Вернись ко мне

…а получилось так, что Сукуна в ярости. Опять. Но он же тысячелетнее проклятие, для него это нормальное состояние. Только вот этот бесячий пацан его ярость умеет профессионально переводить на какой-то совсем новый, невиданный за всю тысячу лет уровень. Просто невыносимо. – Если ты спокойно можешь стоять и слушать, как тебя поливают грязью, то поздравляю с этим, пацан. Но я так не могу и не смей от меня этого требовать, – рычит зло Сукуна, полностью уверенный в своей правоте и отказывающийся даже на дюйм отступать и уступать. Точно не в этом. – Я вполне могу вытерпеть несколько нелестных слов в свой адрес ради дела, – лишь с совсем легким, почти неуловимым раздражением бросает пацан в ответ. Оскал Сукуны становится шире. Опаснее. Возможно, даже уязвленнее, когда он выплевывает: – От меня ты что-то никогда ничего молчаливо не терпишь. Потому что, как с ним – так этот раздражающий мудак вечно бросает вызов, ехидничает, дерзит, сам отказывается хоть на дюйм, хоть иногда уступать и отступать. Мощно и уверенно демонстрирует свою восхищающую внутреннюю силу. Но с какими-то гребаными бесполезными уебками – так он молчит и терпит, притворяется ветошью, хотя мог бы одним взмахом руки, движением тени стереть их в порошок. Вообще без усилий. Да даже сделать это без техники, исключительно словесно, не повышая голоса и оставаясь все таким же невозмутимым, холодным, безразличным. Ну так и какого хрена тогда? – А если бы терпел, от этого была бы какая-то польза? – вскидывает брови пацан. – Или, может, это ты хотел бы, чтобы я молчал и терпел все, что ты несешь и творишь? – этот вопрос звучит уже куда острее, напряженнее, и Сукуна совсем немного сдувается. Раздраженно проводит ладонью по волосам. Потому что ответ очевиден, над ним даже задумываться не нужно – нет, не хотел бы. Конечно же. Очевидно. В большинстве своем споры с этим пацаном умные и интересные, даже когда они плюются яростью и ядом, а Сукуна точно не хотел бы, чтобы тот превращался и рядом с ним в продемонстрированную сегодня равнодушную ветошь, от которой все слова отбиваются, как шарик от ракетки. Лучше уж пусть пацан на него злиться и скалиться, чем будет с ним безразличным и холодным. Но говорит все это вслух Сукуна не собирается, потому что… – Суть не в этом! – рявкает он рычаще, ощущая, как руки против воли сжимаются в кулаки от накатывающей ярости. Этот спор длится уже какое-то время и ни к чему не приводит, потому что они оба считают себя правыми и не собираются сдаваться. Ну и черт с ним. Пусть длится хоть веками, все равно Сукуна не позволит пацану сейчас себя переупрямить, так что плюет зло ядом: – Как у тебя вообще получалось стоять там и молча слушать все это?! – Нам нужны были его сведения, чтобы найти проклятие… – Знаешь, есть множество способов выбить из никому ненужных мешков с костями и мясом ту информацию, которая нужна. Хочешь, поделюсь? – Нет уж, спасибо. Я приблизительно могу прикинуть, о чем речь. – Ну да. Потому что частично ты их увидел сегодня в действии. Эффективно было, разве нет, пацан? – Нет, Сукуна. Ни черта не было эффективно. Никто тебя об этом не просил. Ты чуть все не испортил, когда сорвался и начал рычать на него… – Я же все исправил и все равно добыл эту гребаную информацию! – Только потому, что он тебя до смерти испугался! – Не смей сейчас мне говорить, что ты этого еблана жалеешь. – Да с хрена ли мне его жалеть? Он действительно еблан. Я пытаюсь тебе объяснить, что такие методы – это ненормально, Сукуна! Особенно, когда все можно решить мирным путем. С каких пор тебе вообще не плевать, кто там и что обо мне говорит? – Мне никогда не было плевать! Последний разъяренный рявк Сукуны, кажется, резонирует раскатами злости в самих стенах. Вообще-то, он в принципе считает верхом своей гребаной тысячелетней выдержки тот факт, что оставил того уебка в живых, всего лишь на него нарычав. Но пацан все равно его отчитывает. Ну и где гребаная справедливость, а?! Конечно же, Сукуне не плевать! Как ему может быть плевать, когда какой-то отброс смеет открывать