inspiration for life

      Взгляд – та часть человека, способная выразить все чувства и мысли куда сильнее, нежели любая другая вещь. Как бы не хотелось спрятать его так, чтоб никто ничего не увидел, в его глубинах всё равно окажется самое сокровенное, стоит лишь заглянуть. И в глазах, что будут напротив, ты тоже увидишь то скрытое вдали, что покажется в сей момент чем-то очень ярким и особо заметным, что будет кричать громче любых слов.       Скука, что при столкновении с чем-то ныне невиданным, сменилась лёгким любопытством, заставляющим задержать взгляд чуть дольше положенного. Это было тем, что смог разглядеть Каэдэхара в чужих очах, взгляд который словно звал к себе вместо всякой речи. Взгляд, на котором и самому хотелось бы задержаться, заглянув глубже.       Синий, тёмный цвет. В сочетании с окружающей обстановкой он казался более выделяющимся. Осеннее чёрное хаори, с элементами сероватых узоров, хорошо контрастировало с повязанным поверх алым поясом. Соломенная шляпа с такими же крксными нитями, завязанными в некоторых её местах, казалась весьма необычным выбором для такой поры, но при этом смотрелась гармонирующе с общим видом и отчего-то очень понравилась Кадзухе. Фигура человека перед ним не была какой-то слишком яркой, но эти глаза определённо были тем, что так красило и манило к себе.       Тишина была нарушаема лишь шелестом листвы от лёгкого порыва ветра. Редкие звуки окружающения были слышны совсем отдалённо, не доходя до этех мест. Природа, казалось, замерла полностью, и лишь чужой изучающий взгляд был свидетельством того, что жизнь в этом месте ещё была. На самом деле, Каэдэхара сейчас даже не был уверен в том, чем в данной ситуации является он. Замеревшей, увядающей частью этого тихого места, или тоже чем-то особенным, второй частичкой жизни, что также имела значение. Но даже не вдаваясь во все подробности, он точно знал, что чувствует. Очень хорошо, каждой частью своей души он ощущал здешнюю атмосферу, что окружила его спокойствием, отличающимся от обычного. Куда более приятным оно было.       Скрывшись вдали от всего мира, хотелось остаться в этом мгновении навеки.       Возможно, он бы действительно так и остался стоять, замерев в бесконечности ожидания и в самом деле постепенно сливаясь с природой вокруг, медленно наблюдая за тем, как она поглощает его всего и делает своей частью. Точно остался бы, если б это мгновение не прервали, опустив свой взгляд и разорвав ту нить молчаливой связи, что за мимолётное мгновение успела проникнуть до сердца и с каждой секундой завязывая вокруг всё более крепкий узел.       Только сейчас в руках стоявшего поодаль он заметил фотокамеру. Не слишком дорогая, старая. Таких моделей уже давно нет в производстве. Кадзуха уже видел такую в детстве, именно на неё были запечатлены все самые приятные моменты его юности. Идеальный вариант для того, чтоб сохранить хоть небольшую часть тех далёких дней, которые сейчас являются лишь пылью среди воспоминаний о детстве. Наверняка этот предмет имеет немалое значение и в чужой жизни. Почему-то Каэдэхара был в этом уверен. Хотелось подойти, спросить. Узнать и, быть может, даже увидеть то, что могло быть так важно для другого человека.       И всё же, не успел он толком вернуться в реалии осенней, тоскливой тьмы, как только что затянувшая в самые её глубины синева исчезла. Растворилась во тьме густых туманов, скрываясь от лишних глаз и оставляя после себя лишь удаляющийся, с каждым разом всё сильнее тускнеющий след, грозивший вот-вот пропасть полностью, забрав с собой всю ту мимолётность яркого и невиданного, что и без того ощущалась столь ничтожно краткой.       Незнакомец уходил, по всей видимости, собираясь покинуть эту обитель вечной тишины и спокойствия. Тот было зародившийся в чужих очах интерес иссяк столь же быстро, как всего мгновением раннее в них и появился.       Мало. Слишком мало. Кадзуха хотел продлить эту встречу и прочувствовать все эти ощущения вновь настолько сильно, что и сам за собой не заметил, как его собственная рука потянулась за угасающим отблеском синего цвета, желая ухватиться за него. Оставить. Почувствать. И ноги несли его вглубь густого тумана, что скрывал за собой от всего остального мира и оставлял лишь один единственный путь, с каждым шагом тут же стирая тот, что вёл обратно.       