Вернись ко мне

…но, при всем рациональном мышлении Мегуми, все-таки приходится признать, что происходящее сейчас довольно-таки иррационально. Он вообще не знает, как они в такой ситуации оказались. – У меня возник вопрос, Сукуна, – ровным тоном констатирует Мегуми, в ответ получая ленивое и расслабленное, вопросительное: – М-м-м? – приятно щекочущее ему ухо теплым дыханием. Вот только он не позволяет этому себя отвлечь – хотя отвлечься, очень, очень легко, да и еще приятно, и хочется, кошмар какой-то, – и все же спрашивает монотонно: – Почему мы с тобой вообще вместе принимаем ванну? – Как я понимаю, вариант: потому что это приятно и нам обоим нравится – вряд ли тебя устроит, да? – фыркает снисходительно Сукуна и прежде, чем Мегуми успел бы на это среагировать – потому что это возмутительное, ужасное, непростительное… и очень правдоподобное обвинение – сам продолжает насмешливо: – Тогда как тебе такой: мы экономим воду. – Экономим воду? – с недоверчивой язвительностью переспрашивает Мегуми. А Сукуна спокойно подтверждает, рассеянно скользнув ладонью ему по бедру, от чего по позвонкам проходится приятный жар: – Экономим воду. Ты же весь такой правильный, принципиальный и благородный, что просто ужас. Наверняка должен быть большим блюстителем защиты природы. Так что тебе этот вариант должен понравиться. Как раз вписывается во все это твое унылое… то есть, правильное шаманское мировоззрение, – хмыкает он вновь с насмешкой, но не обидной, а беззлобной и даже отдающей теплом. Чуть отодвинувшись в бок, чтобы бросить на Сукуну скептичный взгляд из-за плеча, Мегуми заглядывает в его глаза, сверкающие алым весельем и кровавыми, но на удивление добродушными, какими-то едва не уютными бесами, которые теперь так знакомы и больше уже не пугают. Как давно это произошло: страх перед ним полностью ушел? Ведь тысячелетнего демона нужно бояться. Это обычный здравый смысл… Ладно, неважно. Еще пару секунд он пытается выдержать серьезное выражение лица, но уголки губ у него сами собой вздрагивают и короткий, тихий смех все же вырывается изо рта. Глаза у Сукуны вспыхивают ало и алчно, голодно… нежно? Абсурд. Подавшись вперед, он ловит губами смех Мегуми, который против воли превращается в глухой, довольный звук. Когда они отрываются друг от друга, Сукуна трется о его висок таким жестом, что иначе, как ласковым, его сложно назвать, и тихо, сипло говорит: – Давай остановимся на версии с экономией воды, а ты перестанешь задавать раздражающе-логичные вопросы и будешь просто наслаждаться моментом, м-м-м? – Ладно, мы экономим воду, – хмыкает Мегуми, потому что не может, увы, отрицать, что момент и правда приятный, так что сойдет и такая отговорка, и все-таки не может не добавить ехиднее: – Но как именно в концепцию экономии воды вписывается то, что сейчас упирается мне в зад? – Это уже не моя вина. Не хочешь, чтобы тебе что-то куда-то упиралось – нечего быть таким горячим. А еще голым. И мокрым. И лежащим на мне. И вообще, я тысячелетний демон, а не железный демон, – принимается ворчать Сукуна самым неприличествующим для короля проклятий дурашливым образом, и Мегуми добродушно закатывает глаза уточнее: – Ты раздражающий демон. – Не без этого, – смеется Сукуна, и алый блеск в его глазах становится хитрее, нахальнее, когда он ухмыляется и продолжает: – Но если тебя что-то не устраивает, то мы всегда можем поменяться местами и пусть это мне в зад что-нибудь поупирается. Потому что там явно есть, чему поупираться, а я всегда только за, – более низким, манящим голосом говорит он, при этом скользнув ладонью на пах Мегуми и проведя ладонью по его действительно стоящему члену. Не его вина! Вообще-то, и Сукуна тут весь такой горячий, и голый, и мокрый, еще и держит расслабленно распластавшегося на нем Мегуми в своих дурацких руках с этими их увитыми татуировками бицепсами, и у кого тут вообще не встало бы! Он – здравомыслящий шаман, а не железный шаман. Ага. Вроде того. Хотя со здравомыслием