнхо да еще и с подарками. — Почему так много всего? Как бы… и торт, и подарок для Иын-и, и формы для тебя?               — А, ну… — омега замялся, нервно усмехаясь. Что именно «ну», он не продолжил, и неловкое молчание опустилось между ними.               — У Уена день рождения был, — сонно поделилась Иын, потирая глазки и зевая. Сан застыл, как громом пораженный.              Перевел шокированный взгляд на мужчину, ощущая смесь стыда и обиды. Чон искоса взглянул на него, неловко поправляя одежду и приглаживая волосы, а потом продолжил поглаживать малышку, сопящую на его груди, по плечу. С одной стороны, наверное, ему стоило самому поинтересоваться этим; надо было обратить внимание на дату рождения, когда изучал документы, вот только праздники — последнее, о чем думал. Он даже не читал половину из того, что было написано в шапках выписок и справок, обращая внимание лишь на действительно важные данные. Смущало то, что пропустил такую важную дату, забегавшись и засуетившись. Но, с другой стороны… Чон даже не сказал ему. Не напомнил. И от этого внутри зарождалось какое-то неприятное чувство сродни досаде и жалости; а что он, если подумать, мог сказать? Наверное, с точки зрения самого Уена, начни он говорить о своем дне рождения, это было бы похоже на выпрашивание поздравлений.               — Я… не отмечаю, если честно, — выдавил наконец доктор. — Дни рождения постоянно выпадают либо на рабочие дни, либо на время, когда я немного не в состоянии или не в настроении праздновать что-то. Вот и в этот раз: если бы Хо не написал, я бы даже не вспомнил.               — Прости, пожалуйста, — будто не слушая, тихо проговорил Сан. Он опустил голову с таким видом, будто его вот-вот поведут на казнь. Чон грустно улыбнулся, но в глазах блеснуло что-то, отдаленно напоминающее легкомысленное безразличие. — Забыл совсем.               — Все нормально, говорю же, — аккуратно проговорил, — к тому же, ты еще и плохо себя чувствовал наверняка, так что тем более не извиняйся.               — С прошедшим днем рождения, Уен.              Омега приподнял брови, и тоскливая улыбка сменилась на взволнованную и немного растерянную, точно он не ожидал, что его поздравят. Как будто грандиозный сюрприз ровно в полночь устроили, а не опоздали на несколько дней, неловко краснея так сильно, что даже в тусклом освещении номера видно пунцовые щеки, которые камера охотно передает. Он прыснул в кулак со смеху, а потом, не выдержав, захохотал, запрокидывая голову.               — Спасибо, Сан-и, — проворковал, успокаиваясь спустя долгую минуту и поправляя ворот пижамы. Иын сонно заворчала, недовольная внезапным шумным весельем, и Чон мгновенно стих. Он поднял руку, выпуская девочку из объятий, и принялся расслабленно командовать. — Иди за водичкой, собирай игрушки и ложись в кровать, давай, — маленькая Чхве послушно кивнула и неуклюже сползла с кровати. — И не трогай сладкое, — отвернулся от камеры, хмурясь; видимо, Иын недовольно оглянулась, оскорбленная тем, что ей не позволяют на ночь наедаться печеньем и конфетами до отвала. Даже с этого ракурса альфа видел, как у собеседника непреклонно сжались губы в тонкую полоску, а бровь неспешно вздернулась. Детский голосок что-то неразборчиво пробурчал, и Уен тут же просветлел. На руки ему аккуратно усадили плюшевого зайца, а потом частые шажочки заторопились прочь из комнаты.              Чон еще немного проследил за ней взглядом, устало выдохнул, качая головой, а потом перевел взгляд обратно на экран, замирая. Сан смотрел на него с широкой очарованной улыбкой, подперев щеку ладонью и облокотившись о подушку. Смущение накрыло с головой. За эти дни так привык раздавать указания перед сном, что совсем забыл, что в этот момент с ними на связи отец ребенка, которого только что жестоко погнал готовиться ко сну.              Видимо, проблеск страха не ускользнул от внимания Чхве, потому что тот прикрыл глаза и обнажил зубы в улыбке, тут же пряча ее ладонью.               — Вы очень милые, — Уен нахмурился на миг. — Упрямые оба.               — Кто бы говорил, — мягко огрызнулся, показывая язык и вновь сербая чаем. Сан усмехнулся, но развивать тему не стал, вместо этого вернувшись к тому, что беспокоило больше.              Он закрепил телефон, оперев о вторую подушку и подложив одеяло, чтобы устройство оказалось повыше, а сам сел, скрестив ноги и накрывшись пледом. В комнате было тепло за счет того, что по возвращении в номер Чхве тут же закрыл окно и включил обогреватель, чтобы отогреться, так что теперь можно было хоть всю ночь спать под тоненьким пледиком, не боясь заболеть.               — Что тебе подарить?              Омега не ожидал вопроса, а потому едва не подавился. Отставил кружку и вытер тыльной стороной ладони рот, раздосадованно глядя в экран.               — Ты что, серьезно? — уверенный кивок. Молодой человек закатил глаза. — Ничего не надо дарить, успокойся. Я же сказал: не отмечаю. Все об этом знают, но только Юнхо каждый раз плевать хотел на мои слова, — раздраженно поморщился и взмахнул рукой, точно отгонял назойливую муху.               — Ну, так не пойдет. Я хочу сделать что-нибудь хорошее для тебя.               — Ты пустил жить бок о бок с моей малышкой. По-моему, вполне себе хорошее. Даже очень, — закатил глаза, явно не впечатленный попыткой альфы. Тот стойко проигнорировал формулировку, заставляя нежный, воркующий писк остаться в груди, и продолжил, насилу сглатывая.               — И по итогу ты тратился на все ее хотелки, — сощурился в ответ на злой прищур омеги. — Я тебе говорил еще на прошлой неделе: давай переведу хотя бы часть из того, что…               — Я сказал нет, — грозно отчеканил. Сан моментально заткнулся. Все внутри замерло, а потом заурчало от удовольствия. Переждал несколько секунд, и, поняв, что тирады не последует, открыл рот, чтобы продолжить, как Чон, заметив это, в бешенстве сверкнул глазами. — Чхве Сан, было несколько раз уже сказано: прекрати считать мои деньги. Я пашу сутками не для того, чтобы оттаскивать ребенка от обещанной игрушки или не покупать ему какой-нибудь сок или пирожное. Если я трачусь — значит, могу и хочу это делать, и твои компенсации мне не… — запнулся, косясь в сторону в попытке подобрать более цензурное слово. — Не нужны, — гордо завершил мысль, вздергивая подбородок.               — Не ругайтесь, — раздался строгий голос Иын. Она прошлепала мимо, поставила стакан на тумбочку и залезла на кровать вновь. Уставилась на отца, а потом повернулась к Уену.               — Ты игрушки убрала? — уточнил омега, на что девочка фыркнула и упала на постель, пододвигаясь к ее краю и медленно-медленно стекая на пол. — Не капризничай. Быстрее закончишь — быстрее ляжем, и я тебе продолжу рассказывать сказку.              Чхве хотел посмеяться, ведь дочь его никогда не отличалась терпением, и такими уговорами спать ее точно не загнать. Почти все сказки уже знала наизусть, постоянно перебивала и дополняла или ради забавы пересказывала целые куски текста, ворочалась и отказывалась закрывать глаза. Каждый раз уложить спать, особенно когда наиграется и набесится перед сном, как сегодня после танцев, игр и разговора по телефону, почти невозможно. Поэтому иногда приходилось прибегать к «запрещенному методу» убаюкивания мультиками. Сан включал какие-нибудь мультфильмы, которые Иын раз сто пересмотрела, обнимал ее и не давал вырываться и продолжать бегать, стараясь выпускать как можно больше умиротворяющих феромонов.              Однако безобидная насмешка так и осталась невысказанной, когда Иын пулей слетела с кровати, а на фоне зашуршали игрушки.               — Мы остановились на том, как Папа отправился в курятник за петухом, а Мама спрятала лисят в норку от псов, — Уен с теплотой во взгляде кивнул, перехватывая зайца удобнее. Он смотрел за малышкой, почти забыв о телефонном звонке. Внимательно наблюдающий, вдруг наклонился и ткнул пальцем.               — Вот там, за ножкой стола осминожка. Не забудь.               — Да-да, — нетерпеливо перебил звонкий голосок. — Папа, папа! — налетела вновь маленьким ураганом, поворачивая телефон на себя. — Мне Уен-а такую интересную сказку рассказывает! Там сейчас зима, и лисичкам нечего есть, а поэтому Папа отправился в деревню за едой, — взахлеб рассказывала. — У них у всех такие шубки, — нахохлилась, точно крохотный воробушек, размахивая несчастным осминожком из стороны в сторону. — Рыжая и теплая. Все звери меняют шубу зимой, потому что на улице холодно и им нужно больше пуха, — тараторила без остановки. Уен на фоне посмеялся, осторожно вложил телефон в ручку и мягко развернул ее за плечо, подталкивая. Альфочка намек поняла и продолжила ходить по комнате и складывать игрушки на место, теперь активно жестикулируя в камеру. — А ты знал, что если зарыться в свежий снег, то будет теплее, чем на поверхности? — глянула с такой надеждой, что Сан, растерянный и шокированный, вымучил улыбку и покачал головой.               — Правда, милая?..               — Да! Снег пушистый и как одеяло, а еще под ним нет ветра, так что животные и птицы зарываются, чтобы было тепло. Это мне Уен-а рассказал, — ткнула пальцем в сторону, солнечно улыбаясь широко и заразительно.              Сан едва сдержал растроганное выражение лица, потому что чувствовал, что вот-вот прослезится. Он… счастлив. Это единственное слово, что приходит на ум, когда видит довольную и воодушевленную улыбку Иын, слушает о том, какую хорошую сказку ей рассказывают, замечает, как с охотой торопится спать и действительно впервые за долгое время выглядит по-настоящему разнеженным и беззаботным ребенком.              Вмиг в памяти вспыли короткие, наполненные болью и сочувствием взгляды и долгие-долгие объятия, стоило малышке увидеть полные семьи на улице. Она залезала на руки к папе и хватала за шею, отказываясь слезать. Жалобно ластилась, целовала в щеки и носилась активнее обычного, как будто пыталась подбодрить. Она была ребенком и не понимала, что многие годы отцу было все равно на личную жизнь, а оттого искренне считала, будто тот страдает до невозможности. Нет, Сан не отрицает, что иногда впадал в хандру и мог с грустью проводить какую-нибудь парочку взглядом, но все равно считает себя умелым и довольным жизнью отцом-одиночкой. Точнее… считал себя таковым до определенного момента. Сейчас, глядя на ожившую и расцветшую, точно самый роскошный пион в саду, малышку, с уверенностью мог сказать; мировоззрение и жизнь круто поменялись и, кажется, Чхве не хочет, чтобы она возвращалась туда, откуда ему только-только показали путь.              