Вернись ко мне

…эфемерное долго и счастливо – это не для них, ведь так? Никогда не было и не будет для них. Шаман и демон. Тысячелетнее проклятие и двадцатилетний пацан. Они созданы лишь для того, чтобы вечно друг другу противостоять и продолжать сражаться, пока наконец либо кто-то из них не победит, либо не погибнут оба. А Мегуми, вообще-то, никогда и не рассчитывал на то, что долго проживет. Не та у него работа, которая могла бы этому поспособствовать. Давно уже свыкся с мыслью, что погибнет рано и едва ли естественным образом, поэтому сам факт смерти его не пугает. Когда-то, наверное, пугал, должен был, но успел забыть о том, каково это. Все умирают рано или поздно, ну, а если ему выпадет все-таки рано, так и какая разница? Это ничего существенно не изменит. Наверное, и сейчас спокойно ушел бы туда, за грань, если бы не… Если бы… Если… – Вернись ко мне, Мегуми. Отчаяние и надежда, боль и нежность, угроза и мольба – из всего этого от тысячелетнего демона ждать можно было бы разве что угрозу, да и та звучит совсем не так, как должна. В его адрес угрозы Сукуны вообще с годами перестали хоть сколько-то походить на угрозы от тысячелетнего демона. Ну вот какой тысячелетний демон, например, злобно смотрит, угрожает связать и сам накормить, если Мегуми не начнет есть вот прямо сейчас? Разве что если бы еда была отравлена, но ничего ведь подобного. Да и, пожелай он убить, выбрал бы способ поинтереснее, повеселее – тут, конечно, стоит уточнить, что понимание веселья у тысячелетнего демона будет несколько отличаться от того, которое у всех остальных. Воплощение в жизнь беспокойства и заботы также несколько отличается и представляет себя в… угрозах связать и накормить. Потому что его, видите ли, чувство прекрасного оскорблено тем, что Мегуми состоит из сплошных костей, мышц и кожи, что за кошмар. Такое вообще всерьез сложно воспринимать. Хотя Сукуна может, чего уж там. Вот и сейчас его угроза – слишком обреченная, слишком сломленная, чтобы восприниматься, как угроза тысячелетнего демона, которому должно быть плевать на всех. Хотя, возможно, это и впрямь может для кого-то прозвучать пугающе – перспектива провести вечность даже после смерти с всюду преследующим, отказывающимся оставлять в покое королем проклятий. Но для Мегуми – совсем нет. Для него это звучит горько и тоскливо, оседает болью и виной, потому что Сукуна же сам столько раз утверждал – тысячелетний демон слов на ветер не бросает, а если уж сказал что-то, обещал, точно воплотит в жизнь. Доказывал это неоднократно. Так что с него станется действительно найти способ все устроить так, как теперь угрожает, но такую проклятую вечность дарить ему совсем не хотелось бы. …вернись ко мне, Мегуми. …вернись ко мне. …вернись. …вернись. …вернись. Этому не просто сложно не подчиниться – этому не хочется не подчиняться. Поэтому Мегуми тянется к нему изо всех сил. Пытаясь переупрямить смерть. Пытаясь вернуться оттуда, откуда не возвращаются. Даже если Сукуна все еще, по-прежнему остается просто иллюзией, лишь мороком, созданным предсмертной агонии – это стоит того, чтобы пытаться. Тысячелетний гребаный демон, забравшийся куда-то за ребра и не выбравшийся оттуда даже сейчас, когда от этого места осталась затягивающаяся тенями пустота. Стоит того, чтобы пытаться. Тем более, что нутро, все вскинувшиеся, вновь заработавшие инстинкты вопят – нет, происходящее сейчас, это все-таки настоящее. Реальное. А им Мегуми… привык доверять? Да, точно. Привык. Они его никогда при жизни не подводили. Так с чего стали бы подводить после смерти? Тени клубятся в пустоте его грудной клетки, уплотняются, сгущаются, воплощаются все более уверенным, мощным… …тук. Тук. тук тук тук тук тук Когда Мегуми ощущает – ощущает, ощущает – руку Сукуны на своей, то преодолевает ощущение давящих на него