Вернись ко мне

…– Вернись, ты, нахальный мудак! – зло рычит Сукуна и за предплечье тянет этого раздражающего пацана обратно на себя, но стараясь все-таки быть осторожным, причинить ему боль все-таки целью не является, никогда не будет. Заглядывает в его разъяренные, яркие – восхитительные – глаза, пока тот выплевывает в ответ ядовитое: – С чего это ты решил, что можешь отдавать мне приказы? – А ты с чего решил, что можешь от меня сбегать? Ты же вроде никогда не сбегаешь, а, пацан! – Мы с тобой буквально в одной квартире живем, Сукуна. Мне некуда здесь от тебя не сбегать, даже если бы вдруг захотел. А я и не сбегаю. Я просто отказываюсь дальше видеть твою раздражающую татуированную рожу… – О, ну не повезло тебе. Я бы, может, даже посочувствовал… Но как же ты тогда с этой раздражающей татуированной рожей сосешься вот уже неделями? – К счастью, видеть твою рожу мне не обязательно, чтобы с тобой сосаться. – Ах, вот как? – Ах, вот так. Они смотрят друг на друга, оба оскаленные, распаленные, разъяренные. Глаза у Мегуми сверкают яркими, злыми, клыкастыми преисподними, готовыми вот-вот, в любою секунду вцепиться Сукуне в глотку – а он на самом деле был бы только рад предоставить доступ получше, откинув назад голову. Покорно и самодовольно подставляясь под клыки его бесов, ликующий уже от того, что смог бы наружу их вытащить. Гордый носить на себе такое клеймо. Хвастался бы им, как своим величайшим достижением. Даже вспомнить, из-за чего они на этот раз срутся, ему уже не под силу. Да и важно ли это? Важно ли, когда они, сцепившись гневными взглядами, застывают лишь на секунду-другую, опаляя разгоряченным дыханием лица, застывшие так близко, что почти соприкасаются носами. А затем, синхронно, утробно зарычав, уже одновременно движутся навстречу друг другу и сталкиваются губами, как разрушительными стихиями. С того, первого их злобного поцелуя, прошло уже несколько недель, и хотя Мегуми так явно не был настроен на повторение – в отличие от Сукуны. Это повторяется. Снова. Опять. Еще раз. В эти недели они срутся, кажется, еще больше обычного. Их бесит друг в друге абсолютно все, они абсолютно взаимно придираются и доебываются по любым мелочам, злобно скалятся друг на друга и переругиваются так, что кажется, вот-вот крышу от их рычания снесет. Вот-вот ударной волной их сталкивающейся ярости обрушит соседние дома, или улицы, или сразу города. А потом, на порыве этого текущего в венах жидкого огня, на силе взаимного мощнейшего притяжения, которому не может сопротивляться даже такой упрямец, как Мегуми – ну а Сукуна и вовсе сопротивляться этому не желает, – обтирают один другим стены. Но стирая в сражениях не кулаки. Губы друг друга. Хотя они не заходили дальше поцелуев – яростных, грубых, злых. Уже их достаточно, чтобы крышу и впрямь сносило, пусть не буквально все-таки, зато тотально, в щепки и охренительно. Так, что не останавливаться бы никогда. И. О-о-о. Как же Сукуне зайти дальше хочется. Ему вряд ли удалось бы подобрать слова для описания того, насколько хочется. Когда Мегуми забирается ладонями ему под футболку и прикусывает губу, а потом стекает поцелуями ниже, на линию челюсти, на шею, вгрызается в кадык так, будто собирается с корнем его вырвать – у грубо сжимающего его бедра, откидывающего голову Сукуны из горла вырывается жадный и глухой, хищный и рычащий, стонущий звук, который даже не пытается сдержать. С чего бы? Пусть пацан слышит. Пусть знает, как хорошо ему делает. У него по векам вместо крови – чистое желание. Все нутро пропитывается чистой потребностью, нуждой, жаждой, жаждой, жаждой. Он вплетается пальцами в волосы Мегуми, откидывая его голову назад, и когда вновь пересекается взглядом с голодными, бесовскими глазами, от которых так мощно кроет, то вдруг совсем не представляет, с чего они до сих пор тянут. Прежде чем успевает обдумать то, что собирается сказать – хотя что тут обдумывать-то? – уже хрипит яростно в искусанные припухшие губы: – Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Это стоит того хотя бы ради удивления, в котором округляются глаза Мегуми, пока он выглядит ошарашенным настолько, что даже полыхающую жажду его радужек этим перекрывает. Хах. Удивить Фушигуро Мегуми – это многого стоит. Но сказал это Сукуна, конечно, не ради такого эффекта, и хотя слова вырвались сами собой, они все-таки не полностью бессознательные, а причин для них на самом деле даже несколько. Вот только по одной лишь реакции очевидно, что Мегуми ждал: если когда-нибудь он и захочет этого, то уж скорее предложит его нагнуть, чем себя нагнуть. Ну, так-то логичное предположение. Не то чтобы Сукуна этого не хочет – еще как хочет! Просто… Он ведь тысячелетний демон. Который за все долгие, по человеческим меркам едва не бесконечные годы существования никогда не был интересован в сексе. Такой аспект скучных жизней мешков с костями и мясом всегда казался ему особенно утомительным, поэтому оставалось лишь с брезгливым весельем наблюдать за тем, как эти смертные отродья позволяют какой-то там похоти управлять собой, своими поступками, руша и собственные жизни, и чужие. Заставляя разлететься прахом целые величественные империи. Это лишь делает, неизменно делало их тупыми, легкоуправляемыми, предсказуемыми. Никчемными. Заслуживающими в лучшем случае презрения. Зачем они позволяют этому с собой происходить? Зачем так охотно этому подчиняются? А, что еще важнее – зачем тысячелетнему демону им подражать? Так что Сукуна лишь с отвращением за таким аспектом мира наблюдал, но сам ввязываться в такое не собирался, поэтому опыт в сексе у него где-то приблизительно… нулевой. Ну так уж вышло. Нельзя сказать, что есть какие-либо сожаления на этот счет – до недавних пор он никого и не хотел, а сейчас хочет лишь одного очень конкретного, очень раздражающего, очень восхищающего пацана, и помимо него все еще ни в ком не заинтересован. Уверен, что и не заинтересуется – раз уж за предыдущую тысячу лет этого не произошло, тогда и в будущем не произойдет. Но все-таки – теперь вот Сукуна здесь, жаждет Мегуми так, что даже частично начинает эти смертные отродья понимать. Лишь частично, потому что, будь все основано для него на сплошном физическом влечении – и уверен, что вполне смог бы с этим справиться, это контролировать, что изрядно происходящее упростило бы. Вот только – когда с этим упрямцем вообще бывало просто? Хотя сейчас речь все же исключительно о физическом, потому и сконцентрироваться стоит на данной части, а об остальном уж подумать потом. При этом Сукуна – тьма. Хаос. Разруха. Его еда – боль. Его вода – кровь. Если это он трахнет Мегуми, то… Какова вероятность, что все обернется катастрофой и пацану останется случившееся лишь возненавидеть? Жалеть об этом? С ним не хочется быть таким – тьмой, хаосом и разрухой. Не хочется питься его болью и проливать его кровь. Хочется подарить ему то, что он запомнит, как хорошее, приятное. Как удовольствие, в котором тотально утопило от дна и до края. Но способен ли Сукуна вообще на такое? Даже если приложит усилия, действительно будет пытаться, постарается быть настолько не эгоистичным, осторожным, чутким, бережным, насколько возможно для тысячелетнего демона. Или насколько не возможно для тысячелетнего демона. Где гарантия, что это сработает? А вот Мегуми… Он-то точно способен. У кого еще учиться нежности, как не у него? У кого еще учиться тому, как с ним же обращаться? Но все это – о более рациональных и здравых причинах, о которых Сукуна принялся размышлять, когда все между ними наконец-то начало сворачивать в этом направлении и осталось только ожидать, когда же свернет полностью. А есть и те, фундамент которых – желание и голод. Потому что, когда Мегуми распаляется, разгорается, немного отпускает себя, становясь жадным и жаждущим, целует так, будто это последний раз, вжимается пальцами в бедра, прижимает собой к стенке, становится требовательным в той же степени, в