Не должен маленький ребенок переживать из-за того, что отец вечерами сидит один и грустит, а на улице рывком отворачивается, замечая счастливые семьи. Не должен ребенок чахнуть от отцовской меланхолии. Ребенок должен жить без проблем, расти и развиваться без забот взрослых. Он должен ощущать вкус детства, не отравленный одиночеством родителя, и радоваться каждому дню, а не залезать на колени и молчать, стараясь немо подбодрить.               — Солнышко, ты зубки почистила? — Иын продолжала ходить кругами и совсем не замечала ничего вокруг. На вопрос доктора остановилась, вскинула брови и нахохлилась, дуясь.               — Пока, пап, — мрачно помахала в экран и сунула телефон в руки Чону. Тот растерянно посмотрел на малышку, а потом перевел слегка испуганный взгляд на мужчину, который едва сдерживал смех.               — Я не знаю, почему она вдруг расстроилась!.. — попытался оправдаться, но Сан помотал головой, улыбаясь.               — Все хорошо, она иногда капризничает просто так.               — За все это время не было такого… — нахмурился молодой человек и глянул в сторону двери.               — Поверь мне, у нее порой характер проскальзывает, — омега внезапно просветлел, во взгляде мелькнула задорная искра, и он, поджав губы, хитро взглянул на собеседника. Сан буквально слышал, что он хотел сказать. Однако прошло несколько секунд, а ставшей привычной подколки не последовало, и мужчина вскинул бровь, кривясь в усмешке. — Что? — Уен отзеркалил его движение, а потом покачал головой.              Они молча уставились друг на друга, не зная, что и говорить. Детская была залита теплым золотистым светом ночного освещения, а тусклые звездочки едва поблескивали на стене за спиной омеги. Сан еще на стадии ремонта предусмотрел два режима освещения, чтобы по необходимости выбирать между ярким и более тусклым светом, но в детской вторым, ночным, почти не пользовался. Оказывается, если перевести светильники в этот режим, флуоресцентные звезды светятся едва различимо. Это придавало особенный шарм, окружало Уена легким серебристым сиянием. Молодой человек ерзал и бегал взглядом, не зная, куда деться. Его изучали слишком пронзительно, внимательно. Темные глаза скользили испытующе, гипнотизируя, и оттого Чон старался не смотреть в ответ, потому что понимал, что не выдержит и замрет, не смея шевельнуться. Кончики ушей его порозовели, а румянец лег на щеки мягким шелком.               — Ты так и не ответил, — тихо напомнил. Уен оцепенел на мгновение, а потом поднял недоуменный взор. — Что тебе подарить?               — Боже, — закатил глаза, — я же сказал…               — Нет, Уен, так не пойдет, — безапелляционно заявил Сан, ударяя ладонью по подушке. От негромкого хлопка молодой человек оторопел и посмотрел на мужчину с недоверием и изумлением, но ни капли отторжения и страха не скользнуло в робком, тихом взгляде. — Мне хочется сделать тебе приятно, подарить что-нибудь. Для меня это важно. Хотя бы какую-нибудь мелочь, но обязательно из того, что тебе понравится. Мы еще плохо друг друга знаем, и я боюсь ошибиться с выбором, поэтому нужна твоя помощь. Может, у тебя есть что-то, что ты давно хотел бы получить?              Уен внимательно смотрел на него. Пытливо рассматривал лицо в экране, поджимая губы и серьезно щурясь. Наконец рвано выдохнул, позволяя губам едва изогнуться в легкой улыбке.               — Хорошо, — наклонил голову. — Но давай договоримся, что это всего лишь маленький подарок, хорошо? Не люблю чувствовать себя обязанным материально или морально.               — Ну, разумеется. Это от чистого сердца, — пораженно моргнул. У него и в мыслях не было каким-либо образом «обязывать» омегу или заставлять его чувствовать себя должным. Но то, что он посчитал нужным это уточнить, пускало холодок по спине. Сглотнул беспокойство и подался вперед с самым мягким выражением лица из возможных. — Так… что бы тебе понравилось?               — Что-нибудь практичное, — тут же отозвался, фыркая от смеха. Плечи его расслабились, а лицо просветлело; согласие мужчины считать это ничего не значащим и ни к чему не обязывающим жестом стоило в его глазах слишком многое. — Например, для дома или для работы. Было бы круто, подари ты несколько пачек офисной белой бумаги, а то у меня столько документации печатается, что жуть как быстро уходит, — почесал подбородок. — Или, может, набор кухонных полотенец. Или средства для чистки сантехники; меня как раз закончились, а я дома генеральную уборку планировал проводить.              Сан замер с открытым ртом, не зная, как реагировать. Для него это казалось настолько странным, что даже слов не находилось. Сан почти ни в кем не общался, а потому впервые слышал о таких предпочтениях. Хонджун любил принимать еду или деньги, на последний праздник Сан с гордостью преподнес несколько килограмм мяса и корзинку фруктов — радости Кима не было предела. Сонхва любил сертификаты в различные магазины, абонементы в спа-салоны, а еще наборы Lego, конструкторы-антистрессы, картины по номерам или пазлы. С Паком в принципе всегда было просто: тот был непритязательным и радовался любой мелочи. Чхве, разумеется, знает о том, что многие люди выбирают практичные подарки, но чтобы что-то настолько приземленное?..               — Ты уверен? — с сомнением уточнил. Уен вопросительно промычал. — Это же подарок. Для тебя. Что-то… личное. Бумага или полотенца — это как-то не сильно похоже на… — не сумел закончить мысль, потерявшись. Чон нежно улыбнулся, поправляя воротник пижамы. Милейший браслетик с бабочкой звякнул и застучал бусинками. Раньше этой рукой мужчина держал телефон, так что браслета не было видно, но сейчас Сан вперился в него испытующим взглядом.               — Сан-и, — аккуратно, так, словно говорит с капризным ребенком, протянул Уен. — Милый мой, — альфа вздрогнул и податливо опустил взгляд, ссутуливая плечи. В груди задрожало. — Какой смысл в безделицах? Большинство подарков пылится на полках или вообще… не нравится, — Чхве уловил что-то странное в тоне голоса и поднял голову, замечая, как печально молодой человек приглаживает волосы, поглаживая шею кончиками пальцев. Говорил он отстраненно, меланхолично, а движения были рассеянными, но оттого привлекали наполненное щемящей заботой и лаской внимание лишь активнее. Он словно задумался о чем-то, потупив влажный взгляд. Ресницы трепетали, отбрасывая игривые тени. — В чем смысл подарка, если в основном люди дарят какую-то чепуху? Лучше тогда что-то практичное, что точно пригодится в доме.               — Нравится? — перебил, заметив, как Чон рассматривает блики, играющие на дешевых пластмассовых бусинах. Омега не ожидал резкого вопроса, а потому на миг замялся, а потом с подозрением окинул мужчину взглядом, но промолчал. Сан немного подождал, но, поняв, что ему не ответят, глубоко вдохнул. — Ты бы хотел что-то личное? Не для уборки, не для работы, а лишь для тебя?              Уен поджал губы и не ответил. Он на пару мгновений потупил взгляд, и, кажется, тоска мелькнула в изгибе губ и изломе бровей. На вопрос так и не ответил, дергая плечом.              Однако Сан не был бы собой, если бы все равно не поступил так, как посчитает нужным, а потому уже на следующий день, поднявшись рано-рано утром, сделал все дела и побежал на поиски лучшего подарка. В субботний вечер в торговом центре людей было много, они шумели и переговаривались, отовсюду звучала рождественская музыка, но Чхве ни на что не обращал внимания. Полки магазинов ломились от украшений и безделушек, на витринах красовались нарисованные зимние узоры, висели гирлянды и бумажные елочные игрушки, приклеенные к стеклу на скотч. В холле каждого этажа сияли маленькие искусственные елочки, пестрящие огоньками и мишурой, и совсем-совсем маленькие малыши весело носились, едва не сбивая с ног и прилипая лицами к каждой витрине, разглядывая рождественские украшения.              Чхве не понимал, зачем наводить всю эту красоту за месяц до праздника, но смотрел на веселых детей, и улыбка сама лезла на лицо. Надо придумать, как они будут отмечать Рождество в этом году. Раз в этот раз к их крохотной семье добавляется еще один человек, стоит устроить что-то грандиозное; они с Иын наряжали елку, обменивались подарками, смотрели пару мультиков и фильмов, а потом ложились спать. Окна квартиры выходили на раскинувшиеся многоэтажки спального района, где никто не запускал фейерверки из-за ограниченного пространства, так что, чтобы посмотреть на них, необходимо было выйти во двор и немного отойти; чуть дальше их многоквартирного дома располагалась площадь, где управляющие компании близлежащих домов получали разрешение и устраивали роскошные фейерверки. Потому иногда, если было настроение и погода позволяла, в полночь выходили на улицу, улыбаясь радостным соседям, высыпавшим на улицу, любовались разноцветными огнями, а Иын лепила снеговичков. Ничего масштабного никогда не планировали и не устраивали. Уен, стоит думать, тоже желанием шумно праздновать Рождество не отличался. Раз даже они с Иын грустили и не хотели долго засиживаться, немного расстроенные, что в пустом доме, пока отовсюду раздаются счастливые песни, крики и поздравления, лишь они вдвоем, то мужчина, отмечающий в полном одиночестве, наверняка тосковал не меньше.              В этот раз стоило устроить нечто шикарное, чтобы праздник запомнился надолго. Для молодежи Рождество было романтическим, милым праздником, потому на многих магазинчиках висели широкие ленты с призывами закупаться для своих вторых половинок. Акции, подарки от магазинов, баннеры со счастливыми парами; все завлекало потенциальных покупателей и отторгало Сана, который в некотором волнении метался уже второй час. Сначала купил немного украшений, зашел в детский магазин за подарком для дочери, а потом принялся бесцельно шататься между этажами. С каждой минутой паника все крепче хватала за горло, болезненно сдавливая. Не может быть такого, чтобы в самом крупном торговом центре города не нашлось ничего достойного!..              