Казалось, что тропинка тянулась так далеко, что дойти до её конца просто не было возможным. Будто их разделял не небольшой отрезок пути, а целый мир, что являл собой нескончаемый проход сквозь ряд новых чувств.       Вот, прямо перед лицом упал с дерева очередной кленовый лист, застилая своим алым пламенем всё остальное и заставляя взгляд полностью затеряться в этом цвете, сбивая с пути и постепенно вытягивая из разума оставшиеся мысли о первоначальной цели и совсем другом ярком цвете. Следом за этим он смог уловить длинные строки, написанные кем-то на старых листах бумаги. Выглядели они так неаккуратно, забыто и небрежно, что и смотреть жаль. Неужели это были его собственные стихотворения? Такие давние. Он уже и позабыл, что когда-то давно мог написать нечто подобное. Что-то такое лёгкое и приятное ощущалось среди множества проносившихся перед ним рядов строк. Не обязательно даже было их читать, он просто знал, о чём был каждый из стихов.              Эти чувства плавно окутывали его всё сильнее. Хотелось отвлечься, остановиться лишь на минутку и позволить себе окунуться в те истории, наполненные такими живыми эмоциями, которых в последнее время совсем недоставало Кадзухе. Погрузиться в совсем другой мир. Скрыться.       Почему-то в моменте появилось желание и даже готовность отказаться от всего того, что окружало его сейчас. Не идти за влекущим цветом морских глубин в страхе упустить и потерять всякую возможность взглянуть на неё ещё хоть раз. Не чувствовать холода осенней поры и навсегда позабыть о спокойствии того места, куда он приходил столь часто, казалось, лишь для того, чтобы разбавить привычную утомляющую рутину чем-то более насыщенным. Для того, чтоб уловить пускай небольшой, но такой важный кусочек вдохновения, что с каждым разом находить было всё труднее. Никогда больше не вдыхать приятного аромата мокрой от прошедшего дождя листвы или свежезаваренной тёплой матчи. Не возвращаться в свой дом, в те пустые стены, всегда манящие своим фальшивым уютом. Позабыть о рыбках, что точно с нетерпением ждут его возвращения и так сильно любят, жажда очередной ласки и проявления полюбившейся им заботы.              Отложить своё перо навеки и никогда больше не написать ни одного нового стихотворения. Ни единой строчки.       Хотелось раствориться, прямо как утренний туман после долгой холодной ночи рассеивается. Плавно и незаметно. Не оставляя после себя совсем ничего, что могло бы послужить свидетельством его недавнего существования.       Но в моменте всё это пропало. Всё, кроме самого Каэдэхары, как тому хотелось. Пропала закрывающая обзор листва и стихотворные строки. Все чувства в миг притупились, возвращая разум из иллюзорного царства грёз и ведущих в пропасть раздумий прямо в холодный осенний парк. К воротам старого храма, построенного далеко на склоне горы и скрытого от людских ненужных глаз.       В моменте он понял, что та синева, за которую он так отчаянно пытался ухватиться, сейчас сияла очень уж ярко. И находилась она столь близко, что протяни руку — и коснёшься этих красивых тёмных волос с отливом цвета моря.       Он был здесь. Сумел вернуться в то мгновение, и на сей раз отпустить его он был не готов.       Воздух вокруг был холодным, но почему-то именно сейчас это неприятное ощущение казалось совсем незаметным. Холод разума не сумел в этой ситуации взять преобладание и весь Каэдэхара тут же был передан во владение горячего сердца, трепещущего в груди.       – Прошу прощения, – начал было он свою речь. Вот только, несмотря на огромное желание что-то сказать, слова, на удивление, совсем не находились. О, среди мыслей их, несомненно, было очень много, но прямо сейчас ни одно не казалось действительно подходящим. И всё-таки, стоя сейчас здесь, последним, чего он мог желать, так это молчания. – Вы — фотограф?       И вновь этот взгляд. Он не выражал чего-то определённого, в нём не было слов. Лишь тишина наполненного мыслями разума и немой анализ. Казалось, будто и вживую сейчас его слова останутся не услышанными. Не дойдут до чужих ушей и не коснуться какой-то пусть может и малой, но части чужого сердца. Просто возьмут и растворяться в этой тишине. Поблекнут на фоне шелеста листвы, а после и вовсе забудутся что незнакомцем, что храмом, что им самим. Как если бы он и вовсе не говорил сейчас ни единого слова. Будто и та приятная мимолётность совсем не имела никакого значения, хотя он был уверенным, что точно сумел разглядеть в ней нечто большее, чем простое ничего, и успел ухватиться за эту слабую, едва ощутимую и незаметную нить между двумя взглядами, ведущих в самые глубины души.       