Вернись ко мне

…его слова, когда-то сказанные пацану: тысячелетним демонам сны не снятся. Это факт. Просто данность. Но впервые Сукуна настолько сильно об этом жалеет. Да он вообще жалеть начал только после появления этого раздражающего пацана в собственной жизни, до этого было совершенно похрену. Еще тогда, в тот день, когда уснул рожей в столешницу, Сукуна говорил ему именно так – что впервые жалеет о своем неумении видеть сны, и это было правдой. Просто в то время оставалась возможность лицезреть раздражающую пацанью рожу и наяву, а сон предполагал, возможно, разве что развитие тех сценариев с его участием, реализация которых не представлялась возможной в настоящем. Тех, где пацан уже наконец перестанет отрицать, что смотрит на него голодными глазами. Перестанет отшатываться и оскаливаться, стоит между ними наметиться чему-то большему. Или где Сукуна будет уверен, что ему не мерещится голод в глазах или возможность чего-то большего… Сейчас-то он точно знает, что не мерещилось, потому что с тех пор у них с пацаном было множество шансов продемонстрировать друг другу свой голод, жажду, потребность. Построенных на грубости, ярости, жесткости и… нет, не нежности. Не заботе. Тысячелетние проклятия ведь по определению не умеют в нежность и заботу, разве нет? В любом случае, сейчас-то все иначе. Потому что пацана нет. Нет. Нигде нет. Вот зачем Сукуне вообще нужны сны? Тот факт, что в принципе спать не нужно, всегда был очень полезным – какая тонна сэкономленного времени! Тупые мешки с костями и мясом треть своей и без того короткой жизни, сгорающей быстрее, чем спичка, тратят на то, что просто валяются в отключке на кровати. Это довольно-таки жалко. Вот и как их не презирать, если ничего больше не заслуживают? У не-шаманов даже никакой силы нет, уважать их по определению не за что, они так, мишура для фоновых декораций. Да и то слишком большая для них роль. Хотя стоит признать, что у Мегуми-то и пятая часть жизни едва ли накопилась бы, этот тупой пацан вечно забивал на такие понятия, как сон или еда. А потом профессионально притворялся, будто не готов от усталости рухнуть вот прямо сейчас. Что только доказывает: это хрень какая-то – быть смертным, хоть шаманом, хоть нет. Тем, кому приходится сжигать бесценное время на ерунду вроде сна и еды. Так что Сукуна точно никогда не хотел быть одним из тех, кто тратит жизнь таким образом. Сейчас тоже не хочет. Но… Даже во снах этот идиотский раздражающий пацан приходить к нему не желает. Не желал тогда, когда еще был здесь, рядом, но продолжал артачиться, упрямиться, отказываясь даваться в руки, сверкая решительными, умными глазами, бросая вызов, осознанно и нет, снова, снова и снова. Не желает и сейчас, когда больше нет шансов никак его увидеть. Когда он там, где Сукуна никак не может до него дотянуться. Даже тело отыскать – и то не может. Жалкий. Но, очевидно, он должен быть лучшим во всем, даже в том, как быть жалким, так что и здесь бьет все возможные рекорды, куда уж там мешкам с костями и мясом до него. Пацан должен был бы им возгордиться, а! Посмотреть на тысячелетнего демона в его лице и подумать… …вау. А он действительно хорош в том, чтобы быть никчемным. Или даже сказать это вслух, потому что уж с него-то сталось бы, уж ему-то отбитости хватило бы. Но на деле он ничего не может сказать. Даже когда Сукуна в состоянии отключки, такого бесполезного, ненужного для него состояния – и то не желает хоть раз к нему прийти. Сверкнуть яростно глазами. Рассказать, какое же жалкое тысячелетнее проклятие ему попалось, даже одного шаманского пацана спасти и то неспособно. Вот только Мегуми никогда не был покорным. Подчиняться и