Вернись ко мне

…да чтоб его Чтоб его. У Сукуны в очередной раз ломается весь гребаный мир – и в очередной раз это происходит, конечно же, из-за Мегуми. Ну а из-за кого же еще? Будто может быть иначе. Будто он не единственный, из-за кого когда-либо ломался мир тысячелетнего демона уймой разных скопившихся способов: и прекрасных, и разрушающих, и смеси их обоих. Это же невозможно, верно? Та пульсация, которую сейчас ощущает под ладонью. Наверное, Сукуна просто и впрямь совсем рехнулся на почве горя и боли, каких никогда раньше ему ощущать не приходилось, а потому и не привык к такому, не знает, как мешки с костями и мясом с этим справляются. Впрочем, умение справляться говорит не в их пользу. Если кого-то интересует мнение тысячелетнего демона, а оно должно интересовать. Большинство жалких смертных на самом деле не знают, что такое верность и преданность. Лишь разбрасываются громкими, красивыми словами, но справиться с их сутью, подтвердить их действиями оказываются неспособны. Еще недавно Сукуна с мрачным весельем за этим наблюдал, потому что предан и верен всегда оставался лишь самому себе. Именно такой вариант считал единственно правильным. Как может быть иначе для тысячелетнего демона? Но теперь… Теперь он с еще большим презрением смотрит на всех тех, кто переживает смерть близких, важных им людей, без которых, как еще недавно утверждали, вовсе существовать не могут, и идут себе дальше. Что за жалкие отродья, неспособные отвечать за собственные слова. Разве не следует тогда ими хотя бы не разбрасываться попусту? Ему самому и не нужно справляться, потому что после такого не выживают и выживать не хочется. Не из-за кого больше ему и не придется так себя ощущать. Никто больше не способен будет такое с ним сотворить. Так что Сукуна готов. Готов к тому, чтобы покончить с миром. Готов к тому, чтобы покончить с самим собой. Для него не может быть никакого другого исхода. Потому что там, у Мегуми в грудной клетке – сплошь пустота. Там не может быть никакого биения. Там не… …тук. Тук. тук тук тук тук тук Невозможно. Абсурдно. Противоречит тому, что твердят глаза и здравый смысл. Весь тысячелетний гребаный опыт. Так просто не бывает в реальном мире. Нельзя позволять себе надеяться. Не опять. Не после всех этих дней, существование которых проходило на изломе отчаянной, невозможной, болезненно-горчащей надежды. Потому что – ну и куда это теперь привело? И все-таки. Если уж кто-то в этой вселенной и способен осуществить невозможное, то это точно Фушигуро Мегуми. Поэтому Сукуна отстраняется от него резко, против воли ощущая прилив гребаной непозволительной надежды, которой чувствовать не может; которая только сильнее его разрушит, когда себя точно не оправдает. Хотя куда уж сильнее-то рушиться? Хуже точно не станет. Не станет… Опустив взгляд на грудную клетку Мегуми и в хрупком, безнадежном отчаянии думая, что, может, неправильно увидел, всего лишь неким образом не так уловил, спроецировал на реальность воспоминания о том, последнем разе, когда они друг друга видели… на деле Сукуна вновь смотрит на пустоту там, где когда-то было сердце. Что-то внутри монументально обрушивается – ну конечно же. Конечно же всегда может быть еще хуже. Хотя именно этого и следовало ожидать. Он просто сходит с ума, вот и мерещится всякое. Ему хочется громко безумно расхохотаться. Под стать своему безумному горю. Как раз таким образом, каким и положено тысячелетнему демону. Это разруха. Это пустота. Это безнадежность, слом и отчаяние. Это мир, который вскоре обрушится теми же руинами, в которые сейчас превращаются внутренности короля