Но ему ответили. Сперва взором, к которому вернулся тот утерянный интерес, которого Кадзуха было уже побоялся никогда не увидеть вновь, а после и словами, что совсем новой мелодией прозвучала в этом парке. Мелодией, которую несомненно захотелось бы услышать вновь.       – Писатель?       По всей видимости, к нему обратились в ответ, так и не удостоив его собственного вопроса вниманием. И всё-таки, это уже было тем, что вполне можно было приравнять к успеху. Ему ответили и это уже радовало.       Но всё же, как, однако, смешно сейчас было слышать к себе именно такое обращение. За всю его юность, в которой написание стихов или каких-то рассказов было не более, чем небольшое увлечение, он не мог и мысли допустить, чтобы когда-нибудь связать с этим занятием всю свою жизнь. И даже сейчас, когда писательство действительно стало его полноценной работой, он едва ли может назвать себя кем-то большим, чем любителем.       Одно единственное слово в этот момент сумело достать до глубин его души и что-то в нём задеть. И ведь нужно ему было услышать эти слова именно в тот день, когда он решил оставить это дело и отложить перо. Мог ли он вообще считать себя чем-то столь значимым после того, как посмел допустить страшную мысль о том, чтобы не писать больше никогда?       Нет. Он не мог.       – Сомневаюсь, что это слово мне подходит. Скорее просто любитель.       На чужом лице отразилась тень недоумения. И выглядело оно так, будто Кадзуха сказал сейчас какую-то особую глупость, а незнакомец точно был уверен в том, что сказал всё правильно       – Разве? И почему же?       Следующие слова дались Каэдэхаре уже с большим трудом. До этого момента он определённо осознавал всё происходящее с ним. Он прекрасно знал, что совершил и уже, казалось, даже успел пройти через это, не считая сию явь весомой причиной зацикливаться на ней. Но в ту секунду, когда он сам должен признать это, сказать вслух, он лишь вновь ощутил на себе всю ту тяжесть, что легла на плечи с сегодняшнего утра и следовала за ним всё время, выжидая удобного момента для того, чтоб проявить себя во всей своей силе.       – Я больше не пишу.       Творческий кризис всегда давался людям, в чьей душе заложена натура искусства, с особым трудом. И Кадзуха исключением не оказался. Прямо сейчас, пока он стоял и обдумывал своё нынешнее, а вместе с тем и свою дальнейшую судьбу так званого «любителя», до сих пор никак неназванный незнакомец продолжил ищучающе вглядываться в алые глаза, будто пытаясь проникнуть глубже и разглядеть в них само сердце. И чем больше он в них всматривался, тем более мрачным становилось выражение его лица. Словно это не стоящий пред ним Каэдэхара сейчас терпел душевный крах всей своей личности, а его самого эти слова столь же задели и даже оскорбили.       – Какое неуважение к собственному труду. Если в действительности так сильно любишь природу, как о том пишешь, не думаешь, что стоило бы быть ей более благодарным за наличие такого таланта? Такие стихи далеко не каждому дано писать.       Незнакомец потянулся к большому карману, находящегося в области рукава своего серого хаори, а позже достал оттуда аккуратно сложенного бумажного журавлика, протягивая его Кадзухе. Тот, в свою очередь, сперва насторожился, но оригами выглядело действительно прекрасно и было в нём что-то особо привлекательное. Хотелось рассмотреть поближе, и от чего-то ему даже показалось оно чем-то уже давно знакомым. Кажется, эта вещь была чем-то важным, и это что-то ему очень хотели сейчас показать.       Кадзуха протянул раскрытые ладони, принимая журавлика в собственные руки. Бумага не выгоядела новой или специально выбранной для создания этого изделия, скорее наоборот. На ней были явные следы использования, помятости и пятна чернил. Он всмотрелся более внимательно и смог разглядеть на маленьких крыльях птицы текст. Лишь отрывок, но больше и не требовалось, чтобы в голову тут же пришли все оставшиеся строки.        В сумерках огонь мерцает,        Красный, как пожар.        