Но факт оставался фактом, и альфа продолжал носиться повсюду. Все казалось каким-то глупым и неправильным, ведь хотелось преподнести что-то особенное. Что самое обидное; ему же еще и на Рождество нужно что-то найти для него. Это самое страшное. Он и один-то подарок придумать не может, а тут сразу два? От нечего делать, чтобы не терять время попусту, зашел в несколько магазинов, выбирая подарки Хонджуну и Сонхва. Даже если не будут праздновать вместе, подарить что-то необходимо. Параллельно искал что-нибудь и для Уена. Потом зашел, купил немного новых елочных украшений и гирлянд, потому что в прошлом году одна перегорела, нашел безделушки вроде носков для сладостей, фигурок дедушки Санты и электронных мерцающих свечей.              Бродил, убито глядя по сторонам. На часах уже почти шесть вечера. Если в ближайшее время не найдет что-то достойное, то придется остаться в Тэджон до завтра. Грешной мыслью подумал и правда купить что-нибудь полезное для дома, но это будет означать поражение. Уен не обидится, не расстроится, так как сам несколько раз сказал о том, что ему спокойнее получать практичные подарки, но сам Сан себя не простит. Хотелось верить, что такая загвоздка возникла лишь из-за их недавнего знакомства и, если бы общались дольше, то и проблем не возникло бы. Однако сковывающий ужас тек по венам раскаленным железом, наполняя конечности невыносимой тяжестью. Наконец, поддавшись жалости к себе, замер посреди коридора, тупо пялясь перед собой и не замечая, как недовольно люди огибают его, в раздражении или изумлении оглядываясь. Стоял, глядя перед собой и с силой сжимая пакеты, набитые покупками. Он так хотел вернуться домой именно сегодня…              Жалость к себе и злость на беспомощность накрыли с головой. Почему сам себе жизнь усложняет? Были же неплохие варианты раньше, в магазинах, которые Сан уже посетил; то, что ему они кажутся негодными и не достойными внимания, только его проблема и ничья больше. Однако злобу тут же вытеснило взвившееся упрямство; хотелось, чтобы Уен мог в любой момент вспомнить о нем, ощутить всю нежность и теплоту, чтобы подарок был не бесполезной безделушкой, как выразился сам Чон, а содержал в себе кусочек души.              Глубоко вздохнул, дрожаще прикрывая глаза. Запрокинул голову, жмурясь в попытке выбраться из водоворота бессильной ярости на самого себя. Кровь шумела в голове, вызывая мигрень, гром музыки, вычурно веселой и праздничной, вызывал отторжение, от гомона людей, обилия света и запаха раздражение заклокотало в груди. Тихо и протяжно выдохнув сквозь плотно сжатые зубы, раскрыл слезящиеся глаза и наткнулся взглядом на огромную вывеску прямо перед ним.              Вмиг стало тихо. Мозг переключился мгновенно. И почему он не обратил внимания раньше?.. С сомнением осмотрел блестящие витрины, сияющие, точно снег на морозе, мелкими искорками. Людей было не особо много; лишь несколько человек разглядывали горизонтальные застекленные полки. Ноги сами понесли вперед. Чхве все еще сомневался, но, наверное, стоит хотя бы посмотреть, верно?              Через полчаса вышел из центра и, загрузив пакеты на заднее сидение автомобиля, устало упал в водительское кресло, откидываясь на спинку. Сердце стучало почти лихорадочно, быстро и сбивчиво, точно норовило выпрыгнуть, разбивая ребра на мелкие кусочки. Мельком глянул на часы. Если прямо сейчас поедет в отель, заполнит документы о выезде из номера, сдаст ключ и заберет остатки вещей, то успеет вернуться домой сегодня. Иын уже, вероятно, будет спать, потому что днем Сан написал Уену и предупредил, что будет занят работой и не сможет поговорить по телефону. На самом деле, Чхве лукавил; он рассчитывал закончить раньше и приехать домой как раз ко времени их созвона. Сейчас, даже если будет ехать без остановок, доберется до Сеула лишь часов в одиннадцать. С другой стороны, может, для Иын это станет приятным сюрпризом; проснется — а папа дома, встречает с улыбкой и горячим завтраком.              Успокоив трясущиеся руки, смахнув с лица беспокойное возбуждение, мотнул головой и приложил напоследок ладонь к груди, стараясь пальцами нащупать что-то, известное только ему одному. Стоит прийти в себя… выдохнул, приоткрыл окно и поехал по маршруту, намеченному про себя. Сначала отель. Там — разговор с девушкой на ресепшене, вялая улыбка, несколько минут ожидания для того, чтобы расписаться в бумажке, удостоверяющей его отъезд, и номер, встречающий темнотой и холодом. Наскоро собравшись, несколько раз прошелся, заглянув в каждый ящичек и угол, и, только убедившись, что ничего не забыл, с чемоданом спустился на первый этаж. Сдал ключ и поспешил к автомобилю.              Неясное волнение держало в напряжении, не отпуская ни на миг. Стоило выехать за пределы города — темнота и пустота окутали полностью, поглощая. Редкие фонари не могли осветить вечернюю зимнюю мглу, так что полчаса Сан чувствовал себя пловцом, ныряющим в темноту, как в воду, и выныривающим из нее в дрожащих кругах света фонарей, точно за глотком воздуха. Пальцы до побеления вжимались в руль. Тревога была неопределенной. Он не боялся ехать по пустынным дорогам — редкие автомобили проносились мимо, но все равно одиночество ощущалось явно и крепко, — он боялся того, что ждет по приезде.              