которой и сам подчиняется. В такие секунды Сукуна все отчетливее и отчетливее за последние недели хаоса и безумия между ними понимал – да, он действительно этого хотел бы. По-настоящему. Как головой, по логичным, обоснованным причинам, так и всем своим нутром. Чтобы Мегуми взял его. Так, как только сам пожелает. Ему и лишь ему, впервые за тысячу лет – Сукуна готов подчиниться. Позволить творить с собой, что только захочет. Вертеть себя на его члене, как только заблагорассудиться. С яркостью преисподних в его глазах, с его сильными руками, с его контролируемой тьмой, с его умением быть бережным, даже когда они оба разъярены и каждое касание построено на грубости, с его спокойной уверенностью и не подавляющей требовательностью. Склонностью брать ровно столько же, сколько сам отдает. Это наверняка будет охренительно. Так что, да, может, сказано и импульсивно, под влиянием момента, но это вполне осознанное решение и вместе с тем концентрированная жажда. Но, потому что Мегуми остается самим собой – вместо того, чтобы тут же воспользоваться шансом и без лишних предисловий просто втрахать Сукуну в стену, раз уж сам предложил, на деле он чуть отстраняется. Успевший помутнеть голодом желания взгляд изрядно проясняется и серьезнеет. Брови сходятся к переносице в хмуром выражении и за этим следует вопрос: – Ты уверен? Это настолько на него похоже, настолько ему свойственно – ну конечно же, гребаный пацан будет уточнять, убеждаться, прежде чем действовать, ну конечно же, – что лишь выполняющее функционал по перекачке крови сердце тысячелетнего демона сжимается чем-то, страшно похожим на нежность, и Сукуна не сомневается ни секунды, ухмыляясь в ответ: – Я бы не говорил, если бы не был уверен. – Действительно готов подставить свой зад какому-то девятнадцатилетнему жалкому пацану-шаману? Это ты-то? Тысячелетний демон? Король проклятий? – вскидывает одну из своих нахмуренных бровей Мегуми, и, несмотря на появившиеся едко-насмешливые интонации, в нем легко угадывается серьезное, вдумчивое напряжение. А Сукуна отлично знает, что этот наглец делает. Вот специально же подначивает, пытается вывести из себя, выставить все в, с его точки зрения, неприглядном для тысячелетнего демона свете, чтобы проверить, действительно ли уверен и правда этого хочет или так, не всерьез ляпнул зачем-то. В шутку, может, или что там еще мог приписать. Разозлиться бы на него. Но вместо этого по грудине теперь уже совсем отчетливо и разрушительно разливается нежность, с которой Сукуна не знает, что делать, как ею управлять, как ее проявлять. Потому что до Мегуми ему никогда и ни к кому не приходилось ничего такого чувствовать. Раньше были лишь ярость и мрачное наслаждение чужой болью и окружающей разрухой. Теперь среди тьмы появился свет. Ну и как с этим поступать и справляться, а? – Да, Мегуми, готов, – хрипит Сукуна, подаваясь ближе, оседая низким, соблазняющим шепотом у пацана на ушном хряще. – Уверен, ты давно уже на этот зад засматриваешься. Хочешь его выебать, м-м-м? Вытрахать из меня всю тысячелетнюю демоничекую дурь? – А если так и сделаю, – рычит Мегуми в ответ, теперь сам потянув за волосы, чтобы они заглянули друг другу в глаза; смотрит яростно, жруще, немного уязвимо, продолжая с показательной мрачной угрозой, в которую поверить никак не получается: – Вдруг возьму, разверну тебя сейчас и решу грубо выебать. Этого ты хочешь? Или голову мне за попытку снесешь? – Будто ты испугаешься, даже если я вдруг заугрожаю снести тебе голову, – смеется довольно Сукуна, у которого за плечами годы знакомства с этим пацаном и знание того, как сложно его на самом деле запугать. Всегда было даже в моменты страха по объективным причинам. Потому что все чего-то боятся. Просто одни чаще это испытывают и хуже скрывают, у других же с этим получше. Но Мегуми боится очень редко, совсем непросто его запугать, а даже когда это происходит, умеет никак, ничем не выказать. А перед Сукуна страха в нем вовсе давно