в компании Сукуны тоже начинаются проблемы. Да и вообще все это озвучивать вслух он не собирается, еще чего. Еще сильнее укреплять и возвышать тысячелетнее демоническое эго может быть опасно для мира. Он и без того вот-вот грозит небо расколоть. – Прекрати так делать, а иначе нам придется набирать воду заново, а это полностью уничтожить всю отмазку про экономию, – по итогу лишь произносит Мегуми более хрипло, едва удержавшись от того, чтобы двинуть бедрами навстречу ладони Сукуны. – И меняться я пока что не хочу. Меня вполне устраивает валяться на своем персональном кресле. – Засранец шаманский, – тепло смеется Сукуна, ткнувшись носом ему в шею, и дразняще добавляет, вновь щекоча теплым дыханием кожу: – Впрочем, меня тоже вполне устраивает жамкать свою дакимакуру. – Придурок тысячелетний, – фыркает ответно Мегуми, отказываясь оставаться в долгу. А затем Сукуна ведет носом выше, по линии челюсти, по скуле более жарким жестом, пока не добирается до уха и выдыхает в него ниже, интимнее: – Но ты точно хочешь, чтобы я остановился? – при этом вновь, теперь чуть настойчивее скользя ладонью по бедру и чуть царапая ласково, провоцирующе. – Можем просто притвориться, что каждый из нас принял ванну по отдельности… – Притворство – это не по моей части, – хмыкает Мегуми, но и сам слышит, как собственный голос становится на пару тонов более хриплым. – Тогда как насчет того, чтобы вообще перестать притворяться, будто все это – только ради экономии воды? – парирует Сукуна, и Мегуми, все еще повернутый чуть боком и смотрящий на него через плечо, замечает, как алый отблеск глаз становится немного напряженнее, пристальнее. Будто ответ каким-то образом очень важен. На самом деле, вдвоем в ванной они оказались по вполне обычному для них сценарию. Просто Сукуна предложил это насмешливо и поддразнивающе, вряд ли хоть сколько-то всерьез, всего лишь как часть очередной их беззлобной перепалки – в последнее время они все чаще оказываются именно вот такими, беззлобными, добродушными, до страшного домашними и привычными. Ну а Мегуми принялся дразнить в ответ, и вот, каким-то образом, по итогу этого они оказались здесь и сейчас. Не то чтобы он о чем-то жалеет. – Но все в порядке, если ты не хочешь ничего больше, – серьезно добавляет Сукуна раньше, чем услышал бы ответ, осторожно убирая ладонь со стояка на другое бедро. – Я просто хотел поваляться с тобой в ванной и ни на что большее не намекал. Только после этих слов Мегуми наконец с удивлением осознает, что. О. Похоже, для Сукуны все изначально не было шуткой, и он, хоть и в обычных для него насмешливых интонациях, сразу предложил это всерьез. Действительно хотел вот этого, расслабленного, спокойного и теплого, что происходит сейчас. Но без намека на большее. А лгать об этом ему попросту смысла нет. Осознание поражает и ударяет по костям, вот только приятным, согревающим образом. Что-то внутри смягчается, но и разгорячается одновременно с этим. Обхватив ладонь Сукуны своей, Мегуми направляет ее обратно от бедра к члену, и, удерживая его взгляд своим, низко говорит: – Давай, я не против. А Сукуна, теряя всю свою покрывающуюся трещинами серьезность, утыкается ему в плечо лбом и выдыхает немного скуляще, с явным облегчением, после чего приглушенно ворчит: – Ну слава… тебе, наверное. То есть, я ни на что правда не намекал и, конечно, сдержался бы, но это было бы охренительно сложно, когда ты весь такой… в общем-то, ты, – ворчит он, и веселое фырканье Мегуми перерастает в рваный выдох, когда Сукуна, на этот раз уже настойчивее, решительнее, сжимает его член ладонью, начиная по нему водить, и ловит губы своими. Он действует осторожно, бережно, до томления медленно, размеренно двигает рукой, никуда не торопясь, без грубости и жесткости. Уже зная, как доставить этим больше всего удовольствия. При этом скользит губами по шее, плечу, ключице, ласково покусывает, вылизывает, совсем не по-тысячелетне-демонически нежничает, туманя голову и подбрасывая