Стоило пересечь невидимую границу, как на земле появился снежок. Его было мало, почти не заметный и тонкий слой покрывал жухлую траву. Сан не обратил на него внимания, но стоило проехать еще немного, снег стал заметнее, пушистее, он лежал не тонким покрывальцем, а плотным одеялом. Еще через несколько десятков километров все было белым-бело, и только тогда Чхве притормозил у обочины. Дорогу, уходящую вдаль, на север, в сторону Сеула, припорошило, мелкие снежинки тихо кружились в черноте воздуха, сверкая в желтых лучах фонарей, кривым, нестройным рядком теряющихся в ночи. Точно рассыпанная хрустальная крошка, свежий выпавший снег искрился в свете грязной, бледно-серой полной луны и в тусклых фонарных рассеянных кругах. Вдали не блестели фары встречных машин, в зеркале заднего вида тоже не было видно ничего. Чхве заглушил тихо играющую музыку и некоторое время сидел, разглядывая зимнюю невинную красоту под аккомпанемент гудящего двигателя.              Спокойно. Он всегда так переживал, торопился домой, но в этот раз впервые ненадолго остановился, не ощущая ни толики прежней паники. Просто любовался открывшейся черно-золотой картиной. Огней горящего жизнью города не было видно, хотя до него осталось всего пара сотен километров, то есть порядка двух или двух с половиной часов. Мелкий снегопад, заставший на середине пути, дальше пышнее и активнее, вот падающий снег и заслоняет сверкающий, как маяк, Сеул, непроглядной пеленой. Посмотрел в сторону обочины, отмечая, что все еще проглядывали темнеющие пятна травы и кустов, не засыпанных полностью.              Иын наверняка в восторге. Она обожает зиму и каждый раз ждет с нетерпением. Вспомнились слова о том, что на воскресенье — то есть, на завтра, — она запланировала выезд за город с целью налепить снеговиков и наиграться в снежки. Теплая улыбка расползлась по лицу против воли. На часах половина девятого вечера. Наверное, Уен уже вернулся домой, отпустил Сонхва, и сейчас они играют или потихоньку готовятся ко сну. В гулкой тишине автомобиля и в полнейшем одиночестве думалось лучше. Однако и воображение работало активнее, вот красочные картины быта заполняли уставшее сознание. Необъяснимое предвкушение заполнило грудь, и Сан встряхнулся, аккуратно выехал с обочины и поехал дальше.              Когда прибыл в город, было уже одиннадцать часов вечера. Уен по пути писал ему пару раз, справляясь о самочувствии и аккуратно выспрашивая о ближайших планах. Похоже, соскучился ужасно, но напрямую спрашивать, когда наконец альфа закончит работу и вернется домой, не стал, побоявшись показаться настойчивым или нетерпеливым. Сан ответил, что выполнил все, что было по плану и, как и обещал, приедет завтра. Писал это, а сам поглядывал на навигатор, который участливо показывал сеть дорог, алой нитью ведя к дому. И не только эта нить тянула вперед, заставляя улыбаться до боли в скулах; что-то еще настойчиво звало за собой, и Сан завороженно следовал, очарованный и взволнованный, точно моряк, околдованный песнью искусительниц-сирен.              Остановился на подземной парковке и вжался в спинку сидения. Ему уже мерещился родной запах дома, тепло любимых стен, аромат готовки — Уен, подавленный и расстроенный новостью о том, что Чхве приедет только завтра вечером, написал отстраненно-меланхолично, что готовит еду на завтра, — и знакомое пространство, по которому успел соскучиться. Прижал ладонь к ребрам, проводя по ним и ощупывая каждый сантиметр грудной клетки. В ней, точно свободолюбивая пташка, билось в агонии сердце. Еле сдерживаясь, выполз из автомобиля и, подхватив пару пакетов, направился к выходу с парковки.              Снег и правда валил крупными хлопьями так часто и густо, что следы тут же заметались. В их доме подземная парковка была соединена лифтами с жилыми этажами, вот только разделена была на блоки, относясь к каждому корпусу. И, к сожалению, парковка, прикрепленная к его корпусу, была забита; электронное табло на съезде показывала удручающий ноль свободных мест. Потому поехал к следующему — благо, что, как собственник квартиры в комплексе, имел доступ ко всей парковке независимо от того, где именно жил, — но теперь пришлось идти по улице вместо удобного лифта до нужного этажа. С каждым шагом, приближающим к знакомой двери корпуса, в животе все переворачивалось и падало все ниже и ниже, а нервы вибрировали, треща. Дрожащие пальцы нажимали на кнопку этажа, сжимали ключ, дыхание сбивалось. Снег лежал на плечах и волосах, но мужчина не торопился его смахивать, так как каждое движение отдавалось эхом, болезненным трепетом.              Замер у двери, не смея делать ни шагу. Снежинки уже подтаяли, и холодные капли упали на щеки, однако он даже не сделал попытки вытереть их. Неясная скованность разлилась по телу чарующей тяжестью и требовательной легкостью одновременно. Из-за двери не доносилось ни звука, лишь тонкий аромат тушеного мяса, смешанный с едва различимой хвойной горечью, разлетался, скручивая желудок. Сан уже не понимал; скручивает внутренности от голода или от беспокойства. Нервозность осела в каждой клеточке тела. Боялся невесть чего. Хотел посмотреть в распахнутые удивлением глаза, ощутить прикосновение к руке, почувствовать чужое присутствие. Услышать звук голоса, не искаженный телефонной связью, наполниться желанным светом до отказа.              