inspiration for life

      Холод пробирал до последней клеточки. Пожалуй, он был слишком уж сильным для конца ноября. Каэдэхара не помнил, где он находился и зачем был здесь. Он даже не видел перед собой ничего, что могло бы послужить ему ориентиром в этом неизвестном для него месте. Его глаза были закрыты, а ресницы постепенно замерзали, покрываясь тонким слоем инея. Перед ним была темнота. А когда он решался открыть их, всё вокруг сменялось ослепительной яркостью белого цвета. Метель укрывала собою землю и будто бы поглощала всё пространство. Долго смотреть, держа глаза открытыми, он не мог. Снег, укрывающий в этой метели и самого Каэдэхару, ощущался слишком уж неприятной холодной влажностью при долгом наблюдении.              Он не слышал завываний ветра или щебетания птиц, не ощущал поблизости чьего-либо присутствия. Здесь он мог только чувствовать. Не окружающую среду, как обычно, а самого себя. И закрыв глаза, он всё больше и больше позволял снегопаду укрывать его и даже, как ему показалось, медленно и сам становился его частью. Ему не оставалось ничего, кроме как поддаться этой ситуации и просто ждать. Рано или поздно конец настанет. И не столь важно, будет он хорошим, или плохим.       – Каэдэхара.       На миг показалось, что его слух сумел почувствовать мелодию. Это не был привычный шёпот ветра, звавший его время от времени и служащий предупреждением о надвигающихся изменениях погоды и температуры. На этот раз звук, донёсшийся до слуха, был другим, не похожим ни на течение воды где-то неподалёку, ни на шелест листвы, звучащий над ним осенними вечерами, пока он, сидя у старого храма, придумывал новые хокку. Сей звук, казалось, даже не исходил из вне. Ему даже показалось, что он послышался в голове, что ему просто показалось. Но это что-то было весьма приятным       Кажется, это был голос.       – Каэдэхара.       Мелодия вновь зазвучала где-то в глубинах разума, обращая к себе в этот раз большее внимание и заставляя приоткрыть глаза.       Надежды на пришедшее спасение рассеялись, когда перед собой он вновь не увидел ничего, кроме бушующей и душащей его метели. Но он слышал. Звук не был рядом. Не имел источника. Он был слишком далёким, но тянущимся. И он точно чувствовал, что тянулся он именно к нему самому.       Быть может, то был зов духа. Ёкая, что наткнулся на заблудшего в метели странника и решил убедиться, жив ли он ещё. Либо наоборот, того духа, что и завёл его в это пространство, сбив с основного пути и заморозив внутренний ориентир, который мог бы помочь. А быть может, Кадзуха просто медленно начал терять рассудок, что было бы совсем не удивительно для него сейчас. И он был уже готовый принять эту мысль, как вдруг ощущение холода, которое до этого он практически не ощущал, то ли от его иллюзорности, то ли от его силы, от которой он и вовсе перестал ощущать какие-либо физические ощущения, вдруг сменился чем-то другим. Похоже, теплом. Оно ощущалась совсем невесомо, не во всём теле, не от внешнего источника внезапно появившегося и решившего согреть солнца, нет. Казалось, оно фиксировалось где-то в определённом месте. Такое не согреет занемевшее, почти замороженное от поглотившего его холода тело, но напомнит ему о жизни и правдивости собственного существования, зарождая в душе уже не пустоту, но постепенно развивающееся в ней спокойствие.       Он закрыл глаза и попытался сконцентрироваться на этом чувстве. Прислушался. Сначала к отголоскам уже затихшего голоса, что сейчас лишь заметал слоем белого снега следы своего недавнего существования. А потом и к самому себе. Тоже к голосу, но собственному, внутреннему. Тому, который был не слышен ушам, но прекрасно чувствовался, если его обладатель — ты сам. И, кажется, что-то важное он действительно сумел ощутить.       