Вернись ко мне

…тук тук тук тук тук Мегуми удивленно моргает, сверху вниз глядя на Сукуну, на торсе которого как раз сидит, прижимаясь ладонями к его грудной клетке для равновесия. Ошарашенный таким поворотом событий, он почему-то оторопело думает именно об этом – о биении под своими пальцами. О том, что у Сукуны ведь все-таки есть сердце, которое колотится сейчас чуть… или даже намного поспешнее того, чем должно. Конечно, это очевидно, что есть. Нельзя забывать, что у него физическое тело обычного человека, а наличие сердца – это обычная составляющая для нормального функционирования. Ну, вроде того. Так что, по сути – ничего удивительного. Но мысль, что у тысячелетнего демона сердца быть не может, настолько укоренилась где-то в подкорке, и теперь это поражает. Похоже, сам Сукуна окружающим эту мысль и внушил, пока угрожающе скалился и рассказывал о том, как жаждет обратить мир в реки крови и пепелища праха, всем своим видом демонстрируя, что сердца у него нет и быть не может. Получалось убедительно. За исключением того, что так ведь и не обратил, хотя мог бы. В любом случае, теперь такое живое, настоящее, реальное биение в пальцы несколько выбивает из колеи и концентрирует на себе внимание. Или, может быть, Мегуми просто не хочет думать в целом о ситуации, в которой они оказались. Секунду-другую Сукуна тоже выглядит пораженным, но быстро приходит в себя. Его губы растягиваются в нахальной ухмылке, размывая остроту татуировок на точеных скулах, а алый блеск в глазах становится совсем бесовским, хитрым, завораживающим, когда он опускает ладони Мегуми на бедра и урчит: – Мне бы хотелось, чтобы мы оказались в таких же позициях, но в более… Интимных обстоятельствах. Ага. А вот и наглядная демонстрация того, что, есть сердце или нет, тысячелетним мудаком тысячелетний мудак от этого быть не перестает. Раздраженно зыркнув на него, Мегуми наконец, после этих слов приходит в себя и возвращается в реальность – должен ли он быть благодарен Сукуне за то, что своим идиотизмом неплохо приводит в чувство? – и наконец все-таки начинает подниматься. Тот разочарованно цокает языком и на мгновение кажется, что сейчас попытается удержать. Но затем руки все-таки убирает с бедер, где те ощущались так, будто им там самое место – эту мысль лучше не думать – и поднимается следом. Оказавшись на ногах, Мегуми с недовольством оглядывает легкий беспорядок вокруг. Это все – чистая случайность. Он всего лишь стоял на стуле, пытаясь дотянуться до антресолей настенных ящиков, как вдруг подошел Сукуна, сказал что-то обычно для него насмешливое, он в ответ огрызнулся, из-за чего отвлекся, пошатнулся, этот татуированный идиот ломанулся ловить с до комичного паническим выражением, проглянувшим на лице. Можно было бы даже посмеяться – когда еще такое увидишь в исполнении короля проклятий? – только момент не очень способствовал… Ну, и по итогу они оказались вот в такой ситуации, попутно свалив на пол во время падения чашку с только что заваренным кофе. Хорошо еще, что упали не на осколки. Теперь остается притвориться, будто и только что сказанные слова Сукуны, и их недавнее, хм, положение, в котором оказались – вот вообще, вот ни на секунду ничего внутри не зацепили. А собственное сердце не заколотилось еще сильнее, чем то, предположительно несуществующее, пульсация которого недавно ощущалась под ладонями. Остаточно, эфемерно все еще продолжает ощущаться. Вопрос, конечно, с чего бы вообще у тысячелетнего демона так сбивался сердечный ритм… Но ладно. Не дело Мегуми. Не его проблемы. Совершенно. Ему бы сейчас с собственным все еще колотящимся как-то справиться, утихомирить его, совсем уж одуревшее, так что он пытается переключиться на что-то более существенное и рациональное, многозначительным, осуждающим взглядом осматривая беспорядок и сухо произнося: – Из-за тебя мне теперь все это убирать. – А при чем здесь я? Это же ты упал! Мог бы поблагодарить за то, что я тебя словил, – возмущенно даже, кажется, немного оскорбленно отвечает Сукуна, но Мегуми раздраженно зыркает на него и припечатывает: – Если бы ты не начал меня отвлекать меня – я бы не упал. – Если бы ты так не стремился на меня отвлечься, то не упал бы, – парирует Сукуна, вновь нахально заухмылявшись, а Мегуми закатывает глаза и ворчит: – Какой тысячелетний демон, такие у него и аргументы. После чего, наглядно убедившись, что диалог с татуированным мудаком ни к каким толковым результатам все равно не приведет, наклоняется, чтобы начать осколки собирать, и, собственно, беспорядок устранять. На что моментально получает недовольный возглас Сукуны: – Эй! Куда руками-то?! Порежешься же сейчас! …конечно же, Мегуми тут же режется. Вот надо же было обязательно ляпнуть под руку, а? – Я же говорил! – слышится раздраженный бубнеж Сукуны, за которым мерещится