не осталось. Наверное, это должно быть оскорбительно для тысячелетнего демона, но в данном случае, наоборот, только радует. С ним пацану ничего не угрожает и никогда не будет угрожать. Понизив тембр голоса до плотоядного мурлыканья, он продолжает: – Можешь хоть на сухую меня сейчас яростно выебать, я не против. Я же тысячелетнее проклятие. Для меня не проблема, если ты меня немного порвешь. Может, это даже будет по-своему в кайф. Но ты же никогда так не сделаешь, – мягче и серьезнее, снизив градус поддразнивания произносит Сукуна, когда замечает, как в глазах у Мегуми мелькает ужас от только что озвученных перспектив. – Наверняка даже во время грубой ебли найдешь способ со мной понежничать и поосторожничать. Это же ты. Не думаю, что ты можешь по-другому, даже если меня ненавидишь. Когда-то мысль о том, что этот пацан его ненавидит, приносила Сукуне мрачное удовлетворение, заставляла сыто скалиться в предвкушении того, что он со своей ненавистью делать станет, как примется рычать и нападать в попытках выпустить ее наружу. Но сейчас эта мысль болезненно царапает там. Где у тысячелетнего демона болеть по определению не должно. Взгляд Мегуми вдруг становится каким-то безнадежно-уязвимым, когда он сипит в ответ уже совсем без недавней ярости, немного бессильно: – Все было бы гораздо проще, если бы я действительно тебя ненавидел, – ухмылка Сукуны от этих слов превращается в улыбку, такую настоящую, какой до пацана его губы и не знали, ни для кого больше не знают и сейчас, а внутри что-то тепло растекается, смывая горечь. – Но ты действительно этого хочешь? – вновь хмурится этот раздражающий упрямец. – Или есть какие-нибудь идиотские причины, почему ты предлагаешь сделать это именно так? Вот же. Что у этого пацана за чуйка такая, а? Но Сукуна не собирается пересказывать ему ход своих мыслей, уверенный, что наглец будет от такого не в восторге, и вместо этого говорит то, что может сказать абсолютно искренне: – Да, Мегуми, я хочу. Очевидно, – твердо и уверенно, но, не сумев удержаться от закатывания глаз, следом он ворчит: – Для того, кому тут предлагают хорошенько отодрать тысячелетний демонический зад, ты что-то слишком упрями… Но он не договаривает, когда Мегуми, коротко раздраженно взрыкнув, подается вперед и затыкает его своими губами. Вот, так уже лучше. Похоже, идиотские расспросы и уточнения на этом закончились, они все прояснили. Ну наконец-то. Становится еще лучше, когда он вдруг подхватывает под бедра Сукуну, который инстинктивно тут же обхватывает его лодыжками и, о-о-о, похоже, они все-таки переходят к делу. Восхитительно. Давно пора. Где-то приблизительно с тех пор, как впервые засосались. Или как переступили вдвоем порог этой квартиры. Надо было сразу ее тогда на пару и обтрахать. Да, звучит отлично. Это ж сколько времени потрачено впустую! Зато сейчас они его тратить явно не собираются и это охренительно. Пока Мегуми начинает нести его, предположительно, в сторону чьей-то из их спален, Сукуна радостно смеется ему в губы и сыто мурлычет: – Неплохо, пацан. А выебать меня вот так навесу смог бы? – более низким, соблазняющим голосом спрашивает он на ухо, выдыхает слова жаром и хрипом, и вновь ликующе смеется, когда ответом ему служит разгоряченное раздраженно-голодное рычание. Но в следующую секунду смех обрывается, когда Мегуми швыряет его на кровать, тут же накрывая собой, и превращается в приглушенный довольный звук, стоит их губам опять встретиться. В том лихорадочном, поспешном и жарком, что следует дальше, они быстро избавляются от одежды и сильные руки раскладывают радостно подчиняющегося им Сукуну по простыням, а пацан с легкой угрозой, будоражащим оттенком опасности хрипит ему на ухо: – Насколько я помню, мне можно с тобой нежничать, сколько захочу. Так что готовься. – Интересные у тебя угрозы, пацан, – весело фыркает Сукуна, впрочем, вот вообще не удивленный, чего-то такого от этого наглеца и следовало ожидать. А немного отстранившийся