свой поганый рот в адрес того, с кем и за еще одну тысячу лет сравниться ни за что не сможет, сколько бы усилий к этому ни прилагал?! Тем временем с каждой сказанной репликой они оба становились все более разгневанными и разгоряченными, незаметно для него – вероятно, для них обоих – подступая друг к другу на шаг. Второй. Третий. Пока наконец теперь не застывают друг напротив друга, на расстоянии каких-то считанных дюймов, горячо опаляя дыханием и злыми, распаленными словами губы, на которые взгляд против воли сейчас и опускается, пока язык проходится на собственным, а в горле пересыхает. Но тут же Сукуна заставляет себя вновь посмотреть пацану в глаза, запрещая себе отвлекаться, пока его за этим не спалили. Видит в них головокружительную ярость, смешанную с чем-то более мрачным и жарким, заставляющим его зрачки расплываться, пожирая яркость радужек. Ощущая себя завороженным этим зрелищем, он произносит раньше, чем успел бы свои слова как следует обдумать: – Ты же такой… Да чтоб тебя. Ты мог бы одним взглядом этого уебка запугать, но почему-то не сделал этого. Он должен у тебя в коленях ползать и жалко молить по пощаде, а не открывать на тебя свой поганый рот и лить из него грязью в твой адрес. Теперь вместо ярости в голосе звучит глубокая, интимная хрипотца, которую Сукуна не контролирует и не пытается, скользя еще чуть ближе, так, что они почти соприкасаются носами. Пропадая у пацана в глазах, продолжает искушающе. Наслаждаясь тем, как взгляд его все сильнее отливает этой мрачной жаждой: – Ты мог бы управлять целым миром, если бы захотел. Я бы сам тебе этот мир подарил, только скажи. Преклоню перед тобой колени по одному твоему слову… – Заткнись, – наконец, выплевывает Мегуми, но ярость в его голосе теперь мешается с чем-то низким и жаждущим, пробуждающим внутри Сукуны цунами направленного на него оскаленного, мощного, целеустремленного голода, который удерживать в себе становится все сложнее. Это не первый раз, когда он говорит раздражающему пацану слова в таком контексте, имея в виду именно то, что озвучивает. Наверняка не последний. Но снова и снова тот рычит в ответ, ощетинивается, приказывает заткнуться. Еще ни разу на них ни на йоту не повелся, и, тем не менее, жар в его глазах с каждым из становится лишь отчетливее и пламеннее. Именно за это Сукуна и цепляется. – Думаю, ты знаешь, как можно заставить меня заткнуться, – хрипит он, на этот раз уже осознанно проходясь языком по губам и наслаждаясь тем, как взгляд пацана жадно отслеживает это движение. Вот только тут же этот взгляд вновь возвращается обратно к глазам, становится острее, а уголки губ дергаются в чем-то невеселом и едком. В это время сам он скользит чуть ближе, почти, почти сокращая мизерные остатки расстояния между ними, и восхитительно опасным голосом говорит: – Как? Действительно приказать тебе преклонить передо мной колени? Заткнуть твой трепливый гребаный рот своим членом, который явно пойдет ему больше, чем слова? Поразительно, но вместо того, чтобы вызвать ярость и отторжение в Сукуне – которые, вероятнее всего, эти слова вызывать и должны были, для того и сказаны, – услышанное проходится по его изнанке жаром и заставляет восхищенно, сипло рассмеяться. – А тебе же хватит нахальства и отбитого инстинкта самосохранения, чтобы и правда так сделать? - спрашивает он мурлычуще, склоняется голову набок; ухмыляется зазывающе и толкается языком в щеку прежде, чем сказать довольным низким голосом: – Ну давай. Вперед. Кто-нибудь другой за одни только эти слова лишился бы головы, но тебя я с радостью обслужу. Уверен, мои губы будут шикарно смотреться на твоем… Бесы в глазах Мегуми отплясывают по вспышкам пламени, его взгляд становится совсем хищным и мрачным, он поднимает руку, вплетается в волосы Сукуны грубым жестом, притягивая к себе с силой и наконец все-таки затыкает. Своим ртом. Ладно, так тоже хорошо. Именно на это Сукуна изначально и намекал. Он коротко, ликующе смеется пацану в губы, но этот звук быстро переходит в более глубокий, рычащий и довольный. Ну наконец-то. Все