Когда он открыл глаза вновь, то он больше не видел перед собой скрывающей всё пространство метели. Кажется, теперь он был в совершенно другом месте. Деревянный пол, на котором он и находился, был совсем холодным. А чуть дальше были стены. Но не четыре, как в каждом закрытом помещении, а только три. Они были старыми, тоже сделанными из дерева. Четвёртой же стеной оказался пейзаж. Узкая тропинка, ведущая к большим традиционным воротам вдали. На пути виднелось одно небольшое каменное изделие. Судя по всему, это был традиционный для японских садов фонарь торо. А всё остальное пространство занимали деревья. Большие и безлистные от приближающихся холодов и зимней поры, но Кадзуха узнал из сразу. Клён.       Он больше не находился в пустом пространстве, поглощённом суровой метелью. Он был у его излюбленного старого храма на склоне горы Удзи, куда изначально пришёл для того, чтоб попытаться вновь отыскать своё вдохновение.       Вглядываясь в пейзаж, он глубоко вдохнул. Теперь он мог сделать это куда свободнее, и сердце его сразу принялось успокаиваться от недавнего кошмара. Хотя, как ему показалось, какая-то частичка в душе так и осталась незаполненной. То ли она сама до сих пор осталась там, полностью растворившаяся в снегу, то ли наоборот — частичка того пространства теперь занимала место в душе Каэдэхары. Но зацикливаться на этих мыслях не хотелось. Возможно, ему просто стоило немного отдохнуть и придти в себя. Во всяком случае, он оказался спасён. Не исчез.       – По-моему, не самое лучшее место для сна, писатель.       В моменте он вспомнил о чувстве тепла, внезапно появившемся совсем недавно и, по всей видимости, выведшем его из того же недавнего состояния. Сейчас ощутить этот контраст было куда легче. У его щеки была тёплая, небольшая пиала чая. Теперь его аромат наконец дошёл до обоняния Кадзухи.       Матча.       – В порядке хоть?       Повернув голову к источнику звука, Каэдэхара заметил перед собой человека. И он назвал бы его незнакомцем, если б взгляд не привлекли глаза. Они то уж точно были ему знакомы. Синие. Именно того цвета, в котором он какое-то время назад, кажется, просто затерялся. Быть может, не стоило сейчас продолжать в них вглядываться, однако после холодных, медленно лишающих всякой жизни объятий метели, он был бы лишь рад раствориться в них, уйдя на самое дно.       – Спасибо. – произнёс он тихо и потянулся к пиале с чаем, кою всё это время держала чужая рука. – Теперь да.

      Однако, дав положительный ответ так сразу, он точно не был уверен, действительно ли всё в порядке. Голоса своего он не узнал. Столь тихий, что вряд-ли слова вообще прозвучали, а не бесследно растворились, стоило им сорваться с уст.       Он ещё раз взглянул на стоявшего рядом человека. Но теперь он не был уверен даже в том, точно ли он его видит, точно ли он здесь.       Силуэт был едва различимым. То становится размытым и нечётким, то и вовсе медленно растворялся в пространстве, грозя исчезнуть полностью. Стереть существование этого момента из реальности и воспоминаний, но оставляя после себя навязчивое ощущение чего-то утраченного, о чём вспомнить уже не удалось бы. Придётся лишь вновь медленно погружаться в собственное ощущение потерянности и пустоты, всё больше и больше погружаясь в свой монотонный сон и забывая самого себя полностью, затеряв собственное имя где-то под толщами снега.       – Каэдэхара?       Нет, вряд-ли это то, что можно было отнести к категории чувств, называемых «порядком». Он видел его, видел прямо перед собой, но от чего-то совсем не мог ощутить. Он будто постепенно терял его, и с каждой секундой, кажется, всё больше. Был недалёк не только от исчезновения другого человека из виду, но и от исчезновения самого себя. При этом он бы исчез не на совсем, не в то самое «никуда», где могли бы стереть своё существование все исчезнувшие, а только от внешнего мира. Сам же он так и продолжил бы существовать где-то в подпространстве собственного сознания. Блуждать среди бесконечного леса пустых деревьев, с которых с каждым его вздохом будут опадать последние листья клёна, медленно подводя к полной потере и концу.       Он не знал, к концу чего, но точно чувствовал, что он наступит, если он так и не сможет найти выход.       