многотонных плит и пытается хоть немного сжать в ответ их переплетенные пальцы. Прыгает за грань невозможного, чтобы еще чем-то доказать – он все еще здесь, все еще рвется назад, все еще отказывается так легко уходить. Видимо, у него все же получается, если судить по тому, как загораются ярким, обнадеженным алым глаза Сукуны, которые только что горели лишь кровавой разрухой. – Сукуна, что… Из теней появляется новый приближающийся, добирающийся до них двоих сквозь их толщу, останавливающийся рядом силуэт – это Сатору. Сатору, который обрывает сам себя на полуслове и замирает с разломанным, убитым видом. Сатору, который падает на колени. Сатору, который смотрит на Мегуми так, будто у него под ногами рушится земля. Сатору, шестиглазый и сильнейший, всегда так широко улыбавшийся и так умело притворявшийся, будто держать небо на своих плечах ничего ему не стоит – а сейчас выглядящий так, будто это небо рухнуло, и все осколками ему в горло. Настолько отчаянным и разбитым его еще никогда не приходилось видеть, и Мегуми изо всех сил пытается потянуться к этому шестиглазому идиоту. Но ничего не выходит, когда тот уже безнадежно хрипит: – Сукуна… Нам нужно уйти… Вытащить его отсюда… Он заслуживает… Заслуживает… …покоя, – понимает Мегуми. Хотя это слово вслух так и не сказано. Ему хочется громко, весело рассмеяться – покой. Что это за чудо такое? Потому что ему, очевидно, даже после смерти не предначертан покой от всех этих раздражающих замечательных идиотов. Хотя он не то чтобы хоть сколько-то против. Если, конечно, все это не одна огромная иллюзия, агония угасающего, тонущего в тенях разума – приходится напомнить себе, одернуть себя. Чтобы не слишком… надеяться? Хотя, вообще-то, почему бы и да? Почему бы не надеяться и не цепляться за эту надежду? Уж в таком-то состоянии, состоянии посмертия, это звучит очень кстати, ведь худшее, смерть, уже произошло. Самый нижний уровень дна пробит, теперь осталось либо истлевать здесь, либо пытаться, пытаться, пытаться двигаться наверх. Тем более, что слова Сатору звучат слишком здраво, как для того, что лишь иллюзия агонии разума. Похоже, он знает, что Мегуми мертв – и, возможно, знает это уже какое-то время. Тогда зачем они здесь? Уж не для того ли как раз, чтобы подарить ему тот самый покой? Забрать тело, где бы оно ни очутилось? Это кажется даже логичным. То есть, тело все-таки есть? Его сейчас отчаянно прижимают к себе руки Сукуны, на него сейчас обреченно смотрят глаза Сатору, пока мир вокруг них продолжает утопать в тенях. Тени… Которые там, в грудной клетке, в оставшейся пустоте, продолжают сгущаться и уплотняться, словно… словно постепенно создавая что-то физическое, реальное? Что-то ощутимое, вновь бьющееся, пульсирующее жизнью? Может, это именно они спасают Мегуми? Его собственная техника восстала против смерти, пытаясь соткать ему новое сердце из теней? Или это ему самому удалось таким образом против смерти восстать, используя ту силу, которая у него есть, и даже не осознавая того, что делает? Хотя сейчас не до этих размышлений – потому что, если это все правда, то не мешало бы доказать, что он все еще здесь, все еще не совсем уж мертв, как бы дико и невозможно это ни звучало. С вырванным из грудной клетки сердцем выжить может разве что тысячелетнее проклятие, но вот он, все еще способен думать, чувствовать, сражаться. Очевидно, Сукуна мыслит в том же направлении, потому что он отрывает от лба Мегуми собственный, вскидывает на Сатору отчаянный взгляд и хрипит на грани между разрухой и надеждой, угрозой и мольбой, яростным рычанием и отчаянным хрипом: – Нет, Годжо, нет. Только посмей попытаться от него избавиться. Он еще здесь… – Сукуна. У него буквально пустота вместо грудной клетки, – сипит Сатору с разбитыми, но грустно-понимающими глазами, будто он отлично знает, на