Вернись ко мне

…идиотский пацан вообще не умеет себя беречь. Как же сильно это Сукуну бесит. Бесит, выводит из себя, злит просто до невозможности. Как только этот мудак очнется – обязательное ему по роже въебет. Да-да, он типа шаман, еще и с обостренным чувством справедливости и жертвенности, это типа его работа, защищать все эти мешки с костями и мясом. Прочее бла-бла-бла. Но как насчет защитить самого себя?! Сам пацан ведь тоже мешок с костями и мясом! А значит, это в том числе его прямая работа, себя защищать, разве нет? Логично же! Ведь он всегда настолько придерживается логики и рациональности, почему бы не поступить так и в этом раз? Но не-е-е-е-ет, именно пацан всегда рискует собой больше всех остальных, именно ему так сильно нужно подставляться снова и снова под удар, именно его идиотская туша чаще всего оказывается потом окровавленной и переломанной. Как же. Сукуна. Взбешен! …и, возможно, чуть-чуть обеспокоен. Возможно. Или нет. Да кто вообще будет об этом тупом пацане переживать?! Точно не Сукуна! Пусть сам о себе переживает, ему лишь полезно будет хоть немного этому научиться! Только вот, похоже, именно такому обучаться отказывается. Только тому, как в очередной раз себя в какую-нибудь особенно суицидальную миссию швырнуть. Раздражает все-таки. Но есть и человек, на которого он злится сильнее, чем на бесячего пацана – и это Годжо. Предполагается, что тот, типа, здесь сэнсэй, который должен присматривать за своими учениками. Или бывшими учениками, сейчас они, наверное, скорее коллеги, но Сукуна считает, что бывших сэнсэев не бывает. Если уж собрался учить и присматривать, то делай это полноценно, уебок гребаный! А ведь это именно он потащил гребаного Фушигуро на какую-то битву, а потом принес его, всего окровавленного, едва дышащего, бессознательного и, соответственно, неспособного самого себя обратной техникой хоть как-то залечить. Ну а сам Годжо такой по шестиглазому и всесильному бесполезный, что залечивать кого-то, кроме себя обратной техникой способен разве что едва-едва. Получилось у него ровно настолько, чтобы пацан только кровью не истек и не сдох где-то на полпути, после чего притащил его в медпункт этой их такой же бесполезной школы, жизнерадостно и весело, во всю мощь легких горланя: – Есть тут кто? Мегуми-чану не помешала бы помощь! Наверное, Сукуна в тот момент его уебал бы, и плевать, что теперь объективно слабее, к сожалению. Сила чистой ярости это компенсировала бы. Но он знает Годжо уже годами, так что мог видеть за этой фальшивой жизнерадостностью все же искрившие беспокойство и чувство вины. Его спасло именно это, а еще тот факт, что пацан расстроился бы, если бы его сэнсэй так бездарно почил. Не то чтобы Сукуне есть дело до его расстройства… Ну да неважно! В общем, пусть Годжо радуется временной отсрочке и живет пока что. Но только пока что. Когда пацана наконец подлатали и ушла вероятность того, что этот мудак все-таки сдохнет, то Сукуна сначала всласть наорался на этого шестиглазого уебка – должен же он был хоть как-то, хоть немного отвести свою тысячелетнюю проклятую душу, раз уж без драки обошлось! А потом сгреб пацана в охапку и отправился с ним домой, запретив всяким шестиглазым уебкам даже приближаться туда. Как ни странно, но Годжо ни спорить на стал, ни вообще на злобное рычание как-либо отвечать. Только попросил серьезно, уже без этой фальшивой жизнерадостности: – Напиши мне, когда он очнется, ладно? – Вот делать мне больше нечего, – огрызнулся в тот момент Сукуна, изрядно недовольный мыслью о том, что раздражающий пацан наверняка и сам об этом в первую очередь оповестит, стоит ему глаза открыть. Так что даже заставить Годжо подольше помучиться не получится. Именно таким образом он оказывается здесь и сейчас, уже в их квартире, где то и дело тревожно погладывает на бессознательную гребаную тушу, уютно устроенную на диване. Не в состоянии даже отойти далеко. Теоретически Сукуна, конечно, понимает, что все в порядке с этим мудаком в отключке, подлатали его действительно нормально, а в себя тот до сих пор не пришел, вероятно, только потому что слишком выжат битвой, ранениями и у него пока что нет на это энергии. Да откуда бы ей взяться, если этот суицидник вечно забывает и про сон, и про еду?! Только когда они начали вдвоем жить, теперь без сопляка, как частого посредника в их общении, разговаривая непосредственно друг с другом, проводя куда больше прежнего времени вместе – Сукуна осознал, насколько огромных масштабов это достигает. Ему-то самому сон и еда не нужны, но и тупого Фушигуро за едой или сном удается застать крайне, крайне