Душу он воспламеняет и       И дальше текст обрывался. Ни одна мысль для поистине красивого и подходящего сюда продолжения так и не пришла ему на ум. Это было одн из его старых, неудавшихся стихотворений. Скорее всего, когда-то оно было написано им как раз в этом парке, раз уж вновь оно попало ему в руки именно здесь.       Он повертел оригами ещё немного. Внизу, уже на другом крыле снова были строки какого-то стихотворения. Кажется, оно было про природу, но и для него тогда не нашлось ни привлекательного начала, ни подходящего завершения. Так что и оно тоже было лишь малым отрывком, не имеющим ничего большего.       Воспоминания и новые вопросы разом наполнили мысли. Взгляд вернулся к синеве чужих очей — по-прежнему они выражали негодование сказанными ранее словами Кадзухи. Но, по всей видимости, что-то его всё-таки зацепило. Он вновь протянул свою руку и журавлик тут же покинул ладони писателя. Хотя он вполне мог оставить его себе, назовясь обладателем своего творчества и сокрыв навеки доступ к нему от кого-то другого. И всё-таки, для него это были лишь неудачные работы, не заслуживающие особого внимания к себе. Таких у него дома было целое множество. Так не лучше ли было позволить ему попасть в руки того, кто способен заметить в этой выброшенной, нничего не стоящей ошибке, нечто большее и значимое, чем сам автор?       Да, пожалуй, что так.       Кадзуха всегда считал, что храм одинок. Что он слушает каждого, кто даже ненароком и лишь на мгновение забрёл на его территорию. Что каждое слово, произнесённое в этих стенах, он впитывает в себя и навеки там и оставляет. Что каждая ищущая душа найдёт здесь свой покой потому, что никто другой больше не способен дать его почувствовать. Этот храм хранит в себе одиночество множества людей. И если так подумать, встретились ли хоть несколько из них? Почему-то в этом он сомневался. Но в сей момент его посетила уже другая мысль, заставляющая большую убеждённость в одном развеяться, уступая место сомнениям и домыслам о другом.       Он бывал здесь столь часто лишь потому, что это чувство одиночество переполняло его слишком сильно, а держать всё накопившееся в себе сил просто не было. И всегда он думал, что кроме из с парком совместного одиночества здесь не могло быть ничего другого. Но сейчас он здесь. Видит свои собственноручно написанные стихи, читает их с рук другого человека, а не чувствует в печальной атмосфере тоскливых врат. И эти размышления что-то в нём пробудили.       – Могу ли я узнать, кто вы?       В ответ на очередной вопрос слов снова не последовало сразу. Теперь казалось, словно в нём оказались разочарованны, словно слишком глубокое значение для другого имели его слова. Возможно, даже более глубокое, чем для него самого.       – У меня нет желания разговаривать с человеком, что не способен заметить ценности своих собственных творений.       Выйти на контакт оказалось труднее, чем Каэдэхара мог предположить изначально. Он даже не совсем понимал, что точно значили эти слова — признания его, как хорошего писателя, или же недовольство сказанными им ранее словами. И всё же одно он чувствовал определённо. Сердце эти слова ранить сумели. И задуматься над ними уж было стало частью его дальнейших действий, но чужой голос лишил его возможности вновь погрузиться в себя, задав тему для уже совсем других размышлений.       – Расскажи мне 3 интересных вещи и, быть может, я сумею поменять собственное мнение.       Столь краткая формулировка оказалась не совсем понятной, ведь просьба была очень уж расплывчатой. Ни темы, ни чего-то более конкретного, за что можно было бы зацепиться. Хотелось уточнить. И Кадзуха действительно почти сделал это, но выражение чужого лица сбивало с толку окончательно. На него точно смотрели сейчас свысока. И это задевало особо сильно. Неужто пара слов способны вызвать столь сильное неуважение к человеку? Так что идея задать очередной вопрос была им отброшена.       Желая увидеть хотя бы часть души человека напротив, он лишь омрачил свою, по всей видимости, натянув образовавшуюся между ними эфемерную нить до такой хрупкой степени, что вот-вот она была готова оборваться и исчезнуть полностью, не оставив после и следа от себя.       