себе когда-то уже ощущал эти попытки цепляться за что-нибудь до последнего. А теперь ненавидит то, что именно ему приходится их разбивать. Но Сукуна качает головой и лихорадочно частит: – Нет, Годжо. Ты не понимаешь. Ты… У него сердце бьется… Я знаю, что там теперь больше ничего нет, но… Он взял меня за руку! Просто прикоснись к этой пустоте, посмотри на нее внимательнее. Ты же шестиглазый, Годжо, посмотри – и ты поймешь. С каждым словом звуча все убежденнее, упрямее даже на силе своего отчаяния, рыча с требованием прислушаться, а недоверчивый, убитый взгляд Сатору, тем не менее, с болью скользит туда, куда сказано, на ту самую пустоту. Он моргает. Хмурится. Сильнее наклоняется, присматриваясь внимательнее. Застывает пораженно. Что именно ему сейчас удается увидеть, Мегуми знать не может. Но видимы ли глазу те тени, которые он ощущает, мечущимися от края до края в пустоте его грудной клетки? Особенно – глазу шестиглазого? Но недоверие во взгляде Сатору сменяется уже хрупкой надеждой, которая немного, постепенно вытесняет и боль, хотя полностью все же не прогоняет, так просто это невозможно; он опускается на колени, касается этой пустоты ладонью, ради чего Сукуна чуть отодвигает собственную руку. Его не скрытые сейчас ни повязкой, ни очками глаза распахиваются шире. – Черт, – выдыхает Сатору пораженно. Ощущает ли он то биение, которое чувствует Мегуми? Которое, кажется, ощутил Сукуна? Биение там, где его, по всем законам, быть не должно. Видимо, да? А иначе что его, шестиглазого, могло бы так поразить? Выражение лица Сатору теперь становится совсем другим, на месте разрухи теперь все отчетливее появляются отблески обреченной, надколотой, но все-таки надежды, он наклоняется над Мегуми и хрипит с решительным отчаянием того, кто цепляется за последний шанс: – Ребенок. Ты, несносный паршивец. Если ты слышишь меня. Если ты… Ты нужен нам. Ты нужен мне, ладно? Ты – моя семья. Все, что у меня осталось. Не хочешь возвращаться ради себя – вернись ради меня. Я достаточно манипулятивный, эгоистичный мудак, чтобы разыграть эту карту. Или ради вот этого большого тысячелетнего идиота, который без тебя уничтожит весь мир. Только вернись, Мегуми. А Мегуми пытается. Он правда, правда пытается, у него все больше причин для попыток, но это оказывается так сложно. Следом появляются и Юджи с Нобарой, когда им коротко объясняют, в чем дело, у них на лицах тоже загорается надежда. Они зовут Мегуми. Все четверо – зовут, зовут и зовут, будто от этого зависят их собственных жизни. Лихорадочно пытаются придумать, что еще могут сделать, но по итогу лишь это им и остается. Звать. Как можно сдаться, когда так требуют вернуться? Их лица в тенях – все, что у него есть, но это стоит того, чтобы вернуться. Это именно то, ради чего стоило бы вернуться. Единственное, что способно потащить из-за грани. Когда Мегуми наконец удается вспомнить, как открывать рот, как заставлять мысли формироваться в что-то внятное и выбивать их усилием воли из горла, выдыхать наконец вслух через вновь заработавшие голосовые связки, из него вырывается лишь одно сиплое слово: – Шумные. А следом ему наконец удается и распахнуть веки одновременно с тем, как тени замирают в пустоте его грудной клетки и биение в ней становится уверенным, сильным, мощным. Первое, что он видит, когда тени размываются и проясняется мир. Это глупое татуированное лицо Сукуны. Такое раздражающее. Такое нужное. Его алые, отчаянные, надеющиеся, нежные, ласковые, требовательные, прекрасные, прекрасные, прекрасные глаза. – Я вернулся, – хрипит Мегуми. Сил хватает только на то, чтобы суметь все-таки потянуться вперед, обхватить его за затылок, потащить на себя, переполненного неверящим, хрупким счастьем в глазах, и коснуться губ Сукуны собственными. А затем он падает назад. И проваливается во тьму…