послушно приходить по одному требованию – это не о нем. Он может задвинуть на второй план гордость, эго, когда это нужно для дела. Но не для самого себя. Уж точно не для одного короля проклятий, из которого, похоже, скорее получается король неудачников. Ха. Смешно. Ты оценил, Мегуми, раздражающий гребаный пацан? …нет ответа. Нет. Нет. Нет. Хотя, на самом деле, сейчас Сукуна даже уснуть не может, что уж говорить о каких-то там снах. Ему вообще не до этого. Еще более жалко было бы, пожалуй, если бы и впрямь решил в такое время вдруг бесполезно отсыпаться. Может быть, в каком-то смысле и хорошо, что снов видеть не может. А вдруг, если бы Мегуми все-таки приходил к нему в это время… Заставлять себя просыпаться не хотелось бы? Жалкая часть тянула бы обратно, туда, в сны, где можно вновь его увидеть. Но Сукуне нужен настоящий пацан. Живой. Из плоти и крови. С его душой и разумом, заключенными в теле. Чтобы зарычать ему в лицо за все, что натворил. Так что они с Годжо теперь каждую возможную секунду тратят на поиски, чтобы, как выясняется, быть жалкими и бесполезными уже вдвоем. Но даже его все более отчаянный с каждой их неудачей вид никакого облегчения не приносит. Какое там облегчение, если тут бы с собственным отчаянием как-то справиться? Гребаный пацан. Зачем он вообще в жизнь Сукуны ворвался? Ведь ему же отлично жилось, как тысячелетнему проклятию, которому на все поебать! Существовал себе в свое удовольствие, сея мрак, разруху и смерть, осыпая всех болью, как конфетти, и кишками наружу, как гирляндами. Веселое праздное времяпрепровождение. А потом этот гребаный Фушигуро Мегуми – и вот где Сукуна теперь. Из кожи практически вылезает, пытаясь его отыскать, потому что без, в пустоте, в одиночестве не в удовольствие уже вообще ничто, даже просто дышать, что, технически, по определению без надобности, а изнутри изъедает злостью и болью за него, из-за него, ради него Тысячелетним демонам болеть не должно. Это всем остальным должно болеть из-за них. Так в какой момент что-то пошло настолько не так? Каким гребаным образом один-единственный пацан умудрился настолько сломать?! А может, не снящиеся тысячелетним демонам сны к лучшему просто потому, что есть у Сукуны смутное, тошнотворное подозрение: он бы все равно в своих гребаных снах видел то же самое, что видит каждый раз под закрытыми веками. Кровавое месиво, дыру там, где недавно так нужно билось сердце. Удивленный взгляд ярких глаз на собственную грудину, будто совсем не ждал, что его суицидальные порывы однажды к этому приведут. То, как этот невыносимый нахальный упрямец ломанулся вперед, отталкивая назад его. Его, Сукуну. Чтобы самому подставиться… Об этом вспоминать особенно горько и тошно. Этих кошмаров хватает и так, прокручивающихся в голове снова и снова, не остановить, не оборвать, не выкорчевать, чтобы видеть их еще и во снах. Да кто идиотского пацана вообще о таком просил?! Перед ним – гребаное тысячелетнее проклятие! Он был бы в порядке, даже если бы в него техникой угодило… Ну, наверное был бы. Сейчас, конечно, полной своей силы у Сукуны нет в наличии, но даже так выжить у него оставалось больше шансов. Это в любом случае того не стоило. Так что с гребаным. Пацаном. Не так? Нахрена он это сделал? Нахрена… Если бы Сукуна мог – въебал бы Мегуми по челюсти со всей мощью тысячелетнего проклятия за такие выкидоны, но не может. Не может. Не может. Теперь, вероятно, никогда уже не сможет. Но, если уж говорить начистоту… А мог ли раньше? Конечно, прежде все эти суицидальные порывы не приводили к летальным последствиям, но ведь не раз бывало достаточно ужасно и до этого. Идиотский пацан никогда не умел себя беречь…