это назревало между ними все те недели и месяцы, что они уже живут вместе… Или даже раньше? Ну, когда пацан еще совсем пятнадцатилетней мелочью был, Сукуна точно такого влечения к нему, конечно же, не испытывал. Только любопытство, азарт, интерес к тому, каким он станет в будущем. А теперь представился шанс увидеть и узнать, каким же все-таки стал. Вытянувшийся, окрепший, к своим девятнадцати уже полноценно превратившийся в мужчину, сильного и стойкого, упрямого и яростного, с узкими, крепким бедрами, широкими плечами, длиннющими ногами, яркими и мощными, кроющими глазами, этими скулами, о которое хочется себя резать, и выемками ключиц, в которых хочется остаться жить. Весь такой, что его хочется с ног до головы вылизать. А уж когда этот пацан сражается… Черт. Спокойная сила, уверенная мощь, решительная ярость. Умный, едкий, никогда не сдающийся, держащийся на равных. Как его, превратившегося вот в это. Можно не захотеть? Вот наконец все то, что копилось между ними месяцами, вся та ярость, что сейчас искрила между ними разрядами тока, все то жаркое, голодное и жадное, что между ними лишь отчетливее с каждым днем давило напряжением в воздухе – это выливается теперь во что-то грубое, злое и охренительное. Когда руки Мегуми подхватывают его под бедра и усаживаются на столешницу, уверенные и сильные, Сукуна сыто урчит ему в губы и обвивает лодыжками поясницу, притягивая еще ближе. Сам факт того, что пацану хватает на такое нахальства и дерзости – дерзнуть на то, чтобы подхватывать тысячелетнего демона и усаживать его куда-то – восхитительно сносит крышу. Ну кто еще на такое осмелился бы, а? Ощущая, как кровь в венах начинает кипеть, Сукуна спускается дразнящими укусами на шею, лижет острый кадык, который неделями сводит его с ума, и бессознательно, жарко хрипит в него: – Ну наконец-то ты сдался, Мегуми. Кажется, он зря это сказал. Очень, очень зря, потому что пацан моментально после этих слов замирает. Его руки, успевшие забраться под рубашку и только что жадно там шарившие, оставляя огненные, восхитительные отпечатки на коже – теперь застывают. Пламя между ними остывает в мили льда. Черт. Вот черт. В голове немного проясняется. Что именно так подействовало? Сами слова о том, что он сдался? В принципе не надо было позволять вырываться словам из собственного идиотского рта в такой момент? Или, может быть, все дело в том, что Сукуна назвал его по имени? Раньше это проскальзывало только мысленно, но вслух – впервые… Факт, который, наверное, не должен быть так уж существенен. Просто это почему-то оказалось охренительно приятно – постепенно добраться до такого момента и все-таки наконец назвать по имени вслух, с наслаждением перекатывая слоги во рту. А теперь от приятного остается только привкус пепла на языке. Нет, дело, наверное, в самой фразе. Сдался. Ведь Фушигуро гребаный Мегуми никогда не сдается. Это же надо было из всех возможных вариантов ляпнуть именно такое! Это же надо было вообще додуматься рушить момент гребаными словами! А тем временем пацан уже вытаскивает руки из-под рубашки. Уже подается назад с явным намерением отступить, и у Сукуны появляется соблазн переплести лодыжки крепче, вцепиться ладонями в футболку, чтобы удержать и обратно к себе подтащить, не позволить уйти, ни за что… Но это точно ни к чему хорошему не приведет, хотя бы здесь все предельно понятно. Поэтому остается только отпустить с безнадежным раздражением, пока в голове, к его разочарованию, проясняется все сильнее, и недовольно прорычать: – Ты же, вроде бы, никогда не сбегаешь, пацан. – Я и не сбегаю. Я признаю поражение, – сухо отвечает тот, а тем временем в теперь уже куда более осознанных глазах у него там, где только что были воспламеняющие пожары, разгорались голодом и жаждой, мелькает что-то горькое, почему-то невыносимо грустное. Затем он разворачивается и уходит. Уходит. Уходит. А Сукуна может разве что смотреть в его удаляющуюся спину и с непонятной, неправильной для тысячелетнего проклятия болью в подреберье думает о том, что… …только я здесь проиграл…