Мегуми вздергивает бровь. – Ну уж какие есть, – и более низким, мрачным, приятно пробирающим до костей голосом добавляет с острым прищуром: – Но продолжишь называть меня пацаном даже в такой момент, я тебе кончить сегодня не позволю. Буду держать на грани и мучить, пока не начнешь умолять. – А вот это уже звучит интереснее… – хрипит Сукуна, ощущая, как от слов, интонаций, от жара в глазах Мегуми у него самого жар кусает позвонки и член очень настойчиво, очень заинтересованно дергается, так что он, будучи профессиональным тысячелетним татуированным мудаком, добавляет с ухмылкой низким голосом, особенно акцентируя внимание на этом слове: – …пацан. Тот вздергивает вторую бровь. Хмыкает. Затем принимается скользить поцелуями-укусами ниже, по торсу, по нитям татуировок зубам и языком, при этом удерживая его взгляд своим, голодным и полным опасно-жгучих, прекрасных обещаний. Когда он наконец оказывается между раздвинутых ног Сукуны, проходясь с силой ладонями по бедрам и прижимаясь губами к внутренней стороне, не переставая при этом поддерживать зрительный контакт, дыхание перехватывает самым охренительным образом и от ощущений, и от открывшейся картинки. – Ты шикарно смотришься между моих ног, – хрипит Сукуна, а Мегуми ласково кусает его за нить татуировки на внутренней стороне бедра и сипит в ответ: – Я шикарно ощущаю себя между твоих ног. После чего опускает голову ниже и показательно проходится языком по стволу уже колом стоящего члена Сукуны, чем вырывает из него рваный выдох и ликующий, короткий смешок, который обрывается еще одним выдохом, когда Мегуми раздвигает его ягодницы и проходится пальцем по входу. – У тебя есть… – нахмурившись, пытается спросить он, но Сукуна сходу понимает, о чем речь, без каких-либо уточнений. Не дослушивая, сразу тянется к тумбочке. С довольной ухмылкой швыряет ему новенький, ни разу не использованный тюбик смазки, на что Мегуми вскидывает брови. – Всегда готов? – Я был полон надежд, – фыркает Сукуна, но взгляд Мегуми после этих слов вдруг почему-то становится напряженнее и мрачнее, он отворачивается и странным голосом хмыкает: – Я вряд ли смогу тебя чем-то впечатлить и какие-нибудь там надежды оправдать. О. Ладно. Несложно понять, в каком направлении сейчас унеслись его мысли. Хотя Сукуна не собирался признавать этого вслух, но что-то в том, как Мегуми поджимает в намеке на недовольство губы; что-то в неуверенности, которая у него в обычно непроницаемых глазах проскальзывает; что-то в собственной вспыхнувшей легкой надежде: уж не ревнует ли он? Ну хотя бы немного… Побуждает к тому, чтобы все-таки сказать: – Хэй. Вообще-то, это будет мой первый раз. Так что ты уж постарайся надежды оправдать, – клыкасто ухмыляется Сукуна, вообще-то, не сомневаясь, что надежды не только полностью оправдаются, но и с лихвой превзойдут любые ожидания. Тут же повернувшись к нему, пораженный, явно не ждавший такого Мегуми шире распахивает глаза и уточняет: – Ты серьезно? – Секс никогда меня не интересовал, – равнодушно пожимает плечами Сукуна – это признание просто ему дается, в этом нет ничего такого, простой факт, о котором не жалеет. А следом жарче добавляет, скользнув пальцами во взъерошенные темные волосы: – До тебя. …тысячу лет ради тебя стоило ждать. …ради тебя стоило бы прождать еще тысячу, – мелькает в голове, и Сукуна оторопело моргает. Хорошо, что успевает вовремя внутреннюю сторону щеки прикусить, не ляпнув это вслух, а то даже мысленно прозвучало настолько слащаво, что в пору начать блевать. Вот только как-то совсем не хочется этого делать, потому что… ну, так оно и есть, в общем-то. Пару секунд Мегуми смотрит на него сложным взглядом, прежде чем тихо, немного уязвимо признает: – Это и для меня будет первый раз. Говори, если я что-то сделаю не так или тебе будет плохо. Хотя Сукуна, конечно, догадывался – все-таки пацан почти постоянно мельтешил в его поле зрения, он бы точно заметил, если бы у того кто-то был, – но это