Вернись ко мне

…все-таки смеется все-таки этот раздражающий чертов пацан завораживающе, восхитительно. Ну, или смеялся. Оказывается, Сукуна просто ненавидит это гребаное прошедшее время. Ну, или начал ненавидеть в последние несколько дней. Вроде того. Да чтоб его, а. Теперь ему остается доставать отголоски этого смеха разве что из глубин собственной памяти. Хорошо, что каждый раз, когда Мегуми смеялся – он почему-то застывал и внимательно слушал, пристально вглядывался, пытаясь запомнить такой момент-редкость в мельчайших деталях. Каждый отголосок звука, каждую мелочь в движениях, даже то, как параллельно тихому, приятному, веселому хрипу дергался острый кадык. Но кто же знал, что это придется кстати в таких обстоятельствах? Вот только теперь у Сукуны мелькает тревожная, параноидальная мысль: а что, если однажды начнет забывать, но возможности обновить, подпитать новыми свои воспоминания уже не будет? Конечно, на память он никогда не жаловался, а ведь все равно воспоминания о том, что было тысячу лет назад, теперь смазались, стали нечеткими, посеревшими, словно фотографии, обесцветившиеся от давности. Что тогда будет с его нынешними воспоминаниями спустя еще одну тысячу лет? Или… Захочет ли Сукуна вообще эту тысячу лет прожить? Может, и смысла нет думать о том, насколько надежна собственная память, потому что шанса проверить это ему и не представится. Не пожелает, чтобы представился. Сейчас у него одна цель – найти наконец пацана, хотя бы его тело, увидеть, убедиться, выпустить наружу ту боль, которая изнутри жрет, тем или иным образом. Желательно бы облегчением, узнав, что этот упрямец все-таки смог переупрямить даже саму смерть. Уж кто еще может оказаться на такое способен? Но если… Если больше его самого в этом теле нет, а вернуть окажется невозможно… Тогда-то что? Тогда все, что Сукуне удается увидеть в своем будущем при попытке туда заглянуть – это разве что мир, собственными же силами обратившийся в такую же разруху, как и его внутренности. Но вот для самого себя будущего он не видит никакого. Раз уж пацан не захотел оставаться с ним. Тогда сам отправится за пацаном. Этот мудак никуда от него не сбежит, ни в какое посмертие, ни в рай, ни в ад, ни в чистилище, ни в другую галактику. Сукуна все равно ему, посмевшему сдохнуть придурку, заслуженно въебет по роже. В любом из существующих или нет миров. Даже если для этого придется сдохнуть самому. Даже если. Забавно, но эта мысль, о собственной добровольной смерти, не вызывает в нем никакого отторжения, возмущения, страха, потребности хоть сколько-то такому раскладу воспротивиться. Так долго гнался за бессмертием, а теперь… Зачем оно ему теперь? Что дальше-то с этим бессмертием делать, потеряв того, что впервые за тысячу лет показался реальным смыслом еще одну тысячу лет прожить? Не бесцельно, как раньше, ради самого факта существования, просто чтобы продолжать и дальше разрушительно шествовать по миру. А наконец с гребаной целью, которая воплотилась в одном нахальном раздражающем пацане. Который приручил. Чтобы затем сбежать куда-то за грань. Но ведь он никогда ни от чего не сбегал! Так какого хрена?! Где его хваленая гребаная ответственность, которую никогда и ни на кого не перекладывал? Приручить-то приручил. А вот отвечать за это отказался. Теперь остается лишь задаваться какими-то бессмысленными вопросами: как? Почему? Когда все это произошло? Как так вышло, что Сукуна даже не пытался такому исходу сопротивляться? Каким образом какой-то там гребаный шаманский пацан вдруг умудрился стать единственным долбаным смыслом за тысячу чертовых лет? Вот только осознал все лишь после того, как рядом его уже нет. Теперь даже отрицать нихрена не выходит. Как же раздражает. Бесит. Выводит из себя. Впрочем, менять уже в любом случае что-либо слишком поздно. Да и что делать дальше, Сукуна подумает потом. Или же думать не будет вовсе и просто отпустит на свободу вот это в самом себе, жаждущее разрухи и крови, лишь временно сдерживаемое. Там уж как пойдет. Сейчас бы для начала пацана-то все-таки найти, потому что их с Годжо успехи продолжают оставаться нихрена не успешными. – Почему ты не подключишь к этому сопляка и ту девчонку? Не верю, что им вдруг резко стало на пацана похрен. Или они и правда настолько эгоистичные мудаки, что даже тысячелетний демон готов за это их презирать? – рычит Сукуна в один из дней так, что даже едкость скорее фонит разъяренным отчаянием, когда вообще вспоминает о существовании этих двух идиотов. Конечно, он король проклятий. Который никогда никого не просит о помощи, тем более таких бесполезных сопляков… Но вот Годжо-то попросить может! Должен! Не он ли недавно затирал: надо всем объединиться для того, чтобы любыми силами пацана найти, потому что так шансов больше? Так