Однако этот самый выход был слишком недосягаем, не виден. Очень хорошо спрятанный среди этой пустоши и недоступен. Так как же он должен был его отыскать, когда вокруг лишь одна густая метель, сквозь которую не пробраться? Как же он мог отыскать и найти правильный путь, когда и сам утопает, а каждый его шаг лишь глубже затягивает в свои снежные глубины?       Кажется, он запутался окончательно.       Он вновь постарался успокоиться, прислушаться. Он вновь не услышал ничего. Его не ждут. Больше не зовут. Теперь чужое присутствие казалось совсем уж незаметным.       Вернувшись в реальность и осмотревшись, чужой силуэт постепенно отдалялся, вновь уходя к воротам старого храма, к выходу. Хотя скорее, к полноценному уходу. Выходом это Каэдэхара назвать не мог. Не сейчас точно.       Рядом стояла пиала со всё ещё тёплым, но весьма быстро остывающим чаем, а недалеко от неё был чужой аккуратно сложенный шарф. Однако на нём уже был свой собственный. Этого было достаточно. Он не мог расценивать это как помощь, когда вместо того, чтобы успокоиться и вместе с тем успокоить этим другого человека, он просто взял чужое. Это выглядело скорее как простое сострадание, жалость. Но это было не тем. Не тем, что Каэдэхара так хотел и надеялся увидеть в чужих очах. Не то, чего он ждал.       Поднявшись на ноги, те оказались затёкшими от протяжительного, а быть может, даже долгого пребывания в одной и той же сидячей позе. Тяжело было сохранять равновесие. Не только телесное, но равновесие своих собственных чувств тоже. Сейчас он даже не мог сказать наверняка, точно ли причиной послужил холод и неудобство сна. Ведь в любой другой ситуации, это никогда не было для него большой помехой. Сейчас что-то просто было по другому.       – Подожди!       Вновь ощущение далёкости собственного голоса. Ранее Каэдэхара считал фразы о потере себя лишь метафорами, но сейчас это чувство ощущалось как-то слишком уж реально и сильно. Точно в буквальном смысле.       Тихий шёпот ветра всегда был ему хорошим приятелем. Чем-то их голоса даже были похожими. И, по всей видимости, тот и сейчас помог Кадзухе донести его тихие, неслышимые слова до нужного человека. Его всё же услышали, остановившись. Вряд-ли надолго. Вряд-ли не по случайности и без возможности уйти сейчас вновь ещё быстрее и дальше. Потому это было единственным, за что сейчас можно было ухватиться.       – Пройдёмся вдоль Удзи-гавы?

***

      Морской бриз всегда казался Кадзухе чем-то весьма приятным, пускай и далёким. В летнюю пору прогулки вдоль реки были частью общей рутины дней, что позволяли отдохнуть и успокоить тело и разум после долгого, порой выматывающего дня. Прохладен, лёгок, было в нём что-то успокаивающее, точно большое удовольствие для людей вроде Каэдэхары.       Наверное, и сейчас он выбрал именно это место по причине того, что посчитал необходимым отыскать что-то, способное привести к спокойствию. Апатичные, монотонные и, кажется, слишком уж холодные будни полностью вывели писателя из духовного равновесия. Он задумывался о причинах такого состояния, почему же оно бывает цикличным и даже после того, как отпустит, всё равно спустя какое-то время возвращается вновь. Но в такие периоды мысли были довольно тяготящим грузом. Думая о чём-то, сил на это будто бы уходило даже больше, чем на какие-либо действия. И по этой причине каждый раз он решал отложить эти размышления на другой раз, когда немного отдохнёт. Наверное, всё-таки стоило подумать ещё немного, пока работу ещё выполнял разум, а не пришедшие после таких размышлений не самые приятные чувства вроде усталости и пустоты.       Он не совсем понимал, от чего уставал больше. То ли от ни к чему не приводящих размышлений и чувстве обязанности продолжать заниматься писательством в любой из ситуаций, или от постоянной внутренней борьбы с самим же собой. И всё же, связаны эти вещи были точно. Так что правильным вариантом скорее был диссонанс между чувствами и мыслями, что, казалось бы, были абсолютно противоречивы друг другу и не имели возможности придти к гармонии. И старательное поддержание порядка в собственном доме совсем не помогало вернуть порядок в душе.       