Вместо вопросов он решил прибегнуть к тому же способу – посмотреть и увидеть. Заглянуть в чужие глаза и суметь разглядеть в их глубинах чужую душу, что даст ответ на каждый интересующий его последующий вопрос, не требуя для этого ни единого слова.       Целых три попытки. Этого было даже более, чем достаточно. Многие указывали ему на то, что собеседник он интересный. Стоило бы хотя бы сейчас поверить в это и отыскать то, что точно хорошо бы подошло.       С чего стоит начать? Было бы намного проще, будь у них что-то общее, о чём точно можно было бы завести тему. Но раз уж возможности узнать о чём-то таковом ему не предоставили, можно взять и другую идею. Город – это их общее.       То, что в сим небольшом городке судьба свела их двоих именно здесь — уже очень большая зацепка у идеальному варианту. Исторический факт о городе и какой-то достопримечательности? В детстве Кадзуха часто увлекался подобными темами, от того и знал о них много. И с ранних лет душа его лежала по большей части к самурайской культуре. Так что рассказать на эту тему было что. Единственный вопрос, ставящий знания под сомнения, заключался в том, точно ли что-то такое подойдёт и окажется интересным. Хотя, если приглядеться, человек напротив вполне себе мог показаться тем, кого нечто подобное хоть самую малость, но заинтересовать сумело бы.       Что ж, попытка первая.       – В 12 веке на мосту через реку Удзи, вдоль которой в последние года определённо часто ходит целое множество разных людей, произошёл конфлик между самураями клана Тайра и монархами клана Минамото. Сей конфликт времён войны Гэмпэй стал событием, сыгравшим значительную роль, что привела Японию к установлению первого сёгуната.       В те времена Удзи совсем не был тем уютным городком, каким мы видим его сейчас. Это был стратегический пункт между Киото и южными провинциями, так что неудивительно, что именно он стал основной целью. И в те времена мост, служащий сейчас главным достоинством города, был разрушен полностью, а битва проходила прямо в реке, среди его обломков. Это сражение считается символом конца аристократической эпохи и начала военного государства самураев. И сколько бы раз за всю историю этот мост не был разрушен, его всегда восстанавливали.       Весьма интересно, не так ли? Здорово удостоиться возможности самому лицезреть возрождение столь важной части культуры.       Окончив первую часть своего рассказа, его взор обратился к незнакомцу в желании увидеть там одобрение и хоть небольшой намёк на то, что заинтересовать собеседника удалось.       Не удалось. Глядя сейчас в чужое лицо, последние капельки воодушевлённости и интереса в нём иссякли, сменяясь полноценной скукой. Да, ему определённо стоило учесть то, что далеко не каждый окажется таким же большим фанатом истории и изучения культуры, как он сам.       – Какой необычный выбор темы. Вижу, особа предо мной весьма многогранная. Но не рассказывай мне что-то столь известное. Неужто я похож на того, кому совсем безразлична культура собственной страны? Эту историю я уже знаю. Так что не подходит.       В то время, пока Каэдэхара думал над тем, о чём можно было бы сказать дальше, незнакомец вновь начал уходить. Но на этот раз это уже не было тем, что можно расценить как сокрытие и побег. Совсем нет. Кадзуха особо ощущал в каждом шаге что-то влекущее за собой. — Приглашение. Его звали за собой немым молчанием. Похоже, что не всё было потеряно.       Быть может, стоило бы взять что-то более лёгкое? Не начинать так сразу с заумных фактов, давящих на разум, а вместо этого попробовать коснуться чужой души. Что могло бы оказаться достаточно приятным для такого человека, как он? Чтобы не оттолкнуть, но суметь приблизиться.       Удзи был городом чайных церемоний, а в чае писатель всегда находил своё успокоение. Каждый житель города или посетивший его однажды турист определённо пил здешний традиционный чай хоть раз. И не встречалось ещё тех, кто отзывался бы о нём особо негативно. Возможно, какие-нибудь не слишком качественные, дешёвые кофейни и могли приготовить то, что будет лишь издалека походить на чай и не запомниться своим вкусом, но вот Каэдэхара несомненно пил и всегда заваривал тот, что был особенно вкусным. И будь у него сейчас возможность, он бы даже приготовил для зацепившего его своими глубокими синими глазами человека самый лучший, какой только мог. Это уж точно казалось тем, что сумело бы вызвать расположение к своей особе.       