куда-то к небу. Поначалу, когда Сукуна был вот так, сзади, Мегуми немного напрягался, но это ощущение быстро ушло. Потому что у него никогда, ни разу не создалось ощущения, будто это какой-то незнакомец, раз не мог видеть постоянно лицо – он всегда, неизменно остается безошибочно узнаваем. Данность. Аксиома. В том, как касается и целует, в его хриплом, низком шепоте, в тембре его дыхания, даже в самой энергетике – ощущается Сукуна. Сукуна. Сукуна. А Мегуми просто не может не знать, не чувствовать это всем собой, каждой клеткой своего тела, каждой частью сознания и каждым проявлением инстинктов, чуйки, интуиции – рядом именно Сукуна. Знание, которое всегда успокаивает и приносит удовольствие, даже если так не должно быть. Тысячелетний демон же. Король проклятий. Двуликий. Но поздно об этом думать. Что есть, то есть. Хотя видеть его в процессе все же нравится больше. Может быть, потому что вид этого дурацкого татуированного лица, этих блестящих алыми преисподними глаз раздражает совсем не так сильно, как Мегуми пытается показать. Особенно, если их кровавый алый принимается искрить восхищением и мягкостью. Теплом и жаром одновременно. Все тяжелее говорить себе, будто это только кажется. Но ясности его сознания все еще оказывается достаточно для того, чтобы заметить – доставляя удовольствие ему, при этом Сукуна совсем ничего не пытается сделать с собственными стояком. Даже бедрами не двигает, полностью сконцентрированный только на Мегуми, и это не совсем справедливо. Поэтому он хрипит: – Погоди. А Сукуна тут же останавливается – он всегда останавливается, по одному слову, даже без слов, если замечает какие-либо признаки того, что Мегуми некомфортно или плохо, и тысячелетний демон не должен так себя вести, но тем не менее. От этого до страшного согревающе и хорошо. Его следующий вопрос звучит с промелькнувшим беспокойством: – Что-то не… Но Мегуми, не слушая его, уже движется. Смещается чуть выше, так, чтобы стояк Сукуны оказался между его бедер, сам устраивается удобнее между разведенных татуированных ног, собственные сжимая покрепче, бросает взгляд из-за плеча и хрипит: – Вот. Можешь толкаться. Не хочу, чтобы хорошо было мне одному. Когда алым отблеском в глазах Сукуны мелькает уже знакомая нежность, становится сложнее прежнего убеждать себя в том, что это только мерещится. Еще на несколько уровней сложнее – стоит ему ласково коснуться плеча губами и просипеть поразительно мягко: – Мне хорошо, когда хорошо тебе. А Мегуми очень, очень пытается не придавать слишком больше значение этим словам. Они – просто влияние момента, приходится повторять себе мысленно. Ничего больше. Только что-то верится в это все хуже. Но наконец Сукуна, вновь принявшись двигать ладонью, начинает и сам неторопливо толкаться бедрами, и это оказывается на удивление приятно. Конечно, не проникновение, но по ощущениям схоже. Они ловят губы друг друга своими в чем-то ленивом, размеренном и щемящем за ребрами, мир плавится вместе с костями Мегуми, и когда Сукуна кончает, он выхватывает ртом, пробует на вкус рваный и рычащий, сопровождающий это стон. Вкусно. Приятно. Но при этом татуированная, сильная, но осторожная рука ни на секунду двигаться не перестает. Продолжает доводить до пика, не сбиваясь с ритма. Так что очень скоро Мегуми следует за ним, рвано выдохнув, наполняясь удовольствием до краев и через край, и, пока смотрит на Сукуну из-под полуприкрытых век, в его глазах мерещится закатно-алый, насыщенный восторг в этот момент. Точно всего лишь мерещится. Иначе не может быть. Не может. Ведь так? Глупо позволять себе верить в обратное… даже если все тяжелее не верить. Пару секунд они пытаются отдышаться, глядя друг на друга затянутыми удовольствием взглядами и в унисон дыша, а затем Мегуми бросает взгляд вниз и морщится: – Прощай весь самообман про экономию воды, – беззлобно ворчит он. А ответом ему служит сиплый теплый смех. Как же восхитительно, завораживающе Сукуна все-таки смеется…