проклятий. Болью топит. Болью под собой погребает. Осталось отпустить на свободу – пусть погребет всю вселенную. Но потом он наконец замечает… что-то. Да, в грудной клетке пустота, пустота – такая страшная, страшнее собственной, пустота – вот только почему-то на несколько тонов темнее, чем должна быть. Нахмуривший Сукуна пытается понять: было ли уже так, когда пришел, увидел, прижал к себе, и просто случайно не уловил в приступе горя и отчаяния? Или это все-таки что-то новое? В любом случае, на этот раз он уверен, что ничего не мерещится, и там, от одного края к другому, едва заметно, клубятся и мечутся тени. Это… Что это? Техника Мегуми? Но как, если он мертв? Ощущая, как собственный сердечный ритм забивается под кадык отчаянно и мышцу за ребрами стискивает вновь разгорающейся обреченной надеждой – Сукуна опять прижимает ладонь к грудной клетке Мегуми, на этот раз целенаправленно пытаясь почувствовать, и… Вот же оно! Опять. Тук. Тук. тук тук тук тук тук Невозможно. Нереально. Абсурдно. Но Сукуна знает, что чувствует. Еще знает, и что видит, ведь пустота там, в грудной клетке, больше уже не кажется настолько пустой. Даже его безумие не могло бы воплотиться так – оно скорее разрушило бы мир, чем расцвело в причину для надежды. А там, под его ладонью – тени мечутся сильнее, становятся отчетливее, плотнее, постепенно воплощаются во… что-то. Подавшись вперед, он отчаянно утыкается своим лбом в лоб Мегуми. Холодный. Такой страшно, страшно холодный. Кажется невозможным, чтобы там еще теплилась жизнь, но Сукуна достаточно отбитый, достаточно обреченный, достаточно на грани и уже, пожалуй, даже за гранью, чтобы зацепиться за любой, ощущающийся даже самым невозможным шанс. Поэтому – цепляется. С отчаянием и упрямством тысячелетнего демона – цепляется. Цепляется. Цепляется изо всех своих гребаных сил. – Вернись ко мне. Вернись. Я умоляю тебя, Мегуми, вернись, – хрипит Сукуна в безжизненные, ледяные губы, не зная, что еще может сделать, кроме как требовать, угрожать, просить, умолять, так что, ощущая, как солью опять обжигает щеки, рычит отчаянно: – Только посмей не вернуться. Я мир уничтожу, если ты не вернешься, слышишь? Обещал же тебе погребальный костер, шаманский ты мудак. Мне плевать, что это шантаж. Я тысячелетний демон. Чего ты еще от меня ждал? Уничтожу мир. Обрушу весь космос. Отправлюсь за тобой. Отправлюсь. За. Тобой. Буду преследовать вечность. Или все это – или вернись ко мне. Как ты вообще посмел уйти? Приручил меня – и ушел. Теперь я должен тебе за это въебать. Посмотреть в твои гребаные глаза – и въебать. Ты же весь такой благородный и правильный. Так неси ответственность за мое приручение, чтоб тебя! Я теперь твое, так приди и забери! Вернись ко мне, Мегуми! Вообще-то, Сукуна даже сам толком не понимает, что именно несет. Наверное, это уже само по себе достаточно безумно, разговаривать и звать к себе того, кто так очевидно должен быть мертв. Но. Даже если нет смысла. Даже если слова падают в никуда. Безнадежный шанс – все еще шанс. Невозможно его упустить. Слова просто лихорадочно рвутся из него, из того места, где бьется и пульсирует исключительно по Мегуми, для Мегуми, ради Мегуми. У тысячелетних демонов сердце в лучшем случае – только мышца, перекачивающая кровь, составляющая механизма тела, как карбюратор для машины. Ничего больше. Просто необходимый орган, который можно в любой момент вырвать и отрастить себе новый, никаких выдающихся особенностей. Никаких чувств и эмоций, завязанных на этом. Они по определению чужды для короля проклятий. Или так было до одного раздражающего шаманского