Итак, попытка вторая.       – Что ж, в таком случае, любите ли вы чай? Если только вы не являетесь типом людей, предпочитающих кофе, весьма приятно столь часто находится в окружении атмосферы чайных церемоний и целебных трав. Пожалуй, это служит что прекрасным угощением, что средством для душевного покоя, который столь часто бывает особо нужным. Известно ли вам, как именно зародились в этом городе основы японских традиций, связанных с этим напитком?       Ещё в 14-15 веках здесь жил один монах, что часто посещал здешние страны и так же искал свой покой среди их стен. И в один день он решил посетить храм Косё-дзи, о котором, полагаю, вы слышали. Это место полюбилось ему особо сильно и там он впервые сформулировал идею «ваби» — красоты, простоты, скромности и внутренней тишины. Эта идея в итоге сумела стать целой философией чайного пути. Именно он и использовал для приготовления первого традиционного чая порошок матча, выращенный на склонах Удзи. До этого чай в Японии пили только как лекарство или признак роскоши, доступной далеко не каждому, а в этом городе он сумел стать путём созерцания и тишины — то, что после опытные мастера превратили в целое исскуство.       И таким образом известный дух «дзэн через чай» был рождён именно здесь, в маленьком тихом городе на реке.       – Нет, кофе я не пью. – Только и ответил нзнакомец, видно, задумавшись. То ли слова Кадзухи что-то в нём пробудили, заставив придти на ум какие-то мысли и приблизить того к большему прогрессу, то ли и эта попытка оказалась неудачной до такой степени, что его и вовсе не слушали, уступая место своим собственным размышлениям. – Это уже поинтересней. Что-то успокаивающее в чайных церемониях действительно есть. Не думаю, что сам город имеет какое-то большое значение, но да прелести и разнообразие чая я его ценю. Почему ты вообще так зациклен на том, чтобы связать речь именно с городом? Ты ведь можешь рассказать всё, что только вздумается.       Успех. Да, это определённо был он. Похоже, общего у них с незнакомцем всё-таки больше, чем могло показаться в начале. Он стал ещё чуть ближе к идеальному варианту рассказа, но так же получил и новую идею. Первая попытка потерпела крах, так как он совсем не имел ничего, за что можно было бы зацепиться. Вторая оказалась уже более удачливой, но так же в ней он затронул не тему разума, а тему души. Возжелал увидеть её часть и получил желаемый ответ. И от чего-то очень ему захотелось её продолжить. Не сменить, не отвлечься, а наоборот – вовлечь глубже. Даже если после этого он может навсегда потерять всякую возможность чужого уважения и нового разговора в один из туманных осенних вечеров.       – Разве вам не одиноко? – Эти слова привлекли к себе чужое внимание, но на сей раз Кадзуха не зацикливаться на этом так долго. Мыслей было так много, что поток речей преобладал над скоростью всего остального, и он продолжил. – Этот город такой маленький. С одной стороны, и рядом всё, и красив, и приятен, но с другой, душе здесь почему-то особенно тесно. Вокруг так много храмов. Кажется даже, что не каждый из них принадлежит людям и городу, а наоборот. Словно весь этот город и каждая его часть всецело принадлежат им. А храмы часто забывают. Строят новые, более привлекательные и большие, восстанавливают старые, что влекут своей историей. А такие как этот, маленькие и невзрачные, построенные неизвестно даже кем, просто теряются на фоне других. Но японские храмы известны тем, что в них вложена человеческая душа. Каждый храм впитывает в себя сперва душу своего создателя, а после чувства его посетителей, что наполняет его собственной жизнью.       Я весьма часто прихожу в это место. Уже давно отыскал его, и по сей день люблю. Здесь можно выразить все свои чувства, и навсегда оставить частичку своей души в здешних стенах. Пускай спустя время ты покинешь память людей, но здесь существование твоей души будет ещё долгим.       И за своим долгом монологом Каэдэхара уже совсем перестал замечать, о чём говорит. Точно знал, что о чувствах, что о храме. После перелёл к одиночеству и тоске, что хранил в себе то ли он, то ли это место, то ли вообще всё вокруг. О том, как жаль ему каждую душу, что нашла это место, и как впоследствии жаль и его. Ведь храм выслушивает каждого, а он сам обречён на вечную печаль до той поры, пока долгие столетия не уничтожат его, как храм, и не сделают частью окружающей природы, даруя наконец заслуженный покой.             