все-таки огромное облегчение. Иначе не уверен, что сумел бы удержаться и не составлять список тех, кто был у этого наглеца раньше, чтобы потом собрать коллекцию их черепов. А Мегуми бы вряд ли это понравилось. Все-таки, учитывая, какой он – яркий, умный, красивый, врезающийся в память с одного взгляда, с одного саркастичного слова, такой, что дифирамбы ему бы сутками петь, Сукуне чертовски повезло: этот упрямец попросту слишком зациклен на своей работе, чтобы всякие там отношения начинать, а всякий там секс-на-одну-ночь вовсе не в его характере. Он хочет поддразнить, понасмешничать, сказать что-нибудь в привычном для них тоне – но, улавливая искреннее беспокойство, серьезность в этих охренительных глазах, зная, понимая, что ему действительно важно услышать ответ, особенно, вероятно, на второе предложение, выдыхает лишь ласковое: – Я уверен, что мне будет очень, очень хорошо. Что ж, ему действительно хорошо. Очень, очень, очень – тысяча раз очень – хорошо. Поначалу, когда Мегуми насаживается ртом на его член и скользит в него первым смазанным пальцам, Сукуна еще пытается сдерживаться, вплетается пальцами в его волосы, отпускает добродушные комментарии, подзуживает действовать грубее, насмехается над нежностями. Все так, чтобы поддерживать их обычную, основанную на перепалках динамику, хотя уже от этого начинает ощущениями крыть. Но потом Мегуми, глядя на него хищными, распаляющими кровь глазами, добавляет второй палец и попадает внутри по какой-то точке, из-за чего от удовольствия Сукуну выгибает, а изо рта у него вырывает глухой, рычащий, совсем уж неприкрытый стон. Он и сам оказывается изрядно этим ошарашен, уже чуть не начинает за такую реакцию извиняться, потому что, кажется, было все-таки немного слишком – хотя тысячелетние демоны не извиняются, пф-ф, о чем речь. Вот только затем опускает взгляд. Видит, какими голодными, восторженными глазами Мегуми на него смотрит. Под этим взглядом любой намек на тревогу из-за своей… чрезмерной реакции испаряется, сменяясь жаром, и Сукуна плотоядно, предвкушающе улыбается, дразняще мурлыча: – Неплохо, пацан. Но придется стараться сильнее, если хочешь, чтобы я называл тебя по имени. – О, я определенно постараюсь сильнее, – хрипит Мегуми низким голосом с той самой жаркой угрозой, от которой желание только разгорается сильнее. Что ж, угрозу свою он воплощает в жизнь, а Сукуна больше не пытается реакции сдерживать. Выгибается, стонет, комкает простыни, всячески поощряет, все еще поддразнивает действовать грубее, но полностью поддается нежности и бережности, тонет в наслаждении, которым Мегуми его окутывает, полностью пропадает в жадном и нежном голоде его глаз, потому что под таким взглядом ну какое тут вообще сдерживаться. Одними только пальцам и ртом этот наглец уже творит с ним такое, что Сукуна не понимает, какого хрена раньше игнорировать секс. А, с другой стороны – рад, что игнорировал. Потому что так, как с Мегуми, точно не было бы ни с кем. Этого и впрямь стоило ждать тысячу лет. О, ну что за слащавость! Когда внутри оказываются уже четыре пальца, Сукуна осознает, что с этого упрямца станется воплотить угрозу в жизнь и продолжить мучить наслаждением, по-прежнему растягивая и не позволяя кончить, у него же терпения и выдержки вполне хватит, если так и называть его пацаном. Что, вообще-то, звучит очень интересной перспективой… Но не сегодня. Сегодня Сукуна, как сильно бы ни нравилось ему происходящее, все-таки отчаянно хочет наконец уже большего, почувствовать этого наглеца в себе вот прямо в эту секунду. Поэтому тянется к нему руками и хрипит: – Давай. Возьми меня, Мегуми. Я весь твой. Со стороны такие фразы всегда казались Сукуне жутко слащавыми, пафосными, клишированными. Но сейчас, когда говорит это сам; когда именно так чувствует; когда видит, как у Мегуми в ответ алчуще и жаждуще вспыхивают глаза. Понимает, что это точно того стоит. Понимает, что так оно, в общем-то, и есть. Пальцы высказывают из