редко. Иногда кажется, что этот мудак бодрствует почти столько же, сколько он сам – то есть, круглые сутки, – а их холодильник так постоянно и пустовал бы, если бы это как раз Сукуна не принялся напоминать, что не мешало бы его чем-то полезным и съедобным наполнять. Стоило понять, что и напоминания мало срабатывают, как он вовсе принялся наполнять его сам. Так проще. Экономит как время, так и тысячелетние гребаные нервы. Ему не нужен сожитель и напарник по работе, который в любой момент может грохнуться в голодный обморок! Причина того, что вообще обращает на такое внимание, исключительно в этом. Очевидно. Проблема еще и в том, что, если пацан и питается, то это вечно какой-нибудь фастфуд, наскоро слепленные бутерброды и прочие варианты в том же духе, которые вряд ли хоть сколько-то ему на пользу. В общем-то, у Сукуны уже даже мелькала мысль, не начать ли самому готовить… Но – нет. Он – тысячелетний демон. Он – тьма, страх и воплощение хаоса. Он не собирается стоять в фартушке у плиты и готовить для пацана обеды, как какая-нибудь добропорядочная домохозяйка! Не собирается! Или… Нет! Ни за что! Нечего даже задумываться о таком! Фу! Омерзительно! Да и вообще, пошел этот пацан… далеко. Очень. Когда очнется, тогда и очнется. Сукуна не беспокоится о нем. Ни капли. По квартире совсем не мечется загнанным зверем, ожидая, когда же этот мудак наконец откроет свои мудацкие глаза. Не возвращаться то и дело к нему, с периодичностью где-то раз секунд в пять, чтобы проверить, не произошло ли это уже. Точно не выдыхает с облегчением, когда тот наконец в себя все-таки приходит. Ну не прошло и еще одного тысячелетия! Единственная причина, почему он вообще уложил пацана на диване в гостиной, а не у него в комнате – это как раз чтобы одним глазом продолжать присматривать за ним беспалевно, о чем никому не нужно знать. Все-таки стоять над его тушей, лежащей в кровати, и продолжать напряженно пялиться было бы, ну, совсем уж стремно. Даже по меркам тысячелетнего демона. Так что теперь Сукуна может вполне успешно – наверное – притвориться, будто просто мимо проходил и вообще своими делами занимался, когда пацан наконец с глухим, болезненным звуком начинает шевелиться и открывает мутные, дезориентированные глаза. У него даже есть время на то, чтобы сменить гримасу беспокойства и облегчения на злобный оскал и ехидно сказать: – Неужели, наша спящая красавица проснулась? Ну наконец-то! Засасывать тебя ради того, чтобы разбудить, я точно не собирался. Если уж мы когда-нибудь наконец-то засосемся, пацан, то для такого ты должен быть в полном сознании и всем своим видом демонстрировать, насколько счастлив открывшимся перед собой восхитительным перспективам. – Я только пришел в себя и еще психологически не готов к твоему дерьму, – в ответ недовольно бурчит пацан, с мученическим видом прикрывая лицо ладонью. Оскал Сукуны невольно становится напряженнее. Внутри него мощным потоком вновь поднимается и распаляется злость, немного притихшая под силой не-беспокойства-потому-что-да-кто-тут-вообще-беспокоился-за-этого-суицидника-точно-не-тысячелетнее-гребаное-проклятие-которому-до-него-вовсе-дела-нет. Зато теперь, когда упомянутый суицидник все-таки не довел свое суицидное дело до конца и наконец-то пришел в себя… Ну, можно оторваться хотя бы немного! Компенсировать весь тот страх, который вообще, ни секунды за него не испытывал. Так что Сукуна скользит к нему ближе, присаживается рядом на корточки. Смотрит на все эти многочисленные бинты, выглядывающие из-под одежды пацана, и глушит опять попытавшееся всколыхнуться беспокойство, на первый план старательно выталкивая злость, которую наконец собирается отпустить на свободу хотя бы в едких словах. Хотелось бы сделать это и физически, или в кулаках, или в вырвавшейся технике. Но… Да черт возьми! Потянувшись вперед, Сукуна хватает его за подбородок далеким от нежности жестом, но и не таким, чтобы остались потом синяки. Этому придурку и без того хватит. Поворачивает к себе так, чтобы они пересеклись взглядами со все-таки убравшим ладонь с лица пацаном, и злобно скалится, ядовито выплевывая: – А к чему ты тогда был готов, пацан? К тому, чтобы вообще не очнуться? Потому что, кажется, ты на этот раз приложил особенно много усилий к тому, чтобы именно так и случилось. Взгляд у Фушигуро моментально становится сосредоточеннее и острее, он весь подбирается. Даже начинает приподниматься, что за раздражающий упрямец, но с шумным выдохом опускается назад и больше уже не пытается геройничать, а Сукуна лишь усилием воли удерживает себя от того, чтобы никак не выказать