Даже сейчас он вновь ушёл в себя. Глядя на бушующие вдали волны, взгляд его был совсем нечётким. Волны то приближались, то отдалялись. Хотя по ощущениям больше было похоже на то, как если бы это сам Кадзуха постепенно поддавался их затягивающему на самое дно влиянию и оказывался у самой границы берега и реки, а после в страхе и осознании столь опасной близости тут же оказывался так далеко, как только мог. Мелкий снег сливался с белыми мушками, возникающими в поле зрения от протяжительного взгляда «в никуда». И так и не было до конца ясно, где же он сейчас находится. Здесь, у берега Удзи-гавы вместе со своим молчаливым спутником, что был столь тих, что точно казалось, мог исчезнуть в любой момент, а Каэдэхара и не заметил бы, или всё-таки где-то глубоко в себе, среди страшной холодной метели. Пожалуй, что-то одно в качестве варианта ответа правильным не оказалось бы, потому что ощущалось это состояние, как пограничное. Не самое приятное, и писатель действительно очень хотел бы от него пробудиться, оказавшись сейчас не где-то «там», а именно «здесь».       Что до спутника, то молчаливым он был и впрямь будто бы даже излишне. Всякий раз, когда чужой взгляд пытался ухватиться за черты чужого лица, отыскать какие-либо изменения или указатели на внутренние ощущения иль мысли другого человека, то находил он среди них лишь трудно читаемое выражение лица, то ли до ужасающего спокойное, то ли просто чрезмерно уставшее для выражения хоть чего-нибудь. И это вгоняло в ощущение небольшой тревоги. Ещё больше усиливало чувство отдалённости от происходящего сейчас рядом с ним и погружая в глубь чего-то далёкого. Каэдэхара, в очередной раз обратив взгляд к чужим очам, нашёл себя на мысли, что не только он сейчас потерян где-то очень далеко от сюда. Ему почему-то показалось, что его спутник сейчас тоже находится где-то глубоко в себе, где-то не здесь. Это пугало.       Глубокая синева воды была сейчас так близко, но ни один из них сейчас не мог её увидеть, почувствовать. Каждый был терзаемый чем-то своим, чем-то, известным только одному. И ни один, как бы ни хотел, выбраться и полноценно оказаться сейчас в действительности происходящего просто не мог.       Опавший с дерева жухлый кленовый лист привлёк внимание. Будто и сам чувствовал всё то, что тяготило писателя. Будто хотел помочь, но из-за своей малой сущности не мог сделать ничего, кроме как последним вздохом завершить свою былую жизнь, на последок всполыхнув своим некогда ярко алым цветом и поселяя в разуме новую мысль. Мысль с ответом. На мгновение Каэдэхара будто вспомнил сам себя, будто ощутил то самое спокойствие, что некогда было одним из самых близких ему чувств. Но мысль эта было мгновенной, слишком уж мимолётной. И уже в следующий миг дуновение холодного ветра унесло остатки осени вдаль, обрывая поток размышлений.       Теперь ему в голову пришла другая, более страшная мысль. Что, если он найдёт свой выход, сумеет вернуть себя в момент настоящего и покинуть беспокойный мир собственных тревог, но в этом самом моменте окажется лишь он сам? Что если кто-то другой так и останется там, далеко, не в силах найти свой выход?       От ветра синие волосы спутались и небрежно падали на чужое лицо, окончательно скрывая его от алых глаз. Хотя Каэдэхара был уверен, что и сам сейчас выглядел не лучше. Решив оставить свой с каждым мгновением всё больше и больше разрастающийся ком трудных мыслей, им было принято решение перестать думать хоть сейчас. Они здесь стоят уже весьма долго, а до сих пор так и не нашли подходящих слов.       – Я давно тебя не видел. – Сделав перед фразой один глубокий вдох, Кадзуха отметил, что небольшая прогулка и здешнее место и впрямь сумели оказать пускай небольшой, но положительный эффект и немного успокоить. Голос его звучал теперь вполне в привычной ему манере. – Ты не приходил к храму?       