Облизнул пересохшие губы, мотнул головой и ввел электронный код. Дверь распахнулась, выпуская тепло, полумрак квартиры и головокружительную смесь различных запахов. И чистящие средства, которыми Сонхва каждую субботу вычищал каждый миллиметр дома вот уже несколько лет подряд, и порошок свежевыстиранной одежды, и аромат еды, и что-то сладкое, похожее на влекуший запах горячей выпечки, и звонкий, хлесткий аромат яблока и нежного жасмина, переплетающиеся успокаивающе и узнаваемо, и поверх этого — наполненный легчайшей скорбью, тоской и смирением запах, о котором думал в последнее время особенно часто.              Прошел внутрь, обессилено прислоняясь плечом к стене. Тут же что-то надломлено треснуло внутри, отчего грусть захлестнула с головой. Не было сил даже пошевелиться. Пакеты осторожно поставил у ног. Дверь так и осталась приоткрытой не из-за легкомыслия, а из-за внезапно накатившего облегчения, утешительного расслабления и ощущения легкости. Как будто долгое время его стягивало крупной цепью, тянуло на дно, но внезапно груз спал, истерзанное попытками выбраться тело освободило от пут, и получилось наконец ощутить долгожданную свободу. Холодные ручейки талого снега смешивались под пальцами с солоноватыми горькими каплями, срывающимися с ресниц. Дома. Он дома.              С кухни послышалось легкое дребезжание, стук посуды, и Сан вздрогнул, утирая лицо. Прикрыл дверь, тихо разулся и на цыпочках, даже не скидывая пальто, прошел вглубь квартиры. Неясная робость давила на плечи и царапала глотку изнутри, точно требовала расплакаться в голос. Голова кружилась от обилия чувств и эмоций. Лечебный аромат смолы заполнял легкие впервые за долгое время, но вместо долгожданного успокоения Сан ощущал лишь непонятное паническое возбуждение. Словно, стоит заглянуть за угол — все рассыпется, треснет, сгорит старой пленкой в сломанном проекторе. Звуки шагов падали в ватную тишину, не нарушая ее.              Остановился, бросив взгляд в сторону детской. Дверь была приоткрыта, и кровать было видно плохо, но фигурку Иын можно было различить. Она крепко спала, сжимая в объятиях знакомого до боли зайца, окруженная игрушками. Даже по этому дурацкому зайцу соскучился. Грудь сдавило резким, болезненным умилением. Он боялся сделать вдох громче, чтобы не спугнуть эту хрупкую картину — ее ровное дыхание, детскую беззащитность щёк, ресницы, отбрасывающие тени. Столько ночей он представлял именно это, и сейчас реальность была слаще любого сна.              Из кухни доносился сдержанный запах жареного лука и тмина. Он двинулся дальше, сердце забилось чаще, смешав радость с гулкой тоской. Странно было чувствовать себя гостем в собственном доме. В дверном проеме кухни остановился, рвано вздыхая.              Уен стоял спиной у плиты, помешивая что-то в кастрюле. В просторной кофте, с волосами, заправленными за уши и закрепленными на висках милейшими заколочками Иын. Свет лампы окутывал его теплым золотистым сиянием, выделял линию шеи, знакомый наклон головы. Беззащитно открытое горло привлекательно поблескивало светлостью кожи и туго натянутыми жилами. В его позе была обыденная, уютная усталость и какая-то внутренняя собранность, будто он прислушивался к тишине дома. Однако никак не отреагировал на пришедшего мужчину, и Сан, изумленно сглотнув и уже собравшись окликнуть его, заметил наушники. Значит, не слышал. Точно как тогда, в магазине в их первую встречу вне больницы, когда полностью погрузился в свой мир, игнорируя все вокруг. Чхве сделал шаг, и половица тихо скрипнула.              Уен тихо напевал что-то, устало растирая шею и глубоко дыша. Необъяснимое робкое волнение охватило с головы до ног, когда увидел, как рукав кофты задрался, оголяя утонченное, аккуратное запястье. Он сначала не обратил внимания, но сейчас глаза распахнулись в неверии: моментально узнал эту вязаную свободную кофту. Странное ироничное фыркание сорвалось с губ, и Чхве прижался плечом к косяку, с нежностью прислоняясь виском и улыбаясь; еще бы он не узнал свою собственную одежду. Уже в который раз Уен тайком таскает его вещи?.. Выглядел печально, беззащитно.              Сан не торопился, не старался привлечь внимание. Лишь спокойно смотрел на стройную фигуру перед собой, очерчивая легким влюбленным взглядом широкий разлет плеч, влажные после душа волосы, подвивающиеся на концах, длинные красивые пальцы и такие же красивые ладони, крепкие и жилистые. Уен был соткан из ночного освещения, мягкой шерстяной вязи кофты и душистого запаха кожи и чего-то еще, присущего лишь ему. Возможно, это была несгибаемость, спрятанная за внешней безупречной беззаботностью и хрупкостью. Непреклонные сила и стойкость, не сломленные тоской и грустью.              