пацана. Потому что теперь оно, это гребаное сердце, стало чем-то совершенно другим. Новым. Незнакомым. Непривычным. Разрушающим его прямо сейчас, потому что… …чувствующим. Переполненным светом, теплом и трепетом. Болью, отчаянием и обреченностью. Яростью, гневом и огнем. Потребностью, верностью, преданностью. Все это – по одному только Мегуми. Только ему принадлежа. Как и весь гребаный король проклятий, а иначе попросту не может быть. Но как же это несправедливо – пока сердце Сукуны, тысячелетнего демона, мрази, сволочи, профессионального мудака, продолжает зачем-то стучать, стучать, стучать, бесценное сердце Мегуми было вырвано какими-то уродами. А ведь он не может так же просто отрастить себе новое. Или… Или?.. Продолжая одну руку удерживать на грудной клетке, отчаянно ловя все более уверенные тук-тук-тук, замечая, как сильнее и сильнее сгущаются тени под ладонью, второй Сукуна тянется к ладони Мегуми, переплетает свои пальцы с его, безжизненными, ледяными. Вновь хрипит: – Вернись ко мне, Мегуми. Требование. Мольба. Молитва. Прямо сейчас стал бы на колени, ткнулся бы челом в пол, молил бы богов, бесов, людей, если бы это помогло… но ради этого нужно было бы отпустить бесценное тело в своих руках, а Сукуна не уверен, способен ли на такое. Да и на самом деле молить нужно лишь одно божество – самого Мегуми, потому что это ведь он сам на чистом упрямстве заставляет свое сердце стучать дальше, даже когда оно вырвано из грудной клетки. Похоже, прямо сейчас король проклятий впервые за тысячу лет своего существования становится верующим, но только в него. Готов писать псалмы. Возводить алтари. Собирать паству. Хотя, вообще-то, одного Сукуны хватит в качестве тысяч, миллионов, миллиардов верующих. Может ли только силой своей веры вытащить сюда, по эту сторону грани того, кто стал всем существованием? Вот только, кажется, сейчас все зависит лишь от воли божества, в которое уверовал. Лишь от его желания вернуться. Так что и остается требовать. Угрожать. Молить. Верить. Верить. Верить. Больше Сукуна ни на что не способен – впервые за тысячу лет именно в последние несколько дней он ощутил себя настолько бесполезным и беспомощным, но сейчас это ощущение кроет особенно сильно. Погребает. Уничтожает. Может ли быть достаточно его голоса, чтобы дозваться, призвать, дать смысл вернуться? Может ли быть достаточно его самого, чтобы появился такой смысл? А затем Сукуна неожиданно чувствует то, что должно быть невозможно. Хотя все, происходящее сейчас, по определению невозможно, разве нет? Похоже, это определение пора менять, потому что один упрямый шаманский пацан вселенную переиначил и продолжает это делать. Когда ледяные пальцы вдруг едва-едва, и все-таки сжимают в ответ. Невозможно. Но происходит. Обнадеженное сердце пускается в пляс, и Сукуна, вообще-то, с радостью бы, без сомнений вырвал его и впихнул в грудную клетку Мегуми, если бы это только помогло, в том числе и при условии, что новое себе отрастить уже не сумеет. Вдруг это кажется таким простым выбором – его жизнь так несоизмеримо, стократно ценнее собственной, что поменял бы их местами без колебаний. Если бы только помогло. Но – не поможет. Увы, это Сукуна знает точно. Остается лишь надеяться и верить в него. Верить в него, сумевшего даже тысячелетнего демона научить нежности, счастью, приручить, одомашнить, превратить в верного лишь ему одному. А еще звать, просить, требовать, угрожать, умолять вернуться, вернуться, вернуться. Если не этот упрямец способен переупрямить смерть, то кто вообще способен? Слова срываются с губ Сукуны отчаянным хрипом: – Вернись…