И он был готов к тому, что от него устанут, перестанут слушать или потеряют интерес, уйдут. Но почему-то слушали его особое внимательно, вникая в каждое слово. Возможно, это вновь был анализ, а возможно, и понимание. Никогда ранее он не отличался своей разговорчтвостью и такие откровения всегда казались чем-то пугающим, но сейчас часть той тяжести, что так давила и была тяжёлым камнем на душе, кажется, поуменьшилась. Он говорил уже не с каменными стенами, не с немыми рыбками, а с человеком, что слышал и слушал.       Возможно, ему не стоило говорить сегодня ничего, но мысль об этом пришла значительно позже того, когда была использована третья попытка.       Незнакомец смотрел на Каэдэхару молча. После того, как тот окончил свою речь, опустил голову и так же как и сам Кадзуха в самом начале беседы, впал в особо глубокие размышления. На его лице даже можно было прочесть ряд эмоций, которые уже и не прятали так сильно. Вот и хмурость, видимо, от анализа собственного мнения, и что-то более безмятежное от отдачи чужим словам и просто прокручивания их в голове, и даже что-то печальное, способное ранить сердце, будь оно более заметным и ярким, тоже было.       – Весьма.. красиво. У тебя хорошо получилось передать эти чувства. Никогда прежде в голову мне подобного не приходило. Согласен с тем, что Удзи довольно унылый городок, но такая инерпретация довольно интересна. – Он остановился, вглядываясь в стоящие неподалёку врата храма. За время их разговора они успели обойти целый круг и в итоге вернулись к началу. Но вот в этой невидимой связи наоборот, что-то лишь разрасталось. – Одиночество. Да, и правда неприятная вещь. Люди ходят в храмы, чтоб сделать что-то или попросить о том, чтобы не чувствовать его. Но чтоб и сам храм. А я то думал, от чего же так паршиво в последние дни. – Уголки чужих губ слегка поднялись, приобретая подобие усмешки. – Больше похоже на глупость. Но и твоё мировоззрение имеет место быть. Признаю, оно меня заинтересовало. И всё же, я хожу сюда не поэтому. Просто недавно забрёл и приглянулась местность. Хотел сделать пару снимков.       – О, так вы всё-таки фотограф?       Каэдэхара вновь воодушевился и даже немного улыбнулся. То, что он так хотел узнать в самом начале, и ради чего пришлось проделать такой путь. Но он бы солгал, если бы сказал сейчас, что не благодарен такому нраву его собеседника, благодаря которому и состоялся сей разговор.       – Скорее просто любитель. – На лице незнакома так же появилась улбыка. Краткая, но и того момента хватило, чтобы отпечаться в памяти ярким снимком и остаться там чётким изображением.       Хотелось остаться здесь ещё, поговорить. Но только он успел придумать, что добавить к диалогу, как его тут же прервали, так и не дав начаться.       – Куникудзуши. Это моё имя. – Он заглянул в глаза Каэдэхары и в них точно была искренность. Казалось ведь даже, что такого он сегодня и не увидит, но так особенно приятно было сейчас смотреть в эти глаза. – Боюсь, писатель, я вынужден вас оставить. Быть может, дуновением ветра, судьба однажды сведёт нас вновь.       Как же необычно это звучало из его уст, но так же Кадзуха отметил и то, что строки красивые. Он бы точно взял их для какого-нибудь рассказа или хайку. Даже что-то такое удалось за сегодня услышать. Точно успех. И глядя в след отдалявшемуся силуэту, он испустил тихий вздох, следом прощаясь, но уже более тихо, не донося слов до ушей собеседника, оставляя и их лишь среди стен старого храма.       – До свидания, Куникудзуши.

***

      Время было поздним. Вечерние сумерки давно сменились тьмой густой ночи. И Каэдэхара Кадзуха, что потерял всякую надежду на возможность написать хоть что-нибудь вновь, сидел сейчас за своим столом в тишине позднего часа и слушал собственные мысли, выбирая лишь самые прекрасные из всего того множества, что находились среди них.       Карандаш выводил на листе бумаге плавные строки стихотворения. Но на сей раз были они не о красной листве осенних пожаров, а о лунном отблеске, красящим поверхность синего моря.       « Лунный свет отражается в морских глубинах.,       Яркий отблеск синего манит к себе.        Позволь услышать тебя вновь. »