Однако в какой-то момент плечи его дрогнули, и эта самая стойкость задрожала, точно слабый цветок на ветру. Ладонь легла на столешницу, пальцы впились до побеления, а затем медленно-медленно, точно резкие движения приносят боль, сжались в кулак. Чон опустил голову, рвано вздохнул и сжал переносицу. Тело его мелко задрожало, а грудь тяжело вздымалась. Мужчина поджал губы и выпрямился, смахивая с щеки теплые капли растаявших снежинок. Омега оторвался от стола и отошел на пару шагов, судорожно вздыхая, и в этот момент Сан понял; почувствовал чужое присутствие. Вероятно, смахнул на усталость, из-за которой померещился мягкий, сладкий запах феромонов мужчины, по которому соскучился нещадно.              Хотел было что-то сделать, обернулся и замер, крупно вздрагивая от испуга. Не ожидал столкнуться взглядом с неожиданно появившимся мужчиной, вот и застыл на месте. Однако уже в следующую секунду испуг прошел, сменившись замешательством и недоверием. И в его глазах — карих, темных и глубоких — сначала мелькнула оторопь, затем узнавание, и наконец, затопила все лицо такая яркая, безудержная радость, что у Чхве перехватило дыхание. Он не бросился навстречу, лишь заломил руки на уровне груди, судорожно и торопливо выцарапывая наушники из ушей, не смея оторвать взор. Вдохнул полной грудью, делая шаг вперед. Губы его подрагивали, брови хмурились в неверии, словно отчаянно пытался что-то сказать, но не решался. Это мгновение растянулось, наполнившись гулкой, звонкой тишиной, в которой жили ночи разлуки, ночных тревожных звонков и доверительных разговоров по душам.               — Ты… — наконец сорвалось шепотом. Сан рвано вдохнул, открыл рот, чтобы ответить, но поперхнулся воздухом и заткнулся вмиг. Взгляд Чона метался по лицу напротив, глаза не мигая изучали, точно старались выцепить как можно больше и выжечь на сетчатке. — Обманщик, — нахмурился, притворно кривя губы в недовольстве. Чхве виновато улыбнулся, а потом раскинул руки в стороны.               — Сюрприз!.. — так же тихо выдавил, стараясь не звучать слишком взволнованно.              Чон лишь секунду выглядел озадаченным, а потом расслабленный смешок сорвался с губ. Он отступил, прижимая ладонь ко рту в трогательном жесте, и взгляд его увлажнился. Склеенные ресницы, чуть покрасневшие уголки глаз, залегшие под ними тени — казался таким тронутым и нежным, уязвимым до невозможности. Нервозность плыла по воздуху, смешиваясь с радостью и растущим предвкушением. Они не бросались в объятия друг друга, лишь жадно и трепетно изучали с ног до головы, будто встретились впервые и не могли понять, можно ли доверять друг другу. Дышали оба тяжело и глубоко, заполняя легкие до отказа. За две с половиной недели успели до ужаса истосковаться по этому немому присутствию, когда даже слова не нужны, чтобы понять друг друга.              Наконец взгляд Уена блеснул чем-то мягким и ласковым, щемяще-чувственным, а он взмахнул руками, молча подзывая к себе. И Сан безропотно подошел, послушно приближаясь тихо и осторожно, и вложил руки, еще холодные после улицы, в чужие, теплые и шершавые. Те самые руки, по которым болела душа последнее время. Омега смешливо прикусил губу и ладонью провел по волосам мужчины, смахивая остатки не растаявших снежинок, а после скинул снег с плеч и воротника, на миг задерживаясь горячими влажными пальцами на чужой шее, проводя по ней невесомо и бережно. Зачесал мокрую челку, оголяя лоб, и так и оставил руку на его затылке, перебирая кончиками пальцев и щекоча. Наклонил голову, улыбаясь, и Сан отразил улыбку несмело, аккуратно.               — Добро пожаловать домой, Сан-и, — прошептал.              И только тогда он позволил себе вздохнуть полной грудью. Облегчение, теплое и густое, как мед, разлилось по жилам, смывая усталость с дороги, одиночество чужого города, тяжелую грусть. Он был дома. В безопасности. В тепле, сотканном из дыхания спящей дочери, из света в глазах Уена, из аромата готовящегося ужина и счастливого, пусть и застенчивого, щекотливого ощущения под челюстью.              За окном, в черной бархатной глубине ночи, лениво кружились крупные, пушистые хлопья снега. Они падали бесшумно, заворачивая мир в мягкий, чистый покров, отделяя этот светлый островок кухни от всего остального. Зима, холод, расстояние — все осталось там, снаружи. Здесь же было только это: переплетенные руки, ненавязчиво перебирающие пряди пальцы на затылке, тиканье часов на стене, томный и, кажется, влюбленный взгляд.              От осознания этого стало трудно дышать, а приторная сладость растеклась по языку почти требовательно. Уен мимолетно опустил взгляд, внимательно глядя на чужую шею, но тут же вернулся к воодушевленному, покрасневшему не то от холода, не то от смущения и робкой радости, лицо.              Они не говорили ничего. Все слова казались сейчас плоскими и ненужными. Вместо них было лишь это безмерное, щемящее чувство правильности, будто все наконец так, как и должно быть. Это ощущение справедливой и верной закономерности — сладкое и горькое одновременно, пронзительное в своей простоте. Так все и должно быть. Он и должен был вернуться, увидеть мирно посапывающую Иын, снова пройтись по дому, ощутить бархатные прикосновения Уена, увидеть его хитрую и лукавую, но застенчивую улыбку, полную счастья и торжества.              Он прикрыл глаза, и мир наконец-то встал на свое место.