абсурдное, невозможное беспокойство, и Мегуми с ответным раздражением цыкает. А вот если бы промолчал и позволил спокойно осколки убрать, то и нормально бы все было! …наверное. Вообще-то, порез совсем небольшой, но кровь льет так, будто брюшину как минимум распороло, так что Мегуми приходится все-таки подняться, чтобы не залить этим пол. Не хватало еще больше причин для уборки добавлять. Сплошные проблемы, как же утомляет! Когда он собирается подставить руку под кран с холодной водой, его запястье перехватывают и тащат на себя пальцы уже оказавшегося рядом Сукуны, тем не менее, остающиеся на удивление бережными. Особенно как для тысячелетнего демона. – Я так понимаю, ты не собираешься ничего с этим делать? – со все более явным недовольством спрашивает он, взглядом указывая на порез, и Мегуми остро зыркает в ответ. – Это просто царапина, Сукуна… – Тебе даже если живот разрежут так, что половина внутренностей вывалится – ты и это назовешь просто царапиной, – злобнее выплевывает Сукуна, как-то прямо нелогично этим возмущенный. С чего бы ему вообще есть какое-то дело? Но Мегуми вспоминает реакцию этого тысячелетнего нелогичного придурка на последнее свое ранение, то, каким, казалось, уязвленным он выглядел, стоило заговорить о том, что ему в принципе должно быть плевать. Даже дверь хлопать пошел… Да, лучше такие вопросы вслух не задавать. Во избежание. Хотя ему все еще непонятно, с чего вообще такие реакции. Те варианты, которые приходят в голову, лучше вовсе не думать. Допустить, что тысячелетнему демону может быть не плевать? Это явно путь в катастрофу. А тем временем Сукуна припечатывает твердо: – Стой здесь. После чего наконец запястье отпускает и куда-то уходит. Прежде, чем ворчащий Мегуми успевает все-таки подставить ладонь под воду, он уже возвращается с такой скоростью, будто телепортировался, в руках при этом сжимая… аптечку. Серьезно? Подойдя ближе с молчаливым и мрачным видом, опять тянет за запястье – опять бережно, даже не обругаешь за это, да чтоб его, – смотрит внимательно на порез. Подхватывает второй рукой антисептик и ватные диски. – С каких это пор тысячелетние демоны знают, как обращаться с лекарствами всяких бесполезных мешков, обтянутых кожей и наполненных костями, или как ты там нас называешь? – вскидывает брови Мегуми с легким, но беззлобным ехидством. А Сукуна, продолжая оставаться сосредоточенным на обработке пореза, недовольно ворчит: – С тех самых пор, как одному конкретному тысячелетнему демону пришлось начать делить квартиру с одним конкретным бестолковым девятнадцатилетним пацаном, который игнорирует концепцию хоть какой-то заботы о самом себе. – Вообще-то, я мог бы легко залечить порез обратной техникой. – Да будто ты станешь с таким заворачиваться. Я что, первый день тебя знаю, пацан? – хмыкает Сукуна со все усиливающимся недовольством, и, увы, он не то чтобы неправ. – Просто постой три секунды молча и потерпи, а? Хотя бы в этом твоя забота о себе может проявиться? Мегуми раздраженно вздыхает. Вот и зачем все это? Что должно значить? Или вовсе не значит ничего и лучше лишний раз не задумываться? Но все же позволяет Сукуне страдать ерундой… в смысле, обрабатывать эту царапину. Что, вообще-то, в отличие от самой царапины, вдруг оказывается проблемой. Показавшейся там, где не ждал, хотя следовало бы. Потому что Мегуми отлично знает, как справиться со злым Сукуной, с ядовитым Сукуной, со стебущимся Сукуной – за долгие годы их знакомства уже научен. Знает, как с ним переругиваться, как рычать на него за очередную хрень, которую творит, как уживаться в рамках их вечных склок. На самом деле, на удивление – но даже жить с ним оказалось не так уж плохо. Их ругать никогда не переходит грань и не превращается в реальные ссоры, он не доставляет каких-то серьезных неприятностей и оказывается очень чистоплотным тысячелетним демоном, который не склонен устраивать в квартире срач, они все чаще проводят время вместе, а не только пересекаясь изредка, как чужие люди, делящие одну жилплощадь. Болтают, пока Мегуми готовит себе кофе, вместе выбирают, что бы такого посмотреть, когда выдается свободное время – неизменно споря, но каким-то образом всегда приходя к общему решению. Молча проводят время вдвоем, каждый занятый своими делами, и тишина выдается на удивление уютной. У них находятся все более тем для разговоров, перепалки становится все более добродушными, им все комфортнее вдвоем и все это… Ужасно в том, насколько не ужасно. Но хуже всего именно такие моменты, как сейчас. Когда Сукуна, за всем своим ворчанием, недовольством, оскалами, показывает другие свои стороны – более заботливые, беззлобные, даже мягкие. То, с какой бережностью он сейчас обрабатывает порез, сосредоточенно хмурясь и явно пытаясь не причинять боль – это слишком. Слишком. Потому что