какого хрена?.. – Вообще-то, они помогают, – спокойно отвечает Годжо, в лучших невпечатленных традициях одного вечно невпечатленного пацана, совсем не выглядя хоть сколько-то задетым вспышкой Сукуны. – Но подальше отсюда. Потому что я думаю, что тебе с ними лучше не встречаться. Во имя сохранности их жизни. – Похоже, ты вдруг забыл, что если я убью сопляка, то сам следом за ним сдохну, – хмыкает Сукуна, но уже без особой силы, больше устало, чем раздраженно. Весь его запал уже ушел в эту короткую вспышку. Остальное же в нем, что еще способно на хоть какие-то проявления что ярости, что обреченности, что боли – направлено только на Мегуми. Для бессмысленного мира ресурса уже не хватает. – А ты сам-то вспомнишь об этом, когда придет момент? – вскидывает брови Годжо. На это Сукуна, кажется, не может ответить утвердительно. Он сейчас вообще ни о чем не помнит, кроме того, что ему нужно одного пацана отыскать. Все остальное меркнет, истлевает на фоне этого – в том числе и сохранность собственной жизни. Которая вообще мало его теперь волнует. – Ну, сопляк все равно бесполезен, от мира без него не убудет. А тебе я только все упрощу, если вот так легко сдохну, разве нет? – раздраженно скрипит зубами Сукуна, и взгляд Годжо становится острее, пристальнее, но, как ни странно, там все еще нет ни неодобрения, ни угрозы, ни даже презрения. Только опять это странное, бесячее понимание, которое ему от шестиглазого уебка точно не нужно. Вскинув брови, Годжо с фальшивым весельем хмыкает: – Ну надо же. Так долго пытавшийся достичь бессмертия тысячелетний демон, которому теперь плевать на собственную смерть. Какой занимательный случай, не находишь? – оскалившийся Сукуна уже хочет подробно рассказать, куда ему следует свое бесценное мнение на этот счет и бессмысленные рассуждения запихнуть, как тот уже продолжает: – Тогда давай так. Если… когда Мегуми вернется, он точно не будет доволен, вдруг обнаружив своих друзей убитыми одним тысячелетним татуированным идиотом. Да и смерть самого тысячелетнего татуированного идиота тоже не порадует, – но попытка изобразить легкомыслие и небрежность проваливается, он спотыкается и на слове если, исправляя его на более сиплое когда с уверенностью, которой явно не испытывает. Вот только, похоже, даже самого себя пытается убедить в обратном. Как ни странно, но этот аргумент действует куда лучше, чем слова о том, что смерть сопляка приведет к смерти самого Сукуна. Куда сильнее задевает, попадает, прицельно, куда следовало бы. Потому что пацану точно не нужно будет в такой ситуации настолько… неприятных новостей. А то ведь еще обратно, едва не за грань ломанется спасать. Хотя на упомянутого тысячелетнего татуированного идиота ему, вероятно, останется плевать. Но вот сопляк, да и девчонка тоже… Какого хрена ему не плевать на то, насколько разбитым только спасшийся пацан будет себя из-за их возможной смерти ощущать? Нет не менее, теперь Сукуна уже ничего не отвечает, лишь разъяренно сверлит взглядом Годжо, который из-за этого выглядит только еще более понимающим и даже мрачно торжествующим. Будто именно такого и ожидал, гребаный шестиглазый уебок. Вновь хмыкнув, он переводит взгляд на бумаги перед ними и уже более серьезным, ровным голосом говорит: – По крайней мере, у нас появилась зацепка. Ну да. Зацепка, где искать. Которая возможно, опять ведет в очередное гребаное никуда, но хотя бы попытаться они обязаны. Пока Сукуна переключается мысленно на куда более важное – напряженное обдумывание деталей их плана и возможности того, что на этот раз им все-таки наконец-то повезет. До него вдруг доносится тихое: – Если бы не обстоятельства, я бы даже повеселился с того, что, похоже, мой несносный ребенок все-таки сумел дикое тысячелетнее проклятие одомашнить. Пусть даже для всего остального мира оно остается диким. На это Сукуна только стискивает челюсти и кулаки крепче – ему нечем оспорить. Да и запала нет. Сам ведь недавно думал о том, что гребаный пацан его приручил, а ответственность нести отказался. А какая существенная разница между приручил и одомашнил? Никакой, собственно. Так что он только выплевывает: – Притворись, что у тебя все-таки есть мозг, и займи его делом, Годжо. Тот невпечатленно, вновь очень в духе Мегуми хмыкает, но после этого они наконец действительно обсуждают только то, что по-настоящему относится к делу, оба заинтересованные в успехе, даже если на задворках в голове Сукуны продолжают витать эти слова. Одомашненное тысячелетнее проклятие… Пацан и впрямь его одомашнил, да? Но ведь Сукуне когда-то, какое-то время действительно казалось, будто это он – тот, кто управляет ситуацией, пытается на свою сторону переманить, приручить, подчинить, вытащить наружу внутреннюю тьму, чтобы этим любоваться. А получилось…