беспокойство, которого, конечно же, не ощущает. Тем не менее, отвечает пацан уже тверже и ровнее: – Я делаю только то, что должен делать… – Ну, если ты считаешь, что должен сдохнуть, то тогда да, не могу поспорить. Ты на верном пути. Удивительно даже, каким образом до сих пор не достиг цели, – злость только распаляется сильнее из-за того, что этот придурок явно совсем не планирует хоть сколько-то в своем поведении раскаиваться и, похоже, даже не думает, будто сделал что-то не так. Наоборот, явно считает, что его суицидные наклонности вечного жертвенника – это нормально. Так и надо. Следует продолжать шагать в том же направлении. Пальцы второй руки Сукуны вжимаются в оббивку дивана с силой, почти прорывая ткань, пока он убирает ладонь от лица пацана так осторожно, как может – примечательно, что тот не попытался сам сбросить… или ничего примечательного, возможно, просто нет сил даже на это. Приходится прилагать усилия к тому, чтобы пытаться держать себя под контролем и по этой невозмутимой, упрямой роже все-таки не врезать. Конечно, у него и впрямь мелькали мысли о том, чтобы, как только пацан очнется, обязательно нужно ему уебать, но… На самом деле, Сукуна не хочет его бить. То есть, хочет, но не хочет. Сложная концепция, и тем не менее. Да на пацане и так живого места нет! Только одни глаза и искрят жизнью ярко и упрямо. Какое уж тут бить? В этом даже интереса никакого нет – добивать того, кто и так уже полудохлый. Кто сам себя вполне успешно чуть не добил. Мысль о собственном кулаке на этом лице и о том, чтобы добавить ему еще синяков, почему-то совсем не прельщает. Так что Сукуна только вжимается пальцами в оббивку сильнее и сильнее, стараясь сдерживать свою злость и сцеживать ее только ядом в слова. Но пацан ему в этом совсем не помогает, когда отвечает уверенно и решительно: – Если нужно будет ради чьего-то спасения сдохнуть – значит, сдохну. Понимаю, тебе недоступно осознание такой сложной концепции – жертвовать твоей бесценной жизнью ради кого-то. Но такой уж я. Можешь осуждать. Мне плевать. …я бы пожертвовал своей бесценной жизнью ради тебя, – вдруг мелькает в голове Сукуны неожиданно для него самого, и он на секунду пораженно застывает. Но тут же раздраженно от самого себя и от таких глупостей отмахивается. Заталкивает эту абсурдную, идиотскую мысль подальше. Хорошо хоть, что вслух не ляпнул! А вслух он ехидничает: – Ах, ну раз уж ты мне милостиво разрешил, то да, я осуждаю. Еще и как! – Да какое тебе вообще дело? Ну сдохну я и сдохну. Порадуешься, не буду больше у тебя перед глазами мельтешить. Или вообще не обратишь внимания и не заметишь, что меня больше нет. С чего такая истерика? – огрызается в ответ пацан. Вроде бы, вполне справедливые слова. Действительно. С чего это Сукуна вдруг истерит, когда ему должно быть настолько тотально похрен, насколько это вообще возможно? Но почему-то… Почему-то эти слова болезненно прилетают по диафрагме напоминанием того, насколько мало он значит в жизни Фушигуро – до того мало, что даже беспокоиться о нем и то не позволено. Ему, похоже, вообще не приходит в голову идея, что тысячелетний демон-мудак может о нем по-настоящему беспокоиться. Закономерно. Логично. Особенно если учесть, что беспокоиться и впрямь не должен и так старательно отрицал это перед самим собой все то время, что пацан валялся в отключке. Но все равно. Ауч. – Всего лишь переживаю, что ты оббивку на диване кровью заляпаешь. Сам потом будет оттирать, если что, – по итогу лишь с показательным ядом произносит Сукуна, фальшиво-остро оскалившись, пока внутри у него простираются мили арктических пустошей, сотворенных холодом пацана. Резко отвернувшись, понимая, что больше не может в эти решительные и равнодушные глаза смотреть, он вскакивает на ноги. Бросает напоследок: – Пожри хоть чего-то, чтобы не сдохнуть, – замолкает на секунду и оскал становится ощутимо кривее, когда исправляется: – Ну, или не жри и сдохни. Мне же все равно плевать, да? – в последний вопрос проскальзывает горечь, которую Сукуна совсем не планировал и даже сам не хочет понимать. Когда он разворачивается и начинает решительно уходить, в спину прилетает как-то растерянное: – Сукуна… Решительность моментально покрывается трещинами. Он ненавидит то, как огромная часть его тут же рвется отозваться, обернуться, вернуться, ломануться назад по первому зову пацана, так что заскрипевший зубами Сукуна, во многом на зло самому себе, продолжает двигаться к двери. Хлопает ею самым недостойным для тысячелетнего демона образом, закрывая за собой. Тупой, бесячий, идиотский пацан. Почему на него. Сукуне. Не плевать?..