До этого момента Каэдэхара мог бы подумать, что не он один мог позабыть о том, что находится здесь вместе со спутником. Однако реакции вроде удивления или того, что можно было бы назвать возвращением в реальность из своих мыслей, на чужом лице не отразилось. Словно всё это время стоявший рядом действительно просто смотрел на воду, ожидая, пока писатель что-нибудь скажет.       – Зачем же мне было приходить туда, где я предпочёл бы отдохнуть в одиночестве, если это место на протяжении долгих дней лишало меня этой возможности присутствием беспокойного писателя, точно желавшего побеседовать?       Теперь лёгкое удивление отразилось уже на лице самого Кадзухи, но столь же быстро оно сменилось пониманием. Он не видел его, не встречал уже довольно долгое время. Ни разу тот синий оттенок, который он пытался отыскать глазами среди деревьев, не был ему виден. Но всё же ощущение присутствия, чего-то знакомого, но недосягаемого, отзывалось в душе и подтверждалось ощущениями самой природы. Точно ветер шептал ему чужое имя каждый раз, когда его обладатель оказывался рядом.       – Значит, ты всё-таки был там. – эта фраза ощутилась им как прояснение, но при этом казалось оно таким бесполезным, что даже обычно успокаивающее подтверждение догадок сейчас такого эффекта не оказало. – Но почему ты не подошёл?       Молчание. При этом Куникудзуши не выглядел так, будто думал над ответом и собирался озвучить его Кадзухе. Скорее пытался то ли объяснить ему что-то одним лишь взглядом, то ли выискивал ответ в нём самом. И, на удивление, получилось. Ведь чужих слов писателю и не понадобилось, он нашёл их сам.       – Ты не хотел меня видеть.       Не вопрос, ответ. Понятный и озвученный, нуждающийся лишь в подтверждении для того, чтоб полностью его прояснить. Но и с этим его спутник не торопился, предпочтя вместо этого ещё какое-то время поглядеть в чужие алые очи.       – Не хотел.       Кадзуха и не нашёл бы, что ответить. Мысли хаотично метались между событиями их прошлой встречи, и возвращались к этому самому мгновению, когда слова были озвучены.       – Но ты пришёл.       – А ты бы предпочёл остаться там и замёрзнуть под слоем снега? Вы, писатели, конечно люди драматичные, может тебе и по душе такая смерть, но храм не только твой. Мне бы ещё хотелось иметь возможность придти туда и насладиться спокойствием, без всяких несчастных происшествий.       Услышав описание ситуации от чужого лица, Каэдэхара и впрямь почувствовал оттенок разочарования. Как бы он ни ждал и не желал парой дней назад встречи по общему желанию, как-никак, здесь причиной были обстоятельства. И не успев ответить на услышанную им только что фразу, его тут прервали её дополнением.       – И, между прочим, это ты пошёл за мной. Я и сейчас не намеревался оставаться.       Пожалуй, слишком много напряжения и недосказанности поселили в душе писателя эти слова. Хотя, быть может, не только в его. Во всяком случае, ответа он найти не смог. Да и надобности в нём сейчас не видел. Он догадывался, и его догадки подтвердились. Всё остальное он и так в состоянии понять.       Спутник тоже, по всей видимости, свою речь закончил. Потому как спустя недолгий промежуток времени, пока сказанное обдумывалось, вновь отвёл свой взгляд к реке и плавным шагом направился дальше вдоль её берега. Каэдэхара, ещё какое-то время разглядывая чужой силуэт, всё-таки пошёл следом. В его мыслях по прежнему оставались слова, которые ему хотелось сказать. И не только сказать. Даже после сказанного, он не мог понять причин такого поведения. Ему показалось, что их первый разговор был вполне себе приятным. Так чем же он мог вызвать столь явное нежелание повторной встречи? Ощущение недопонимания приятным он не назвал бы точно. Даже больше, оно было одним из наиболее противнейших ему. Потому оставить всё сейчас он не собирался. Поравнявши свой шаг с чужим, он принялся размышлять над своей следующей фразой. Была ещё одна из многих интересующих его мыслей, которую он вполне мог озвучить сейчас.       – Когда я был в храме, то ещё находясь во сне, я слышал, как ко мне обращался чужой голос. При нашей прошлой встречи я так и не назвал тебе своей фамилии.       После чужих слов со стороны собеседника послышался усталых вздох. Поправив свою соломенную касу и рукава тёплого зимнего кимоно, он, на этот раз так и не взглянув на идущего рядом, ответил.       – Тебе не кажется, что ты озвучиваешь слишком уж много догадок, на которые и сам знаешь ответ?       – На то они и догадки, что наверняка уверенным в них я быть не могу. Мне бы хотелось услышать подтверждение от тебя.       – А если я не стану отвечать?       – Твоё дело. Но разве это что-то такое, на что есть причины не отвечать?       Некоторые из фраз своего нового знакомого писатель всё-таки понимал с трудом. Точнее, саму натуру и смысл сказанного своим спутником он понять мог, но причины ему были по прежнему не видны.       По всей видимости, отвечать ему действительно не собирались, так как после собственного вопроса идущий рядом замолчал. И всё-таки, выглядел он скорее размышляющим, нежели полностью незаинтересованным и отвлёкшимся от разговора, так что ничего нового Каэдэхара решил пока не говорить, тоже молча разглядывая то выражение чужого лица, то речную даль, то здания и улицы, мимо которых строился их маршрут.       – Знаешь, нетрудно ведь определить имя писателя, чьё имя мало того, что на каждой его книге вторым по размеру шрифтом выведено, так ещё и разбрасывающего листы со своими стихотворениями во время отдыха в храме.       Каэдэхара вновь вспомнил их первую встречу у храма и аккуратно сделанного из листа бумаги журавлика, на крыльях которого были строки его собственного стихотворения. Он ведь и правда довольно часто занимался писательством именно у храма. Совсем не удивительно, если окажется, что этот листок был не единственным, что случайно унёс от автора написанных на нём строк ветер. Хотя и столь известным, чтоб его можно было так легко узнать, он вовсе не был. Неужто этот человек уже знал его, как писателя? В таком случае, ему даже стало жаль, что поговорить с ним окажется довольно трудной возможностью.       – Каэдэхара.. Акахито? – Попытался уточнить Куникудзуши, чем тут же напомнил писателю о том, о чём он за последнее время без регулярности собственной писательской работы успел и позабыть.       – Кадзуха. – Услышав чужую догадку, на лице появилась лёгкая улыбка. Всё-таки и правда знает. – Каэдэхара Кадзуха.       – Вот как. Что ж, были мысли на счёт того, что это может быть писательским псевдонимом. Твоё настоящее имя и впрямь подходит тебе больше.       Остатки невесомого приятного чувства и лёгкой улыбки сошли с лица Каэдэхары, когда на ум пришла следующая мысль.       – А что на счёт тебя? Неужто наша прошлая встреча оставила столь неприятное впечатление обо мне?       Конечно, только-только зародившиеся в диалоге нотки приятной, даже лёгкой атмосферы, тут же развеялись, возвращаясь к недавнему, куда более ощутимому напряжению. Взгляд чужих синих глаз отыскал изучающий выражение его лица взгляд чужих, алых. И снова более долгая пауза перед ответом, чем могла бы быть.       – Не думаю, что могу ответить тебе так, чтобы ты понял.       – Разве так сложно сказать хоть что-нибудь? – Отчего-то чужие слова что-то внутри Каэдэхары задели, отдались в душе чем-то неприятным. Даже если бы он не понял всего, то он хотел хотя бы попытаться.       – Ты здесь писатель. Рассказывать – это по твоей части.       То, как легко от него отмахнулись и изменили тон диалога в тот момент, когда он так надеялся услышать что-то важное от другого человека, расстраивало. Он понимал, что, возможно, это и правда не то, о чём мог бы рассказать его спутник, не точ о чём хотел бы рассказать, но куда больше его утомляло отсутствие ответов и понимания на свои собственные вопросы.       Если рассказы – это по части писателя, то неужели он так и не услышит ничего из того, чего так хотел?       – Тогда покажи. – Каэдэхара остановился. Несмотря на внутреннее чувство лёгкой неуверенности, голос Каэдэхары звучал спокойно. Он не требовал, просто просил то, что ему, как он думал, точно могли бы дать. – Ты ведь фотограф? Значит можешь передать всё так, чтоб показать суть в запечатлённом образе. Раз не можешь рассказать, то попробуй показать.       Куникудзуши прошёл на пару шагов дальше, прежде чем тоже остановиться. Повернулся он медленно, задержавшись в молчаливом мгновении прозвучавшей с чужих уст просьбы. Взгляд его казался теперь ещё более тяжёлым, но отвести свой собственный Кадзуха сейчас не смел.       – А ты не видишь? Я ведь уже показываю тебе. И показываю даже больше, чем следовало бы. – Он приблизился на шаг ближе, разглядеть черты его лица теперь не составляло таких проблем, как когда он был где-то поодаль. И эти глубинно-синие глаза были устремлены во взгляд напротив. И действительно казалось, что видно в них если не всё, то очень многое. – Я показываю. И ты видишь.       Видел. Конечно, Кадзуха видел, порой даже чувствовал, какие чувства таятся в чужой душе и доносятся до него дуновением ветров, что смешали со своих холодным воздухом беспокойство чужой души. Чувствовал, видел, понимал душой. Но ему всё равно казалось, что что-то очень важное он упускает. Что как бы ни смотрел, а всё равно разглядеть не мог.       Слишком долгим их зрительный контакт не был. Куникудзуши отвернулся первым, вновь устремив свой взгляд к реке. Кадзуха последовал его примеру и какое-то время они молча думали каждый о своём. А прохладный воздух свидетельствовал о минувшем дневном времени и приближении вечера. Небо сегодня было полностью устлано серыми тучами, глядя на которые, совсем и не уверен будешь, есть ли за ними вообще солнце. Слишком уж тусклой была погода. Так и не определишь толком, где ясность светлого дня, а где приближающаяся вечерняя туманность. Но впрочем, таким сегодня можно было бы описать весь день. Чувства в душе Каэдэхары были точно такими же.       – В следующий раз мне следует ожидать тебя у самого края горы, пока будешь меня искать? Или у подножия?       Эти слова показались писателю слишком уж упрекающими, вот вновь, как и при первой же их встрече. Снова произвёл то впечатление, которое сам себе близким не считает, да ещё и ощущаемое столь неправильно.       – Нет. Если не хочешь, то докучать не буду. Просто тебе стоило сказать сразу. – Каэдэхара всё-таки вернул взгляд к чужому лицу, что беспристрастно наблюдало за плавным течением воды, что было в этой части реки. – Я не могу видеть всё.       После того, как эти слова были произнесены, чужой взгляд встретился с его глазами вновь. Этот раз, кажется, был последним. А читалось в нём снова какое-то недовольство. Будто вновь чужая речь его чем-то не устроила. Или как если бы ему было, что сказать в ответ, но он просто решил не озвучивать, оставить в себе. И Кадзуха бы точно понял, будь у него возможность посмотреть в эти глаза подольше. Но такой, конечно, не предоставилось. Да и почему-то ему казалось, что сколько бы он в них не вглядывался, каждый раз нужна была бы ещё одна дополнительная минутка, и каждый раз её не хватало бы. Так было и сейчас.       В последний раз окинув взглядом сначала Каэдэхару, а после и набережную, Куникудзуши, явно вымотанный сегодняшним днём, выдохнул и ответил лишь одной краткой фразой.       – Вот и хорошо.       Наблюдая за тем, как чужая фигура окинула его последним взглядом, а после развернулась с намерением уйти, писатель пересилил в себе желание сказать что-нибудь на прощание. Казалось, всё, что нужно, уже было сказано. И в качестве формального завершения подходящей фразы сейчас просто не нашлось. И в этот момент он ощутил, что и сам оказался измотан до невыносимого. Стоило бы и самому скорее отправиться домой.       Силуэт в шляпе скрылся где-то за переулками, ветер срывал и уносил своим порывом последнюю, ещё не опавшую с деревьев листву, а Каэдэхара Кадзуха наблюдал за спокойным течением реки, пытаясь отыскать среди своих чувств хоть небольшую часть такого же спокойствия.       Лишь мелкий снег постепенно начинал падать всё сильнее.