него, оставляя неприятное ощущение пустоты, но зато предоставляя возможность восторженно наблюдать, как Мегуми становится на колени, устраиваясь между ног, закидывая одну на плечо. Принимаясь выцеловывать лодыжку, он сипло спрашивает: – А презервативы? Да. Точно. Они, вообще-то, в том числе есть. Если уж тысячелетний демон готовится, то по всем параметрам, ничего не упуская в ожидании свершения своих надежд. Но… – Слушай. Ну, я точно от тебя не залечу, – хмыкает Сукуна совсем немного напряженно, потому что не уверен, какую реакцию на свое предложение получит. – Я тысячелетнее проклятие. Опуская даже тот факт, что никто из них до этого ни с кем не трахался, я все равно не смог бы ничем тебя заразить, ну, как и сам заразиться, в общем-то. Так что, если ты не против… Следом он сбрасывает лодыжку с плеча Мегуми, чтобы пошире раздвинуть для него бедра, на которых по татуировкам прекрасно пестрят оставленные метки. Чуть выгибается, цепляясь руками за изголовье кровати, призывно смотрит из-под полуопущенных век и низким голосом выдыхает: – Как насчет кончить в меня, Мегуми? Но напрягался и беспокоился о реакции, очевидно, зря. Потому что та оказывается очень и очень – ох – положительной. Коротко зарычав, Мегуми, с совсем бесовскими, жадными глазами бросается вперед и голодно, охренительно его целует, к восторгу Сукуны явно выражая так свое согласие. Когда он наконец приставляет головку ко входу, когда толкается внутрь, когда полностью оказывается внутри, заполняя так, что от этого ощущения кроет. Когда начинает двигаться, с нежности и осторожности переходя к чему-то более жесткому, грубому, но все еще щемяще нежному. Когда собственные ногти царапают лопатки, а лодыжки цепляются за поясницу, пока бедра сами движутся навстречу. Когда они сцепляются голодно-нежными взглядами, с в унисон колотящимися сердцами, с синхронизирующимся рваным ритмом дыхания, которое глотают изо ртов друг друга. Когда оседают метками на шеях, плечах ключицах. Все это ощущается так, что Сукуна вдруг не может называть это трахом. Слишком вульгарное. Пошлое. Неприятное слово. А то, что между ними сейчас – гораздо, несоизмеримо большее. Мегуми учит его нежности, мешающейся с жаром и желанием, и вдруг Сукуна понимает, что самому быть с ним нежным, отпускать это на свободу, вообще-то совсем несложно. Наоборот. Это так, так легко. Когда звезды вспыхивают под веками, позвоночник выгибается, ногти вонзаются в лопатки, а изо рта вырывается стонущее, хриплое, рычащее, требовательно-нуждающееся… – Мегуми… Требуются лишь еще несколько толчков прежде, чем тот следует за Сукуной, и удовольствием накрывает заново от ощущения того, как он кончает глубоко внутри. – Мы никогда не будет пользоваться презервативами в то время, когда ты меня трахаешь, – первое, что говорит Сукуна, когда ему удается немного прийти в себя, вернуться в реальность и отдышаться, а Мегуми сипло и прекрасно смеется в ответ – этот звук следующее тысячелетие слушать бы, следующее тысячелетие быть бы его источником. Когда они пересекаются взглядами, ухмылка Сукуны плавно соскальзывает с губ, и он говорит уже серьезнее: – Позволишь мне в следующий раз проделать с тобой все так же? Потому что теперь, после всего, сейчас случившегося, после космоса, который этот восхитительный наглец ему показал, он уже уверен, что сможет сделать все правильно, не навредить случайно, не превратить в пытку, утопить в той нежности, которой нутро заполнено. Во взгляде Мегуми мелькает что-то безнадежно-уязвимое, когда отвечает сипло: – Хотел бы я притвориться, будто могу сказать тебе нет. – Хэй, – мягче говорит Сукуна. – Мне было очень хорошо сейчас с тобой, благодаря тебе, и я обещаю, что хотя бы попытаюсь сделать тебе настолько же хорошо. – Попытаешься и сделаешь. В этом я не сомневаюсь, – интонации Мегуми становятся ласковее. Они смотрят друг на друга – и звезды продолжают взрываться. И в этот момент легко поверить в какое-то эфемерное долго и счастливо…