Мегуми не нужно видеть его с такой точки зрения, еще начнет забывать, кто Сукуна на самом деле такой – злобный тысячелетний демон, готовый в любой момент их предать. Гребаный татуированный мудак, которому нельзя доверять. Об этом все чаще приходится себе напоминать. Об этом напоминать себе все сложнее. Хотя Мегуми упрямо поджимает губы, отказываясь смотреть на Сукуну, собираясь просто этот момент перетерпеть – взгляд против воли то и дело поднимается, прикипает к нему. Скользит по резким чертам лица, сейчас кажущимся чуть более мягкими, когда они не искажены яростью, а отражают лишь сосредоточенность и легкое беспокойство, даже изгибы татуировок ощущаются ласковее, а алый блеск в глазах не обжигает так сильно, как это обычно бывает. Только успокоившееся сердце снова сбивает ритм, и Мегуми против воли из-за этого дергается. Ну не хватало еще! Но Сукуна, кажется, понимает это неправильно, видимо, думает, что сделал больно, потому что хмурится сильнее, наклоняется и… Дует на порез. Поднимает взгляд и спрашивает с сомнением: – Видел, как мешки с костями и мясом так делают. Помогает? А, так вот каким образом это правильно звучит, точно ведь… Как только он умудряется в нескольких словах уместить и оскорбление, и вариацию заботы от тысячелетнего демона? Сердце сбивает ритм мощнее и отчетливо щемит, да чтоб его, а Мегуми приходится прочистить горло прежде, чем сказать голосом чуть более хриплым, чем нужно: – Вроде того. Взгляд Сукуны на секунду опускается на его губы и кадык дергается, когда с силой сглатывает, а алый в глазах насыщается хищной кровью, что почему-то не отталкивает, напротив – тащит к нему лишь еще явнее. Но, к облегчению – к разочарованию, – он тут же кивает и возвращает внимание порезу, дальше сосредотачиваясь лишь на нем и продолжая обрабатывать в повисшей, немного давящей тишине. Когда наконец приклеивает пластырь, Сукуна с легким сомнением произносит: – Ну, кажется, все, – при этом поднимая голову, так что их взгляды пересекаются, пока он почему-то не спешит тут же отпускать руку, а Мегуми не спешит ее вырывать. Проходит секунда. Проходит еще одна. Воздух электризуется чем-то выжидающим, напряженным, кровавый отблеск в глазах Сукуны становится более жадным, его большой палец ласково – иначе не назовешь – проходится по костяшкам и сердечный ритм сбивается еще сильнее. Вдруг Мегуми становится слишком любопытно, ему хочется, нужно проверить, и прежде, чем успел бы себя остановить – он тянется второй ладонью вперед, прижимает к грудной клетке Сукуны. Тук. Тук. тук тук тук тук тук Сердце под рукой безумствует также, как и собственное, что не имеет совершенно никакого смысла, и изо рта вырывается сиплый вопрос: – С чего это у тебя сердце так колотится, тысячелетний злобный демон? – А ты догадайся, девятнадцатилетний шаманский пацан, – хрипло отвечает на это Сукуна. Но Мегуми не уверен, готов ли к тому, чтобы даже формулировать догадки, а уж тем более оформлять их в слова. Он и так слишком близок к тому, чтобы забыться. Забыть о том, кто именно перед ним. Тысячелетний злобный демон. Кровожадность, запечатанная в татуировки и оскалы, в алый отблеск глаз. Так что он заставляет себя убрать руку от грудной клетки Сукуны. Заставляет себя отступить на шаг, даже если отчаянно хочется, наоборот, двинуться вперед. На лице напротив отражается разочарование, оно заостряется: заостряется кровавый взгляд, заостряются скулы, заостряются нити татуировок, когда он разжимает хватку, отпуская вторую руку Мегуми, и невесело, как-то горько ухмыльнувшись, хмыкает кажущееся наполненным непонятным значением: – Ну конечно. Сам при этом отступая на собственный шаг в противоположную сторону. Момент ломается, будто его и не было, Сукуна вновь становится привычным, ехидно-насмешливым, когда указывает на осколки и припечатывает с легким намеком на угрозу: – Только посмей еще раз к ним полезть, пацан. Я сам уберу. Не нужны мне здесь реки твоей крови. – Разве тебе, как тысячелетнему демону, не положено быть фанатом рек крови? – парирует Мегуми, пытаясь вновь звучать ровно и обыденно, так, будто его мир с орбит только что немного не снесло, а Сукуна бросает на него странный взгляд и тише, серьезнее отвечает: – Только не твоей. Это точно ничего особенно не значит. Точно. Просто очередная бессмысленная глупость, брошенная тысячелетним демоном, и этому не нужно, нельзя придавать никакого большого значения. Вот только сердечный ритм опять сбивается в лихорадочное… …тук тук тук тук тук. А Мегуми приходится заставить себя усилием воли отвернуться, что оказывается намного сложнее, чем можно было бы ожидать. Гребаный Сукуна. Гребаный тысячелетний демон. Его гребаные ухмылки, гребаные татуировки, гребаный алый блеск в глазах, гребаные оскалы, гребаная забота, гребаная мягкость, гребаное… Все. Да чтоб его…